К вознесению

Два

Когда Герт умер, мама вела себя как прежде. Она словно скорее удивилась, чем расстроилась, ее чуть ли не заинтриговала эта перемена в мире: неожиданно просторные дом и сад, меньше еды на столе, смягченные запахи и цвета, новое ощущение от матраса, отсутствие звуков, к которым она привыкла, – например, почти нескончаемый поток народной музыки, струящийся из радио в кухню и сад. Мы с Хеленой оставались с ней сколько могли, но она этого и не хотела, и не просила. Наутро после похорон она пришла на кухню собранная для работы, а потом уехала на велосипеде, как и в любой другой день. Мы, ненужные, слонялись по дому, пили, перебирали вещи Герта, Хелена взяла на себя практическую сторону и созванивалась с юристами, а я металась между отвратительной, дешевой ностальгией – примеряла обувь Герта, доставала его свитера и думала, не надеть ли, – и слепой яростью при вспоминании обо всем худшем. Хелена о моих крайностях не спрашивала, и через три дня, когда Фенна убедила нас, что с ней все хорошо, и только когда Эрика пообещала регулярно ее навещать, мы оставили маму одну.

Хелена переехала, как только смогла, – сначала в Нью-Йорк, потом в Джакарту; а я оставалась ближе к дому, изучала морскую экологию и микробиологию в Роттердаме и в Институте Общества Макса Планка в Бремене. Унаследовав мамин математический дар, Хелена занялась финансовым правом, работала в ряде банков и страховых компаний. И это она открыла мне глаза на то, чего я не видела: если она пошла по стопам Фенны, то я продолжила труд Герта. Меня это потрясло – как сам факт наследования, так и то, что я его не замечала.

Я почти ничего не помню из детства, первые воспоминания начинаются лет с пяти-шести. Меня всегда пугают рассказы других людей о каких-то мелочах из младенчества; я и представить себе не могу, чтобы память или речь могли настолько приближаться к небытию. Говорить я начала поздно, близко к школьному возрасту, и Фенна тогда из-за меня волновалась. Я никогда не расспрашивала Хелену о ее первых воспоминаниях, но не удивилась бы, если бы ее опыт оказался полностью противоположным. Мы с Хеленой очень разные, нас разделяет гораздо больше, чем три года и два океана. Первое, что приходит в голову при мысли о ней, – это выражение лица, стоическое и одновременно невинное, рот, приоткрыт в виде маленькой «о». Представляю ее себе мультяшным олененком: маленькая, робкая, беззащитная. Это идеализированная картинка – свойственная мне, с моими неумением разбираться в людях и склонностью подменять наблюдения сантиментами, ведь Хелена намного сильнее, чем можно подумать. В детстве нас сблизила необходимость: не в силах разобраться, что с нами происходит, мы естественным образом обратились за помощью друг к другу – к тому единственному, кто мог понять. И вполне логично, что она сбежала, как только представилась возможность. Я ее никогда не винила.

Хотя худшее и обошло Хелену, она все равно страшно боялась отца. Она была очень умной, очень умелой. И отчего-то не казалась мишенью, жертвой – не знаю отчего. Это какой-то талант, умение. Она держалась спокойнее, она смирялась, а я возмущалась. Она не жаловалась и всегда смотрела в будущее, видела все своим внимательным взглядом под неловкой строгой челкой подростковых лет. Не уверена, что видела когда-нибудь, как она плачет; она обладает удивительным умением – встречать практически что угодно с внешним хладнокровием. Герту это нравилось, а я завидовала; мне тоже хотелось быть сдержанной и стойкой, как Хелена, которая просто отмахивалась от мира. Но у меня так никогда не получалось.

Все те ночи, когда Фенна массировала мне ноги, Хелена крепко спала. Это тоже дар, с которым она родилась и который сохранила до сих пор. Она любит поспать; я иногда с осуждением думаю, что сон ей к лицу потому, что она и в жизни все равно такая же. Но вообще-то со временем, когда мы переехали в новый дом, по-прежнему в Роттердаме, и у нас впервые появились свои комнаты, Хелена становилась все решительней и уверенней в себе. У нее изменился голос: стал ниже, громче, требовал с ней считаться. И опять же, я этому завидовала. Хелена обладала привилегиями младшего ребенка: она наблюдала за тем, что происходило со мной, и училась, выстраивала характер, чтобы защищаться. Я такой роскоши не имела. Я родилась первой; ничего не знала; могла быть только собой – болтать ногами, сидя на стуле, читать с открытым ртом. Хелена была реалисткой, бойцом, она выживала. Террор Герта, как это ни иронично, выковал из нее человека, способного его выдержать, и по этой причине она реже становилась его мишенью.

В детстве, когда у нас еще была общая комната – с двухэтажной кроватью, которую я обожала из-за ощущения закрытости от мира, уюта, единения, – мы, естественно, многим делились. У Хелены было преимущество в виде книг, что я прочитала, и недостаток в виде одежды, из которой я слишком быстро вырастала. Мы выдумывали игры, сочиняли вычурные истории, где героически выступали против безымянных врагов. У нас были игрушки, общий компьютер, но больше всего нам нравилось – и я уверена, как ни в чем другом, что это нравилось нам одинаково, – гулять на улице, в поле у нашего первого дома или в небольшом леске рядом с полем. Там мы проводили часы напролет: продирались через густой подлесок, прокладывая туннели своими телами, создавая закоулки там, где ничего не было, пока не приходили мы. Многие мои воспоминания об играх – немые; мы что-то делали, но не говорили ни слова. Тоже по-своему стратегия: без слов казалось, что время не проходит, а расширяется, а наше решение не говорить о Герте было среди прочего попыткой сделать его нереальным. Один-единственный раз, когда я заговорила с Хеленой о побоях, я об этом тут же пожалела: ее глаза так и умоляли замолчать. Как ради нее, так и ради меня; ничего хорошего из этого просто бы не вышло. С тех пор мы не только навсегда закрыли тему, но и сама Хелена, казалось, переписала для себя прошлое, силой воли заставила себя поверить, будто ничего такого с нами не происходило.

Наша ранняя близость нам не помогла – это очевидно. С возрастом мы отдалились друг от друга. Шаг упреждающий, тактический. Хелена рисковала стать слишком похожей на меня и превратиться в такую же мишень для отцовских издевательств. Ей пришлось стать сильнее. Только оттолкнув меня – пусть даже я при этом ничего не понимала и обижалась – и выкроив свое место в мире, она могла стать собой. По-другому не сказать: я ее только сдерживала, привлекала к ней насилие. Если бы она оставалась со мной, оставалась такой, как я, то я не сомневаюсь: досталось бы и ей.

За что я больше всего благодарна в жизни, так это за то, что Хелена не стала похожа на меня. Если хоть что-то и оправдывает все мое существование, то именно это. Я – отрицательный пример. Если я всю жизнь совершала ошибки, беспомощно и неосознанно притягивала к себе страдания, то оно того стоило, ведь все эти страдания я оттягивала от сестры. И, в конце концов сбежав, дальше она могла вести счастливую, комфортную и самостоятельную жизнь без меня.

Наш возраст вечно путали с самой юности – и это притом, что я на двенадцать сантиметров выше. Что бы я ни делала, как бы себя ни вела, меня всегда принимали за младшую сестру. Дело в чем-то мимолетном, неописуемом. Это аура, умение свободно жить в мире, которые невозможно подделать и которых у меня никогда не было. Хелена откуда-то просто знает свое место, знает, что имеет право находиться там, где находится. Это даже удивительно. При наших встречах – когда я навещаю ее в Индонезии и мы вместе плаваем на лодках, или когда она прилетает домой и мы сидим в барах – я всегда младшая, всегда ведомая. Дело даже не в том, кто сколько зарабатывает, – это что-то основополагающее. У моей сестры есть зрелость, взвешенная точка зрения, что для меня совершенно чуждо. Для меня мир не логичен и никогда не станет. Он намного интереснее.

С десяти лет мне разрешали плавать одной в реке Ньиве-Маас. Холодная вода пробирала до костей, успокаивала и помогала ни о чем не думать. Я входила в нее, ложилась на спину, закрывала глаза и просто плыла. Потом выбредала обратно на каменистый пляж, с синими и онемевшими от холода ногами. Заворачивалась в полотенце, вся дрожа, и усаживалась, положив подбородок на колени. Вытряхивала воду из ушей – и возвращался шум машин. Домой не тянуло, и я долго уговаривала себя подняться. Камни больно впивались в тонкую кожу стоп, и каждый раз, уходя с пляжа, я говорила себе, что надо всего-то положить эти самые камни в карманы, зайти в воду, и больше никогда не придется возвращаться домой.

Это была полезная фантазия; я могла жить дальше, потому что знала, что это можно прекратить в любой момент. Каждый раз я заплывала чуть дальше, и когда выходила на берег, камни врезались в ноги чуть сильнее. Однажды, в начале осени, я чувствовала себя особенно обреченно. Не видела никаких реалистичных способов спасения от жизни с Гертом и пребывала в постоянном ужасе. Надвигались грозовые тучи, пляж обезлюдел. Я ощутила опасный порыв, свободу отказаться от самосохранения – и шагнула в воду с перекошенным лицом. Вода обожгла, вспугнутая энергия заметалась по всему телу. Было ужасно холодно. Когда я вошла по плечи, начались судороги в груди, я наглоталась горькой воды, и пришло очень смутное, словно издалека, осознание, что я готова.

Я нырнула с открытыми глазами – так, словно бурилась к самому дну. Глубина там всего несколько метров, но казалось, будто я прорываюсь еще дальше, будто я в расщелине и заплываю на новую территорию, в собственную тайную пещеру. Я взбаламутила воду вокруг, но, остановившись, вдруг увидела все очень четко. Большие камни на речном дне, пестрящие червями, губками, моллюсками и лишайниками. За ними – клоки колышущихся зеленых и лиловых водорослей. И ни звука; не стучало от давления воды в ушах, не болтали несмолкающие голоса в голове. Я смотрела перед собой, замерев горизонтально под поверхностью, не двигаясь, чтобы не поднимать ил, и ни с того ни с сего осознала – внезапно, во всей полноте, – что все вокруг живое.

Ничто не отделяло меня от живого мира. Меня прижало к кишащей необъятности, каждый кубический миллиметр воды был под завязку набит жизнью. Организмами такими маленькими, что я их не видела, но каким-то образом чувствовала их присутствие, их близость. Я смотрела не сквозь воду на жизнь, я смотрела прямо в водяную жизнь – огромную лоскутную ткань, державшую мое тело, вливавшуюся в ноздри, уши, поры и щелочки кожи, вихрившуюся в волосах, входящую в те самые глаза, что за ней наблюдали. Казалось, что целые минуты – хотя в реальности, должно быть, всего секунды – я разглядывала совершенно другой мир, место, наполненное смыслом и сложностью; подобно неводу, я парила среди бесчисленного множества независимых организмов и цепляла этих неописуемых существ мелкими движениями и колебаниями тела.

Потрясенная, я вырвалась на поверхность, хватая ртом воздух, откашливаясь и отплевываясь, когда вода хлынула из меня. С каждым содроганием я невольно уходила под воду. Наконец собралась с силами и поискала глазами берег.

Но берег пропал. Над водой плыли густые белые облака. Я обернулась – но и там туман скрывал горизонт. Я не паниковала. Я почувствовала, как на плечи ложится тепло, ощутила спокойствие. И несколько секунд просто дрейфовала. Потом остановилась, вытрясла остатки воды из ушей и прислушалась к шуму машин. Снова погрузилась под воду и понеслась вперед. Меньше чем через минуту я уже выходила на берег.

Туман все сгущался, мне не удавалось найти вещи – я и собственные руки видела с трудом. Я осторожно прошла по гальке в одну сторону, вернулась и прошла в другую. Наконец отыскав свой сверток – полотенце, кроссовки с набитыми внутрь шерстяными носками и ключом от дома, джинсы, свитер и футболка, – я смотрела на него так, будто это чужие вещи, не мои. Собираясь, одеваясь, я чувствовала, что лишь теперь облекаюсь в личность, что была прозрачной до тех пор, пока не вошла в эту подготовленную форму, причем эта форма необязательно соответствовала той, кем – или чем – я являлась.

И только вытираясь и одеваясь, я снова поняла, как же холодно. Руки стали темно-красными, а костяшки пальцев отливали синим и ныли при надавливании, как будто ушибленные. Подошвы изношенных кроссовок давно растрескались от того, как много я ходила по одной и той же земле. Я посильнее сжала ключ, чтобы преодолеть тупую бесчувственность окоченевших ладоней. И держалась за это ощущение, дрожа от холода и думая о Хелене, о том, сколько надо ей рассказать.

Я наспех вытерла волосы, убедилась, что ничего не забыла, и побежала по камням к проему в длинной стене. Вылетела на тропинку, которая шла параллельно дороге. Я бежала как только могла, вырабатывая тепло, замечая, как по лицу хлещут влажные волосы, глядя, как по земле мелькают стопы, наслаждаясь движением и одновременно ощущая себя отдельно от него – будто находилась сразу в двух местах. Увидев в конце дороги дом, я остановилась, чтобы приготовиться. Надо было опять стать собой, принять прежнюю форму, понять, что говорить. Я побывала в каком-то диком и опасном краю, а теперь пришло время вернуться. И от этой мысли, об абсурдных ритуалах семейной жизни, снова начались судороги, но теперь уже от смеха – глубокого, вздымающего все внутри с такой силой, что я согнулась пополам прямо на обочине и уперлась руками в колени, чувствуя щемящее тепло каждого вдоха.

Три

Микроскоп словно спонтанно порождал существ, создавал жизнь там, где ее до этого не было. Они напоминали крошечные округлые осколки стекла, и если бы не двигались каждый сам по себе, то я бы приняла их за отражения в линзе. Получив этот подарок на одиннадцатый день рождения, я все больше увлекалась микроскопией. Научилась лучше видеть, расширять мир, уменьшая его, и заглядывать в самые маленькие щелочки. Глубже и глубже зарываясь в микромиры, я обнаруживала невообразимые вместилища пространства и времени. Эти существа были сложными, целеустремленными и по-своему прекрасными – тугие клубочки ДНК, окруженные жгутиками, помогающими им толкаться сквозь воду. Я в изумлении вглядывалась в овальное ядро амебы. Бактерии обладали разумом и волей; могли чувствовать, реагировали на раздражители, ощущали и понимали время. При таком увеличении я могла видеть и клетки, составляющие мое собственное тело.

Обычно я ничего этого не видела. Лишь при внимательном и осознанном изучении я разглядела то, что всегда находилось у меня под носом. Чем я и занималась в школе и дома. То время запомнилось мне как великий период видимости, когда мир ворвался в поле моего зрения. Оказалось, что воздух полнится жизнью – как и океаны, и реки. В ложке морской воды или в щепотке земли находятся миллиарды живых существ. Мы слепы к этому из необходимости, потому что иначе не смогли бы сдвинуться с места. Оно вокруг нас, между нами, на нашей поверхности и внутри. Покрывает наши тела, и мы высвобождаем целые потоки жизни, когда выдыхаем или говорим. Оно в каждой клетке кожи, в ресницах, что трепещут во сне. Оно адаптировалось ко всем аспектам нашего поведения; если животных затемнить, а микроорганизмы высветить, то в этих ярких перифериях можно увидеть наши призраки. Моими любимыми разновидностями были те, которые долго лежали в спячке и потом оживали, – как коловратки, найденные под ледяным покровом после двадцати четырех тысяч безжизненных лет. Способные выдержать практически любую стихию, они словно стирали грань между жизнью и смертью, опровергали понятие прямого, линейного времени, намекая на что-то скорее циклическое, повторяющееся.

Все школьные годы я изо всех сил старалась оставаться безликой, чему не помогал мой необычный рост. Каждое мое решение служило общей цели – быть менее заметной. Становясь все выше и выше, дома я научилась менять осанку так, чтобы казаться ниже. Мой рост был вызывающим, слишком громким, оскорблением моему отцу. Кто дал мне право так расти, занимать столь непропорционально много места в доме?

В подростковом возрасте рост наконец остановился, я перестала бросаться в глаза среди сверстников. После уроков я ходила в несколько клубов и оказалась среди других ребят с похожими интересами к лабораторным и полевым исследованиям. А уехав из дома в университет, с головой окунулась в учебу – и добилась успеха. Впервые в жизни я чувствовала себя непринужденно и уверенно в том, чем занималась. Хотя родители и сестра жили всего в паре километров, виделась я с ними редко. Наши отношения изменились, нам было друг с другом неловко, мы не знали, как сесть, когда встречались в ресторане. Даже Хелена смотрела на меня с любопытством, интересом, замечая резкие перемены.

При первой же возможности я выбрала специализацию «морские исследования». Я уже начала учить немецкий для защиты магистерской диссертации в Бремене. Результатом защиты стала шестинедельная работа на расстоянии трети Атлантического океана от Нидерландов – я собирала фитопланктон в горных озерах на Азорских островах. Подземная температура, удаленность и сравнительно чистый воздух из-за небольшого количества транспортных средств делали озера многообещающим местом для поиска необычных видов водорослей.

Я выходила каждое утро спозаранку, чтобы забраться повыше еще до восхода солнца. Я плавала и ныряла, собирая образцы, которые хранила в холодильнике в своей комнате в гостевом доме. Сначала это было рутиной, но еще до конца первой недели я поняла, что наслаждаюсь: чистый воздух, необычная геология, необходимость основывать все планы и передвижения на климате. Я скучала по этому времени в одиночестве, на природе, вдали от неосознанного, но непрерывного массового контакта в городе. Мне было двадцать три, я работала одна, мой португальский ограничивался простейшим лексиконом и дежурными фразами. Я жила у молодой семьи на большой вилле восемнадцатого века, в двадцати минутах езды от главного порта. Мне готовили завтрак и ужин; поначалу это смущало, я жестами объясняла, что могу сама о себе позаботиться, но под конец приняла и даже полюбила свое положение пассивного и по большей части молчаливого ребенка-переростка.

По вечерам перед сном я плавала в бухточке у гестхауса, ныряла и резвилась в белом тягучем прибое, наблюдала, как каждый вечер с убыванием луны звезды становятся ярче, забывалась и забывала все вокруг – небо, море, – дрейфовала, кувыркалась, погружалась в прохладную воду, а потом выходила, запыхавшись, на твердый песок и в задумчивости сидела на длинных плоских камнях. Представляла себе такую жизнь – в контакте с миром, как я это видела. Мечтала строить карьеру: я буду развивать свои исследования, я не буду стоять на месте, буду решительней и преданней делу, чем любой мой однокурсник. Это стало целью и приоритетом моей жизни – важнее семьи, отношений, важнее любых других видов знаний или достижений. Я буду трудиться на износ, находя счастье в работе.

Машин было мало, пустые дороги вились, будто игрушечные, петляли под дикими углами в крутых подъемах из деревень в горы. На уровне моря давила жара, ее облегчал только прохладный ветер, проникающий через искусственные коридоры. Я вспоминала отца и старый Роттердам, о котором он рассказывал: широкие улицы, проложенные на месте уничтоженного средневекового города, ветер, что теперь не попадает в центр, упираясь в огромные офисные высотки из стали и стекла. Корабли VOC ходили в Индийский океан старым маршрутом, двигаясь сперва на запад, подхваченные ветрами от Кабо-Верде и Азорских островов, а потом, следуя за течениями, – на юг и поворачивая на восток у мыса Доброй Надежды. Те же ветра сейчас неслись надо мной, разбиваясь о плоские белые здания и швыряя прибой на валуны.

Горные озера были так далеко и путь к ним был таким мучительным, что люди туда по большей части не заходили. На высоте тропинки, ведущие к кратерам, становились узкими и крутыми, и иногда приходилось спускаться при помощи веревок. Добиралась я туда вспотевшая, обгоревшая и запыхавшаяся, быстро разбивала лагерь – полотенце, воткнутый в землю зонтик, бутылка воды, рабочий комплект, – и забредала в изумрудно-зеленую воду. Собирала образцы с верхнего, среднего и нижнего уровней, складывала пробирки в охлажденные контейнеры, лежащие в рюкзаке. Позволяла себе ненадолго прилечь, обсыхая и набираясь сил перед долгим подъемом из кратера и последующей дорогой домой по горам.

На обратном пути я вдыхала серный запах гейзеров, наблюдала за белым паром, вьющимся к небу. Крестьяне запекали в них мясо, и туши пропитывались ароматом и ощущением обожженных скал. Деликатес для пассажиров круизных лайнеров, которые приплывали сюда на яхтах с островов побольше. Меня завораживали и тошнотворные запахи – гниения, плоти, – и сам вид обугленных шматов, когда их извлекали из расщелин. Я представляла себе, будто мясо было там всегда, горело под землей, а теперь его добывают и едят – своего рода ритуальное поедание божества. Мощные выбросы воды и пара напоминали о том, как появились эти острова: хаос лавы и огня, остывание, отвердение, рождение рельефа.

Однажды вечером я возвращалась в деревню, как тут распознала его – чувство, будто изменилось что-то неуловимое. Сначала я спутала его с собственным постоянным ощущением, что нахожусь не на своем месте; я испытывала некое отчуждение от окружающих – из-за незнания языка, непонимания контекста. Как обычно, я спустилась от озер около шести, чувствуя усталость, напряжение лодыжек, машинальные движения тела. Завидев гестхаус, я остановилась. Обычно закрытые к этому времени кафе работали; по улицам, как правило безлюдным, по двое и трое гуляли люди; из невидимых динамиков звучали голоса и музыка. Если я и увидела больше людей, чем всегда, если и ощутила сперва возбуждение и новые перспективы, то объяснила неправильно – удовлетворением после долгой и плодотворной работы, после приятного, даже волнующего спуска с гор. Думала, что изменилась не обстановка, а мое восприятие.

Но я все равно наслаждалась этим чувством, хотела его растянуть. Я устала и сильно проголодалась, так что решила перекусить веганским бургером в работавшей допоздна кафешке. Села за столик, сделала заказ. От моих заметок меня отвлек телевизор, висевший над барной стойкой. Показывали новости: трое человек стояли за трибуной, окруженные десятками микрофонов и камер. Я разглядела жирные буквы, бегущие внизу экрана: ООН, НАСА. Вздрогнув, я тут же потянулась за телефоном, но остановилась, вспомнив, что он разрядился, – впрочем, я его не заряжала нарочно. Если новость действительно важная, то скоро я и так узнаю.

Я быстро и жадно поела, выпила три бутылки пшеничного пива, потом вышла из кафе и прогулочным шагом направилась через центральную площадь к гестхаусу. И снова возникло ощущение новизны, уверенности, что не просто что-то изменилось, но что эта перемена выставлялась напоказ, проживалась вокруг меня. Я гадала, не приближается ли какой-нибудь местный праздник, и это первая, тихая стадия подготовки. Не было ни костюмов, ни лотков, да и на улицах, хотя и более оживленных, не собирались толпы. И все-таки я чувствовала, практически осязала, что происходит нечто новое. Остановившись, я попыталась понять, что же именно, но ничего не увидела. «Наслаждайся, – сказала я себе. – Так ли уж важно понимать смысл? Наслаждайся самим ощущением».

После теплого вечернего воздуха в полумраке прихожей гостевого дома встретила меня прохлада. Темные полки и шкафчики были сделаны из красного дерева с внутренних островов. В дверях я чуть не столкнулась с Изабеллой. Изабелла – темноволосая и миниатюрная, ненамного старше меня – улыбнулась, как обычно, и мы повторили свой дежурный диалог. Но в этот раз вместо того, чтобы пожелать мне boa noite[2], она стояла и улыбалась с каким-то ожиданием. Потом что-то сказала, но я не поняла. Я почувствовала бессилие из-за своего незнания языка – казалось, что я должна понимать эти слова, что они важны, но они все равно ничего для меня не значили. Я постаралась ответить теплой и извиняющейся улыбкой и в конце концов просто пожала плечами. А когда повернулась к лестнице темного дерева, Изабелла окликнула меня по имени с новой интонацией. Она опять улыбнулась, махнула в мою сторону, потом нарисовала пальцами в воздухе круг, показывая наверх. Я неопределенно кивнула и поднялась к себе.

Той ночью, когда мои веки уже отяжелели и я пошла затворить окна и откинуть одеяло на кровати, в памяти всплыла картинка с телеэкрана. Было в ней что-то странное. Не мельтешащие микрофоны или вспышки фотоаппаратов, а выражения на лицах ученых. Они улыбались. У старшего, стоявшего в центре, лицо раскраснелось, волосы растрепались. Видно, что обошлись без обычной трудоемкой подготовки к пресс-конференции. Царила атмосфера спонтанности и возбуждения – та же самая, которую ранее я заметила в деревне и в кафе, та же, с которой Изабелла встретила меня у лестницы, когда показывала на меня и на небо.

Все последние четыре дня я видела в море кашалотов. Появились туристы – узкие яхты с хребтами, образованными солнечными очками, телефонами и ярко-оранжевыми спасжилетами. Не смолкало жужжание дронов с камерами. Я возвращалась домой без сил, руки и ноги гудели после долгих крутых тропинок к озерам и обратно. Съедала большие миски пасты и запивала водой из кувшина со льдом и лаймом. По ночам в створках двухсот– и трехсотлетних зданий шептал ветер. У причала покачивались лодки. Раздавались всплески – возможно, опять из воды показался кашалот; без лунного света было не понять. В ночь перед рейсом я в последний раз осторожно прошла мимо скал, чтобы покачаться на черной, как нефть, воде, глядя вверх, на небесную необъятность.