К вознесению

– Он интересный. Ты скоро о нем услышишь. Лосось вылупляется из икры в таких вот ручьях, а потом мигрирует в океан. Когда же он готов к нересту, он преодолевает огромные расстояния, чтобы вернуться в родной ручей.

– В тот же самый?

– Да.

– Невероятно. – Меня поразил этот факт, но еще более странным было услышать его от Фенны.

– Да, – сказала она. – Но это не все. Спустя недели после нереста их тела размягчаются – и разлагаются. В том же самом ручье, насыщая при этом воду питательными веществами, чтобы ими кормился молодняк.

– Что-то вроде каннибализма?

– Пожалуй, в каком-то смысле. – Она улыбнулась. – Знаешь, не так-то просто быть родителем. Надеюсь, ты это понимаешь. Но я сейчас говорю не просто о семьях, детях; я говорю обо всех. Каждый человек – родитель. Вот что значит стареть – катастрофическая сенесценция[7]. Вот что значит умирать. Становиться родителем. Растворяться в ручье.

Дальше мы шли молча.

Хуже всего в побоях было подозрение, что Фенна могла бы их прекратить, но не прекращала. То, за что я цеплялась годами, единственное доказательство ее любви, – руки Фенны на моих больных костях по ночам, – на самом деле могло его только ненароком раззадоривать. Я мучила себя мыслями о безмолвном враче, который помогает истязателям, поддерживая в жертве жизнь и сознание. Это ужасно, это мазохизм, и я не могу в это поверить. Если забота Фенны и правда позволяла Герту избивать меня дольше, то это все равно не отменяет той любви, которую я чувствовала. Не может отменять. Фенна поддерживала меня, зная, что однажды я сбегу от отцовского насилия.

– Ты как?

Я подняла глаза и увидела, что в меня вглядывается Стефан.

– Нормально. Просто задумалась. Семья, знаешь.

– Если захочешь поговорить…

– Спасибо, – ответила я, выдавив улыбку. – Все хорошо.

Тянулись часы, наступила ночь, и, когда погас внешний свет «Индевора», проявилось небо – густо набитое тысячами, сотнями тысяч, миллионами звезд: словно широкая черная вуаль, из-за которой просвечивала стена сияния. Огромные расстояния над нами намекали на пропасть под нами; если звезды напоминали проколы во тьме, то расщелины вроде Атлантического кратера и Марианской впадины походили на такие же дыры в земной коре: свет далеких звезд и свет земной печи – противопоставленные признаки скрытого огня. Наверху и внизу таилось ослепительное сияние.

Двенадцать

В зале было около дюжины человек. Я посмотрела на время: 3:28 – почти все спали, а новости только-только пришли. Феликс вкратце их пересказал. Операторы каким-то чудом восстановили контакт с аппаратом, уже опустившимся на глубину в девять тысяч метров, преодолев границу между сумеречным и хадальным слоями. То, из-за чего пропала картинка, каким-то образом замедлило движение аппарата. Меньше получаса назад пришло новое изображение, и операторам пришлось пересмотреть свое понимание произошедшего. Если «Сцинтилла» еще снимает, то значит, объектив не разбит. Новая теория заключалась в том, что сбой электроники закоротил платы и прервал передачу данных на корабль.

– Но что могло повредить проводку? – спросила я.

– Не знаю – что-то ведь ударило аппарат?

– Но что?

– У тебя есть варианты получше?

Полученные наконец снимки оказались пустующими. Ни единого признака жизни. По крайней мере, жизни видимой; а ведь глубины должны кишеть микроскопическими облаками. Воцарилось разочарование из-за отсутствия визуальных подтверждений, что ниже хадальной зоны водятся позвоночные. Но, разглядывая четвертый снимок, я чувствовала далеко не разочарование. На стене аудитории плыли белые блоки – обломки карбонатных глыб, отколовшиеся от минеральных башен в глубинах источника. Мы продолжали наблюдать. В полной тишине одна картинка сменялась следующей.

– Это все, – объявил Стефан. – Боюсь, больше снимков нет. Но мы только что получили новые данные радара. Это сканирование, как вы помните, должно быть надежнее, потому что оно проводилось с большей глубины и с учетом характеристик воды, – показывает еще двести.

– Двести метров? Значит, мы почти на месте, достигли дна.

Снова странное ощущение, трепет и невесомость у меня в животе, покалывание в ладонях.

Стефан покачал головой.

– Не метров. Километров.

Было уже поздно, и на нас свалилось слишком много всего, чтобы теперь думать о сне. Двести километров – очевидная ошибка, но что могло ее вызвать? И какая там глубина на самом деле? Новость распространялась, появлялось все больше людей, из-за стен доносились шаги и голоса. Опустившийся за ночь туман откладывал рассвет. Снаружи все было безмолвным и серым. Мачта скрипела, палуба качалась. Со всех сторон картина выглядела одинаково: лишь ближайшая к борту вода, ни глубины, ни перспективы. Без солнца я не могла сориентироваться, нас будто окутала пелена. Наконец, сразу после семи, солнечные лучи начали выжигать дымку, постепенно раскрывая утро. Добавлялась деталь за деталью – творение становилось все более впечатляющим, – море расширялось, простиралось все дальше, пока наконец не соприкоснулось с небом на горизонте.

Я заварила кофе, разогрела закуски. Внутри «Индевор» сиял мягким, зыбким светом. Наполняя до краев кружки, раздавая горячие булочки, я собирала реакции на новость. Стефан и его операторы предполагали, что во время очередного сканирования глубины произошел дополнительный световой фидбэк. Из-за электрических неполадок аппарат выпустил больше света, чем планировалось, и вместо того, чтобы замерять время каждого светового эха, началась цепная реакция – каждое отражение прибавлялось к предыдущему. Поэтому мы увидели сумму множества световых сигналов, а не один, указывающий истинную глубину.

Вернувшись к работе, я поняла, что за однообразным и предсказуемым делом мне проще думается. Труд, хотя и урывочный, освобождал разум, и тот блуждал без направления, поднимая на поверхность новые впечатления и мысли. Я тут же принялась размышлять о магнитных полях. Выходит, аппарат видел галлюцинации, присылал данные о выдуманных глубинах. Конечно, впадина не может уходить под землю на двести километров. На данном этапе сканирование глубины – хоть сонаром, хоть радаром – только сбивало с толку. Аппарат способен показать бесконечную глубину, соизмеримую с петлей Вселенной. Но вот причина ошибки по-прежнему оставалась интересна. На большой глубине в Марианской впадине тоже наблюдалась необычная магнитная активность, и хотя для воздействия на такой аппарат активность должна быть немаленькой, это в принципе казалось возможным объяснением. На дне впадины обнажилась мантия, состоящая из расплавленных железа и никеля, которая создает магнитное поле планеты. Так ли глупо предполагать, что сам гидротермальный источник и вызвал магнитные помехи, запутал подлодку, закоротил ее платы?

Я задумалась о том, как мы впятером слегли после погружения: странный опыт в воде, температура, потеря аппетита и равновесия, тяжелое расстройство желудка, общая спутанность сознания. Стефан говорил о «хадальной лихорадке», которая наблюдается при первом приближении к подобным местам; сперва я решила, что это психологическое явление. Потом, сжимая живот, корчась и ворочаясь в постели, вспомнила об археях-экстремофилах, что обитают у нас в нижней части живота и родственны разновидностям, живущим в километрах под нами. Не могла ли магнитная волна – та же самая, что повредила аппарат, – повлиять и на организмы внутри нас? Не могли ли наши трепет и возбуждение отчасти быть результатом их взаимодействия с магнитным полем – и не потому ли мне так хотелось вернуться назад?

В иллюминаторы струился солнечный свет. Небо на востоке полосовалось красными, розовыми и пылающе-оранжевыми оттенками. Нас потянуло на палубу – наблюдать в тишине за расцветающим утром, любоваться огромностью вновь открытого горизонта. Небо было спокойным, волна – низкой, мгновение – невыносимо идеальным, невыносимо неподвижным.

Тринадцать

Тот период ощущался выпавшим из времени. Мы не видели суши неделями. Не видели огней других судов, следов самолетов в небе. Нас покинули даже крачки. «Индевор» покачивался на воде – в давящей жаре дня и во влажной, удушающей, иссиня-черной тьме ночи. Не верилось, что где-то продолжается обычная жизнь, что если проплыть в любом направлении, то увидишь здания, дороги, огромные шумные пространства, где люди живут своей жизнью.

Аппарат продолжал погружение, пусть и медленнее, чем прежде, и показывал глубину то в десять, то в одиннадцать тысяч метров. На двадцать седьмой день нашей экспедиции, во вторник, 11 июля, в 16:43, он достиг одиннадцати тысяч метров – уровня предполагаемой глубины Марианской впадины, на который еще не заходили никакие другие исследователи. Мы царапали дно мира. Эми объявила об этом притихшей, битком набитой аудитории и заслужила взрыв аплодисментов.

На этой глубине перед операторами вставала дилемма. Как Эми объясняла ранее, аппарат практически автономен. И хотя его действия нельзя контролировать, у него можно отключить автономное управление, чтобы поднять. Вопрос заключался в том, делать ли это сейчас или на тринадцати километрах – медленно вернуть аппарат и извлечь из него кладези данных, – или же позволить ему продолжать путь. Опуститься до тринадцати километров тоже не так-то просто: аппарату придется выдержать невероятное давление в тысячу сто атмосфер. Рассказывая об этом, Эми поморщилась, словно на себе испытывала чудовищную силу, медленно и неизбежно сжимающую «Сцинтиллу». Никто не знал наверняка, сколько еще выдержит аппарат; это, кроме прочего, и должно было выявить испытание. Догадки, конечно, имелись, но на то они и догадки. Поэтому Эми, ее команда и все остальные на корабле разрывались между желанием спасти миниатюрную подлодку – наше странствующее око, наш светоч, что кружился и медленно сминался в пучинах, – поднять на поверхность и наконец забрать образцы и искушением оставить ее внизу, чтобы она и дальше терпела вес океана, придавливающий все ниже, дальше, за пределы хадальной зоны.

В тот день я осознала, что давно не видела Стефана. Скорее всего, сидел взаперти в своей каюте, отгородившись от всех наушниками, и ломал голову над чем-нибудь техническим, но я почему-то волновалась за него, хотела от чего-то защитить. И скучала – по нему, по его маниакальной энергии, по его рвению. Скучала по нашим дискуссиям, которые мы вели в начале экспедиции, уже как будто целую жизнь назад. Из-за всего, что происходило, Стефан отдалялся все больше, сосредоточенный лишь на погружении аппарата. Я редко видела его одного и жалела об этом.

Когда он наконец вернулся и собрал нас в аудитории, он выглядел иначе: глаза горели, дыхание было тяжелое, узкая грудь вздымалась под все той же мешковатой оранжевой футболкой, в которой я его впервые встретила. Он хотел сообщить две новости. Первая – подводный аппарат прошел шестнадцать километров и тем самым доказал, что кратер под нами не просто глубже самого глубокого места на земной поверхности, а глубже его на целых четыре с половиной километра. В этот раз аплодисментов не было – только ошарашенное молчание, слезы, а затем взрыв повторяющихся возгласов: «О боже, о боже!» Но Эми внимательно смотрела на Стефана, ожидая второй новости. Он же отвернулся от нее, не в силах взглянуть в глаза.

– Все кончено, – произнес он наконец. – Мы его потеряли, аппарата больше нет. Семнадцать тысяч двести. Контакт потерян.

Четырнадцать

Во тьме над нами ходили штормы. Даже в каютах чувствовалось электричество, напряжение, духота, сверкающие вокруг нас безмолвные завесы. На освещаемой вспышками воде мелькали силуэты – темные фигуры, мороки, порожденные штормом. Молнии не отставали, преследовали нас, окружали светом, даже когда течение отнесло корабль на несколько сотен метров, обратно к краю кратера.

Данные о давлении и температуре мы получили с шестнадцатикилометровой глубины, но образцы воды и минералов – только с одиннадцати километров, с последней точки подъема «Сцинтиллы». Это вызывало странную смесь чувств: гордость, возбуждение, эйфорию из-за образцов, взятых в области, прежде недоступной человеку, – но и глубокое, мучительное сожаление о том, что мы не смогли поднять ничего еще ниже. Самое основание кратера оставалось вне досягаемости, но и так близко, что я все еще чувствовала его эффект: продолжительные головные боли, сны о бесконечном падении, регулярная потеря равновесия на палубе. Я не знала, вернемся ли мы еще сюда, позволят ли ресурсы – или «Индевор» останется единственной подобной миссией. Может, придется годами дожидаться прогресса в проектировании глубоководных аппаратов. Может, мы так никогда и не узнаем, что находится внизу – какая глубина, что на ней живет, если живет. В голове не укладывалось, что никто и никогда не сумеет открыть больше, чем сделали мы. Если возможный исход любой следующей миссии – утрата очередного оборудования на миллиард долларов, то кто ее одобрит?

Пока мы продолжали документировать события предыдущих недель, Стефан объявил, что через двое суток «Индевор» развернется и начнет долгий путь обратно в порт. Хотя это и было неизбежно, новость поразила меня до глубины души. Я была к этому не готова – не готова уходить. Меня мучило ужасное чувство упущенной возможности, несправедливости – и уже начиналась дешевая сентиментальная ностальгия по нашим достижениям в начале миссии, когда казалось, что открытиям не будет конца, что откровения не перестанут удивлять. Феликс старался меня утешить за его джином с соком, который мы смешивали тайком. Он сказал, что это не конец, а только начало следующей стадии – наземной части миссии, где, получив глубоководные образцы, специализированные лаборатории наконец их проанализируют и поймут, что в них заключено.

– Но мы-то этого уже не увидим, да? – возразила я. – Все, что мы собрали, у нас отнимут. Мы больше никогда и ничего не увидим.

С крохами, принесенными из субхадальной зоны, обращались со всем почтением, какого заслуживают чужеродные формы жизни. При каждом глубоководном подъеме соблюдался строжайший протокол безопасности. Расчищали всю верхнюю палубу, аппарат поднимали с помощью ДУМ. Образцы – опять же удаленно – помещали в герметичный контейнер, а сам аппарат после тщательного визуального осмотра отправляли обратно в воду для нового погружения.

Даже когда герметичные контейнеры переправят на сушу, они прождут в карантине не меньше девяти месяцев. Никто не мог мне ответить, когда их откроют, какая лаборатория их получит. Феликс советовал не принимать это близко к сердцу, он сомневался, что Стефан сам знает, куда отправятся образцы. Было непонятно, кому они на самом деле принадлежат – что бы в них ни было. Вроде бы очевидно, что продолжать работу с ними должны Стефан, Карлссон и Эми, но даже Эми не имела права голоса. «Я инженер, – сказала она. – Я не изучаю экстремофилов. Этим занимаешься ты».

На следующий день я проснулась пораньше, чувствуя себя сильнее – и испытывая почти необоримое желание вернуться в воду. Это мог оказаться мой последний шанс нырнуть. Вопреки указаниям Стефана, меня тянуло назад. Я думала, никто не заметил, как я крадусь тайком впотьмах, но тут как гром среди ясного неба раздался властный голос Эми. Она вырвала маску из моих рук.

– Ты хоть понимаешь, как рискуешь? – строго спросила она. Я не могла отвести взгляд от ее глаз. – Ты же слышала Стефана: пока мы не узнаем точно, что случилось, там опасно. Ты подвергаешь себя опасности. Хотя, Ли, если честно, меня даже не это волнует. Если там пропадешь ты, тебя отправятся искать, и тем самым ты подвергнешь опасности других.

Пристыженная, я вернулась в каюту. Я хотела продолжать, я не могла так просто уйти, и неважно, попаду я потом в лабораторию или нет. Но выбора не оставалось. Вынужденное возвращение зависело не только от поломки подводного аппарата: у нас кончались топливо и провизия. Всего через тридцать четыре дня экспедиции, что казалось странным. «Индевор» – сравнительно большое судно; я сама работала на кухне и видела двадцатитрехкилограммовые мешки с рисом и холодильную камеру, набитую тушами. Но часть продуктов испортилась из-за неполадок в электрике, сбившей настройки холодильника. А незначительная поломка двигателя, как выяснилось, регулярно приводила к утечке топлива; при этом программа, которая должна была поднимать тревогу, ничего не замечала. Топлива хватило бы еще на дни, даже на недели, особенно если учесть, что на стоянке мы расходовали минимум, но капитан непреклонно твердил, что не допустит этого, что по нерушимому протоколу всегда должен иметься запас топлива на крайний случай.

В последний вечер перед разворотом мы все снова стояли на палубе, как и тридцать пять дней назад, когда готовились пересечь черту. Разница была в том, что теперь никто не оделся официально, а алкоголь лился рекой. Под сумеречным небом мы кружили по кораблю. «Время пронеслось так быстро» и все такое – да, так оно и есть. «Что за невероятное приключение, как нам повезло в нем поучаствовать!» И неизбежно – чем больше пили вина, тем чаще даже самые молодые задавались вопросом: доведется ли нам еще поучаствовать в чем-нибудь подобном?

Было уже темно, и, как в тот раз, когда мы впервые встали над расщелиной, поднялся ветер. Я чуть не подскочила из-за громкого корабельного гудка и расплескала вино из бокала. Значит, мы готовы отплывать, но почему-то – я сверилась с часами в телефоне – на восемьдесят минут раньше. Гудок прозвучал вновь – трижды. Я огляделась, однако увидела лишь те же недоуменные выражения. Я направилась на противоположный борт. Проходя мимо носа, вдруг заметила проблеск – кто-то посветил на меня фонарем? Но, судя по ощущению, свет шел с другой стороны – из-под воды.

Над перилами склонился и кричал человек. Карлссон показывал на черную воду.

– Что там? – спросила я. И тут же увидела сама – слабое свечение метрах в ста. Лужа яркой воды среди тьмы.

К нам уже спешили другие.

– Там какая-то лодка! – крикнул кто-то.

– Это не лодка, – ответил Карлссон.

«Вот оно, – подумала я, – наконец, то скрытое, та музыка за непроницаемыми дверями. Массовая электрическая активность в воде, свечение жизни, то самое, что мешало сонару и радару, уничтожило подлодку, сократило запасы продовольствия и повредило сигнализацию топливного датчика. То самое, что ослабило нас и влекло обратно в воду, снова и снова. Вот оно», – думала я. И ошибалась.

Пятнадцать

Экипаж приступил к немедленному извлечению. «Индевор» сиял всеми огнями, пока мы готовили «Зодиаки» и выясняли, кто из нас еще в состоянии плыть. Во всеобщем замешательстве я смогла без чужих возражений натянуть гидрокостюм, и через считаные минуты после того, как Карлссон заметил наш аппарат, одиннадцать человек спустились на воду.

Свет был непостоянным, угасал и загорался, словно передавая азбукой Морзе осмысленное послание. Приблизившись, мы заглушили двигатель «Зодиака» и обошли сияние по кругу. Эми приготовила ДУМ, а остальные достали длинные металлические инструменты. Мы сидели в костюмах – не для защиты от заразы, а чтобы показать: если придется, то мы, несмотря на все риски, отправимся в воду. Через несколько минут возни Эми наконец подняла на палубу бесформенные фрагменты – скомканные пластмассу и стеклопластик с лампочкой внутри.

Значит, это не весь аппарат, как мы предполагали, а только освещение. Отделяемый прожектор, который чудесным образом продолжал светить, даже столкнувшись с жаром, о чьей силе говорил оплавившийся корпус. Мы доставили прожектор на корабль, почти не соблюдая карантинный протокол. Зону разгрузки накрыли толстым брезентом, прожектор положили на него, потом завернули, как и брезент, после чего палубу обработали отбеливателем. В это время я уже вернулась на один из четырех «Зодиаков», которые отправились прочесать окрестности. Прожекторы сияли с обоих бортов корабля, отбрасывая резкий лунный свет на полуночную воду, чем только усиливали ощущение шока и нереальности происходящего. Какая странная это была ночь – пять часов в лодке, громкий гул генератора за спиной, почти белая в ярком свете вода.

– Стоп! – раздался голос. – Назад, кажется, я что-то вижу.

Но это была ложная тревога. И теперь корабль ускользал от нас, свет почти рассеялся, видимость приближалась к нулевой.

Второй смене повезло больше. К девяти утра мы подняли еще шесть фрагментов аппарата. Каждый раз это происходило мучительно медленно: команда извещала Эми, оставшуюся на борту, она готовила ДУМ, которую затем доставлял на место другой «Зодиак». После – аккуратный подъем, герметизация и тщательная очистка палубы. К утру мы спасли семь частей, сфотографировали каждую со всех сторон, и Эми уже могла сделать предварительные выводы. На всех обломках имелись следы воздействия высокой температуры – внешние поверхности обуглились, пошли волдырями, расплавились. По мнению Эми, это не результат «внутренней поломки» – источник жара находился снаружи. И она, хотя и не советовала делать скоропалительных выводов, сама же признавала: возможно, «Сцинтилла» достигла истинного дна впадины и сгорела в подводной печи. Эми в возбуждении разглядывала фотографии измочаленных обломков, словно радовалась, что после такого испытания от устройства, которое они построили, все-таки осталось хоть что-то.

До сих пор мы находили только внешние фрагменты, за исключением лампочки. А хотели бы найти герметичные компоненты из внутренней камеры. Они проектировались так, чтобы пережить любую катастрофу; в теории они могли всплыть в любой момент, и каждый – с новыми сокровищами: данными о точной глубине, графиками давления и температуры, образцами воды и даже донных скал. Мы установили бы глубину кратера и что там живет. Но это уже казалось маловероятным. Прошел почти целый день с тех пор, как мы выловили прожектор, и капитан твердо заявил: что бы еще ни случилось, скоро он даст команду отплывать.

С момента находки я почти не сомкнула глаз – как и все остальные. Двери кают стояли нараспашку, люди забивались в уголки, чтобы час-другой подремать, и потом возвращались к поискам. Внутри витал запах горелого кофе, а на палубе – чистящих средств, соли и пота. Я заснула, положив голову Эми на плечо, и проснулась под ее улыбку. Было такое чувство, что линейное время снова сошло с рельс, что наш опыт расширяется и охватывает больше, чем казалось возможным. Свет зари, переливающийся из-за горизонта. Невероятный звездный простор. Восторженные комментарии Эми о фотографиях расплавленного стеклопластика и металла. Я посмотрела на Стефана, неподдельно счастливого, и поняла, что он думает о том же, о чем и я: где-то на одном из компонентов могут найтись признаки новой формы жизни, организма, который расскажет нам больше о том, как все началось.

Я не хотела уезжать, я хотела остаться здесь навсегда, искать, пока была надежда. Всего чуть больше пяти недель – а я уже забыла, как выглядит суша. Весь день мы не ели, постились, чтобы закатить последний пир вечером, перед гудком. Наконец мы приняли душ, смыв следы многих часов поиска, поели, выпили и вышли вместе на палубу под рев гудка и двигателей. Когда мы отчалили, я не могла отвести от кратера взгляд, уставившись на воду, вспененную нашим движением. И ждала, ждала, когда все-таки покажется тот самый, главный обломок.

Шестнадцать

Не было какого-то конкретного момента, когда мы заметили, что Стефан пропал. Это одна из особенностей корабля – он засасывал людей и прятал их в недрах на несколько дней кряду. Для такого ограниченного пространства – пять палуб, пятьдесят семь метров в длину – было удивительно много мест, где можно спрятаться, поэтому никто и не забеспокоился о наверняка временном отсутствии Стефана, когда мы отчалили от источника, пересекли его периметр второй раз и начали путь к порту.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

От англ. endeavour – стремление. – Здесь и далее прим. ред.

2

Спокойной ночи (португ.).

3

ДУМ – дистанционно-управляемые машины.

4

Панспермия – гипотеза о том, что живые организмы или их зародыши были занесены на Землю через космическое пространство (с метеоритами, астероидами, кометами либо с космическими аппаратами).

5

Фотическая зона – освещаемая солнцем верхняя толща воды, в которой происходит фотосинтез.

6