К вознесению

Сидя у окна, выходящего на летное поле, я услышала оповещение телефона, подключившегося к вайфаю аэропорта, и зашла в интернет. Новость всюду была главной. Подробности еще ожидались, а первое сообщение звучало кратко: инженеры НАСА совершили радикальный прорыв в проектировании двигателей. По слухам, теперь космический корабль сможет развивать скорость, превышающую прежнюю в десять тысяч раз. Пока ученый совет говорил лишь о том, что в следующие годы начнется «масштабное внедрение» технологий. Исследователи готовили крупные испытания, но это уже называли одним из важнейших инженерных открытий в истории. Конкретики не было, но речь явно шла о каком-нибудь ядерном двигателе. Неужели наконец-то открыли безопасный термоядерный синтез?

В ожидании вылета я читала письмо за письмом, статью за статьей. Хавьер писал, что не назвал бы это мистификацией, но результаты так называемого прорыва мы увидим только через годы, так что в этом смысле не произошло ничего важного. Лучше сохранять скепсис: все это может оказаться красивым пиаром, чрезмерной волной хороших новостей после всего, что творилось в последние годы.

Реакция других граничила с фанатичным восторгом. Не из-за самого прорыва, а из-за того, к чему он способен привести в будущем, из-за связанных с ним прогресса и возможных применений. Чувствовался потенциал для творческого взрыва – одна-единственная ключевая перемена могла породить целые новые отрасли.

Общее мнение находилось где-то посередине и выглядело как осторожный оптимизм из серии «поживем – увидим». Деталей так и не последовало. По словам ученых, все это только на этапе планирования. И все равно я не могла не воспрянуть духом, не заразиться чувством надежды, возможности, откровения. Ведь самое волнующее – это неизвестность: никто не представлял, что случится дальше. Может, скептики и окажутся правы – исследование застопорится или последствия будут не такими уж масштабными, как хотелось бы, – но пока этого никто не знал. «А вот что нам действительно дали, – думала я, – это то, в чем мы все особенно нуждались: надежду».

Четыре

В начале последнего года докторантуры я вылетела на карибское побережье Южной Америки. Научрук устроил меня подсобной рабочей на научно-экспедиционное судно, которое отправлялось на юго-восток через Атлантический океан. Точную цель экспедиции я не знала, но рвалась получить опыт работы на борту, а других вариантов не предвиделось. В ожидании новостей об отплытии корабля я провела три дня в старом городе, окруженном крепостными стенами. Рейс был рассчитан на один-два месяца. Я снова и снова бродила по городу, по спирали от старинного центра, разглядывала огромные неприступные двери, длинные тени, вычурные соборы, провонявшие прогнившим водопроводом. Подтверждение в конце концов пришло, когда я уже устала надеяться: «Индевор» отбывал на следующее утро из глубоководной гавани, что в двадцати километрах от крепостных стен.

Во время отправления небо было чистым, ветра не ощущалось, укрепления города быстро пропали из виду; после продолжительной демонстрации правил эвакуации, которую провели двое матросов из русского экипажа, меня проводили в каюту – низкую и длинную коробку с железными койками, установленными вдоль стен. Она располагалась всего в паре метров над ватерлинией, иллюминатор был наглухо задраен и закрашен. Я перебросилась парой слов с соседями – такими же молодыми учеными, – сложила вещи в отведенные мне выдвижные ящики, заперла, чтобы ничего не выпало, и направилась на кухню. Нам предстояло чередовать кухонное, постирочное и «мокрое» дежурства – то есть помогать с подготовкой к ежедневным погружениям, – и хотя условное расписание уже существовало, оно могло меняться в любой момент.

«Индевор» – пятипалубное судно длиной около шестидесяти метров, серовато-белого цвета, с открытой ярко-зеленой палубой. Коридоры – длинные и тесные, все внутренности – однообразные и запутанные: стены с рядами дверей, за которыми прячутся одинаковые каюты; лестницы и массивные белые стальные двери выводят на морской воздух.

Первые дни были длинными, скучными, сложными. Не только из-за работы, но и из-за привыкания к кораблю – к шатким полу и стенам, особенно коварным, когда разносишь еду и напитки. Перед каждым шагом надо было подумать, посмотреть под ноги, окинуть взглядом других пассажиров. Я постоянно сохраняла бдительность и скепсис, а это оказалось очень утомительным. К моменту вечерней уборки я совершенно выбивалась из сил и мечтала вернуться в каюту и отключиться. Свободного времени у меня не было. Вдобавок давило то, что я никого не знала, но при этом постоянно контактировала со множеством людей, когда разносила еду или убиралась. В первый день на кухне мне помогал Феликс, один из соседей по каюте, – на десять сантиметров ниже меня, в неизменной красной кепке, – но в остальном у меня не случалось разговоров длиннее пары фраз.

На четвертый день я наконец смогла поработать на палубе с ныряльщиками: проверяла акваланги, карты памяти, костюмы, в нескольких спусках отмечала время погружения и возвращения. Хотя я была рада вернуться на свежий воздух, меня раздражала необходимость готовиться к погружению, которое предстояло совершать не мне. Я сидела на корточках, пока на меня рушилась волна, соленая вода саднила горло. На горизонте виднелись необитаемые атоллы. Но настоящий интерес, собственно цель погружений, представляли подводные рифы.

Дайверы погружались на восемнадцать – тридцать метров, до пределов возможного. Когда я встречала и проверяла состояние каждого всплывавшего аквалангиста, они кивали в ответ с остекленевшими взглядами. Лежа в костюмах на палубе, они выглядели безымянными, безличными, непохожими на людей. Вообще-то я ни разу не слышала, чтобы они говорили. Забавно думать, что я улыбалась этим людям в коридорах или подавала тарелки в столовой, и узнавание было односторонним. Даже глядя им в глаза, я не могла сопоставить их с лицами, которые видела на корабле; они оставались загадочными, будто выползли из воды и каждый вечер возвращались туда.

Мы провели пять долгих дней и ночей у рифа Сан-Андреас. Я отвечала за безопасное извлечение карт памяти и загрузку видео на сервер. Дайверы работали неустанно, уходили под воду в сумерках с налобными лампами и фонарями, спали пару часов и снова ныряли в не успевших просохнуть костюмах. На горизонте мелькали гигантские акулы; огромные китовые акулы медленно и скорбно кружили внизу. Лучшее из необработанного материала показывали после ужина на экране в кинозале, оставляли зацикленным на ночь, и без звука и сюжета видео поражало еще сильнее – сцены, сами по себе: внезапное просветление, когда густые мутные облака вдруг преображаются в прямое противостояние с животным.

– Еще никто ничего не планирует, – сказал он. – Мы пока просто собираем данные. Известно, что на морском дне есть то, что нам нужно, но если потенциальный ущерб признают слишком большим, то бурить мы не станем. Вот и все. Мы никакие не злодеи. Что хорошо на «Индеворе» – мы вместе работаем, вместе пьем. И в твоих интересах поделиться тем, что ты знаешь, а иначе как мы оценим риск? Как поймем, что совершаем ошибку? И если мы все-таки будем бурить, то как это сделать поаккуратнее?

Забирая у них тарелки, я задержалась чуть дольше, чем нужно. Мы, обслуживающий персонал, были невидимками, и у этого имелись преимущества. Выпуская через густые усы широкие австралийские гласные, Ник Фримен на меня даже не взглянул. Его – консультанта одной южноафриканской фирмы – у нас знали все. Он сидел рядом с девушкой ненамного старше меня; секунду назад, когда я собирала пустую посуду, она подняла на меня взгляд и одними губами произнесла «спасибо». У меня было смутное ощущение, что она палеонтолог, но я не помнила, откуда это знаю.

– Некоторые виды из тех записей на стене, – женщина говорила сухо и невозмутимо, – похожи на первые подвижные организмы. Первые нервные системы, возникшие пятьсот семьдесят миллионов лет назад. Когда мы придумаем для них названия, они все уже могут исчезнуть.

– Согласен, – кивнул Ник. – Было бы лучше их не обнаружить. Но мы уже здесь. Назад время не отмотать. Нельзя сделать вид, будто там не существует металлов, – продолжал он. – На морском дне залежей в шесть-восемь раз больше, чем на суше. На этом стоит зеленая энергетика. Ну брось, будь реалисткой.

– Реальность в том, – отрезала она, – что там, внизу, время другое, жизнь идет медленней. А уничтожить ее можно за секунды. Целая экосистема была – и нет ее; даже в идеальных условиях она будет восстанавливаться тысячелетиями.

Ник, похоже, собирался пожать плечами.

Я уже шла к кухне, на миг задержавшись, когда корабль покачнулся. Это целое искусство: когда накатывает волна, пол становится все более неустойчивым. Пока что я, к счастью, ни разу ничего не уронила и не слегла с морской болезнью. Спустя два часа, проведенных на кухне – в размышлениях о подслушанном разговоре, периодически обдаваемая потоком горячего воздуха из посудомойки, – я стянула перчатки, бросила их в корзину и медленно двинулась в каюту. Но остановилась на лестнице и, подчиняясь порыву, поднялась наверх – подышать воздухом не из кондиционера.

На палубе оказалось удивительно шумно: стеньги трепетали и тряслись на ветру. Я с облегчением чувствовала, как прохладный воздух ласкает горячую липкую кожу. Была почти полночь, внутренний свет на корабле притушили. Вода выглядела спокойной – бескрайняя чернота, которая встречалась с широким небом. Я взялась за канат, тянущийся вдоль борта, скинула обувь, уперлась ногами в стеклокомпозит и осторожно направилась к носу.

Теперь я стояла на самом острие «Индевора», держась за леер и наклонившись вперед, зажмурившись, наслаждаясь свободой и ощущением побега, высоким сводом неба над головой и звездами. И вдруг, словно из ниоткуда, раздался тихий голос; мои глаза распахнулись, я вернулась с небес на землю и подобралась.

– Простите, – сказал он. – Вы, наверное, думали, что здесь одни.

Он стоял в паре метров справа – невысокий, худой, светловолосый, в мешковатой футболке и длинных шортах. Приподнял бровь и нервно улыбнулся.

– Не хотел вас пугать. Вы меня явно не заметили, и я собирался уже уйти, но потом испугался, что вы меня услышите и будет хуже.

Я усмехнулась:

– Не переживайте. Даже удивительно, что на палубе только мы. Здесь же так невероятно.

– Я стараюсь подниматься почаще, но не всегда получается. – Его акцент было трудно определить, вроде бы скандинавский, отрывистый, с примесью восточного побережья США. – Признаю, тут легко забыться. Два виски, пять минут на носу в полночь – и я уже своего имени не помню.

– Могу себе представить.

Теперь, разглядев собеседника получше, я заметила необычно яркие голубые радужки его глаз. И хотя сначала я решила, что он молод – кто-то еще из младших ученых, – теперь увидела, что, вообще-то, он старше меня.

– Сейчас больше нигде не хочется оказаться. Нигде. – Он широко улыбнулся и тряхнул светлыми волосами. – Когда я тут стою, я словно ускользаю. – Он показал на воду. – Она предвосхищает нас, содержит нас, переживет нас. И сейчас мы здесь, с ней. – Он замолчал, и я видела, как он дышит, как под мешковатой футболкой поднимается его узкая грудь. – Впереди, – он снова показал куда-то на воду, – Срединно-Атлантический хребет, сорок тысяч километров в окружности. Кабо-Верде, Азорские острова, Исландия, остров Вознесения. Словами не передать, как важно для меня это путешествие. Надеюсь, вы поймете, что я имею в виду, когда мы прибудем.

Пять

Неделя на борту – и я наконец начала заводить разговоры и больше узнавать об экспедиции. «Индевор» частично финансировался группами, планировавшими бурить морское дно. Может, это и шло вразрез с целью исследований, но не особенно удивляло: участие корпораций-спонсоров всегда скрывалось за мелким шрифтом, а ISA уже много лет одобрял съемки морского дна. Что бы мы ни обнаружили, разрешение на работы в ближайшее время никто не выдаст – по крайней мере, я на это надеялась.

Я узнала, что и это не все. Меня изумила и взволновала новость, что идем мы к недавно открытому гидротермальному источнику. НАСА хотело испытать там новые технологии и прислало для этого своего инженера. В столовой я разглядывала пассажиров, пытаясь сопоставить имена с лицами. На кухне множились слухи. Понятно, что людям вроде Ника нужна любая информация – каких только сокровищ нет в источниках, – но Феликс прибавил, будто и Комиссия по ядерному регулированию ищет место, куда можно сбрасывать ядерные отходы. Это уже казалось маловероятным. Но атмосфера царила возбужденная, ритм жизни поменялся, дни стали сливаться. Я даже не успевала задержаться и расспросить, как в такой исследованной местности только сейчас нашли целую глубокую впадину.

Мы набрали скорость, планируя идти на юго-восток семь дней без остановки. Чем дальше мы уходили от островов в синеву, тем реже и реже встречали птиц. По утрам и вечерам я работала на кухне. Готовку мне не доверяли, поэтому я только разносила тарелки, собирала, убирала, мыла. Феликс говаривал, что я «лучше в разрушении, чем в созидании». Я возмущалась, но в чем-то он был прав: сестра постоянно называла меня жуткой неряхой, я не возражала против того, чтобы убирать мусор за другими, – в основном потому, что мне нравилось работать одной. Все мы были учеными – это и свело нас здесь вместе, – но больше всего удовольствия доставляло уединение. Убираясь, я знала, что именно делаю, и могла работать в том ритме, когда думается лучше, когда я успевала поразмыслить, куда мы идем и что можем там найти.

Большинство считает, что жизнь зародилась именно в океанских источниках. В них археи – «древние» – питались метаном и серой, превращая газы в сахара и закладывая основы пищевой цепочки. Археи – маленькие и структурно простые создания, отличные от бактерий; это одни из первых живых организмов, возникшие три-четыре миллиарда лет назад в хаотичную эпоху массовых вулканических извержений. Спустя долгое время произошло нечто еще более радикальное, и археи, объединившись с бактериями, образовали новую клетку, имеющую ядро. От нее и пошла вся многоклеточная жизнь – растения, грибы, животные.

Но археи существуют до сих пор. Их привлекают негостеприимные регионы – ледяные покровы Антарктиды, соляные равнины Чили и Эритреи, – но, пожалуй, самая экзотичная их среда обитания – это наши желудки. Предположительно, они живут в симбиозе с нами и чем-то нам помогают. Никто пока не выяснил чем. Среди прочих странных свойств археи умеют впадать в спячку и пробуждаться спустя десятки тысяч лет.

Впервые я о них узнала в одиннадцать лет, когда у меня только появился интерес к микроскопическому миру. Тогда же продолжались побои Герта. У меня появились боли в животе, и вместо предположения, что это из-за отца – нервное проявление страха, – я представляла себя частью древней истории: меня колонизировали те же странные создания, которые строят биоседименарные структуры на морском дне. Своего рода эскапизм, бегство от автобиографии. Я и не воображала, что когда-нибудь сама туда отправлюсь.

Целевая область исследований находилась так глубоко, под таким невероятным давлением, что даже простое наблюдение требовало огромной человеческой находчивости. Подводные аппараты стоили дороже самого корабля. Добраться-то туда просто. А вот увидеть и, что самое важное, поднять отснятый материал – дело совсем другое.

В проектировании аппаратов участвовала Эми Делакруа, франко-канадская инженер. В нашем разговоре это открылось далеко не сразу, потому что я пыталась увлечь ее своими размышлениями о разведении водорослей в сельском хозяйстве – теме моей докторской диссертации, которая занимала меня все больше и больше. Выпал редкий вечер без дежурства, я не следила, сколько пью, и пользовалась великодушием Эми. Казалось, она помнила все имена, даже наши, а Феликс рассказывал, что она целых сорок пять минут расспрашивала его о диссертации, посвященной инженерным применениям цефалоподов. Может, на самом деле ее все это и не интересовало, но она побывала когда-то в нашем положении – молодого ученого, хватающегося за любые возможности, – а потому сочувствовала, с радостью развлекала нас и приободряла. Как раз закончился золотой час, оставалось три дня до прибытия к нашим координатам, и мы стояли на палубе, наслаждаясь бризом.

Эми была платиновой блондинкой с суровым характером, закаленным многими годами снисхождения – или чего похуже – от коллег-мужчин. Она шесть лет проработала в Лаборатории реактивного движения НАСА – ЛРД, где проектировала исследовательские судна; а значит, была лет на десять старше, чем выглядела. Я испытывала перед ней легкое благоговение, а вот она, быстро потеряв интерес, глядела куда-то мимо меня.

– Что-что ты говорила? – спросила она, пока винный бокал висел в ее пальцах так непринужденно и свободно, что я удивлялась, как она его еще не уронила.

– Да ничего такого.

– Я правда слушала, Ли.

– Да?

– Ага. Знаешь, у нас больше общего, чем ты думаешь. В ближайшем будущем космические агентства начнут чаще запускать космические миссии, и некоторые будут пилотируемыми. А там, наверху, людям надо чем-то питаться. И я сказала бы, что в следующие годы тема хранения и выращивания универсальных, урожайных и питательных культур будет весьма актуальной.

Мои глаза загорелись – раньше я об этом не задумывалась. Я покраснела, как никогда благодарная своему загару, и быстро вернула разговор к подлодкам. Строительство и испытания каждого аппарата обходились в несколько миллионов долларов. Эми видела весь процесс от начала до конца.

– Это экспедиция Стефана, – сказала она. – Я не буду вмешиваться, если он не попросит. Так испытание пройдет чище – ну, ведь в конце концов нашим оборудованием будут пользоваться не инженеры. Но, конечно, я буду рада помочь.

Она добавила, что море – промежуточная стадия для оборудования, которое в конце концов отправится в космос.

– В последние годы начался целый бум финансирования. В области возможного изменилось все. Можно сказать, все крупные космические агентства уже порвали свои графики на следующие двадцать лет. Теперь мы способны лететь дальше. Намного дальше. Причем скоро, и это уже вполне реалистичный прогноз. Спутники Сатурна – вполне достижимая цель. Если я тебе скажу, что глубина морей Европы превышает сто шестьдесят километров, то ты поймешь, почему нас так интересуют гидротермальные источники.

Единственные глубоководные аппараты, которые я видела прежде, походили на большие пузыри с люками в верхней части и напоминали космические капсулы из фантастических фильмов.

– Типа водолазных колоколов? Ой, нет, у нас совсем не такие. – Эми рассмеялась, сдувая пряди волос с глаз. – У меня нет опыта работы с пилотируемыми аппаратами – это, боюсь, совсем другая область. Такие нужны, только чтобы покрасоваться. Зачем нам довольствоваться аппаратами, в которые можно посадить человека? Лишь себя ограничивать. Если внутри сидит человек, то рисковать уже нельзя. Люди – мягкая запчасть, их надо оберегать. А самые интересные места – как раз те, где человек существовать не может. Поэтому вполне логично исключить из системы уязвимые части.

– Значит, то, что я видела, не от НАСА.

– Нет! Конечно нет. Когда готовишься к космическим исследованиям, нужен размер как можно меньше, нужно сокращать массу. Первые аппараты, которые отправятся исследовать Европу или Энцелад, скорее всего, будут потомками того, что у нас сейчас упаковано под палубой.

«Сцинтилла», в метр длиной, состояла в основном из плексигласа и стали и могла выдерживать давление большее, чем любой другой морской аппарат. Новое оптическое оборудование, разработанное сербским космонавтом, который увлекся визуальными системами после своей смены на МКС, позволяло снимать даже в непрозрачной среде. Кроме того, «Сцинтилла» умела собирать образцы воды и ила. Построить это, по словам Эми, было совсем непросто.

Она сделала глоток вина и погрузилась в мысли. Я наблюдала, как она проводит языком по губам, и снова почувствовала, как горит мое лицо.

– Знаешь, там множество парадоксов. Во-первых, надо выбрать, каким должно быть управление – дистанционным или автономным. Первое сделать, понятно, проще и быстрее, и если есть видеотрансляция, то это будет дополнительным преимуществом при передвижении. Но ДУМ[3] ограничены своими возможностями, да и не в любое место их можно отправить. На большой глубине они просто отключаются – связь прерывается, а без автономности аппарат просто сидит и ничего не делает. Связь всегда дохнет первой – это, можно сказать, тоже мягкая запчасть. Поэтому ДУМ хороши для неглубоких сред, но в подобной экспедиции толку от них маловато. А уж в стокилометровых морях Европы его и вовсе нет.

– Значит, вы сделали что-то автономное?

– Пытались. Между дистанционным управлением и полной автоматизацией есть разные стадии. Самый простой из эффективных вариантов – эффективных для начала, – это заранее запрограммированный аппарат. Например, можно ему сказать: исследуй морское дно на протяжении ста пятидесяти метров, двигаясь зигзагами.

– То есть это все же не автономия?

– Управляется он извне, удаленно, просто инструкции введены заранее, поэтому не приходится полагаться на ненадежную связь.

– Но чтобы запрограммировать траекторию перемещений, нужна карта места, куда он отправится?

– В этом и парадокс! Но, опять же, мы испытывали эти аппараты на небольшой глубине, и это помогло продвинуться дальше. Позже, при разработке более автономных устройств, мы столкнулись с теми же проблемами. Их центральная система не так уж отличается от той, которая есть у машины с автопилотом; дрессируешь ее на картинках – она учится их распознавать. И снова парадокс: мы можем пытаться воссоздавать условия, которые, как нам кажется, там будут, но, пока сам там не побываешь, приходится, по сути, гадать. Не смотри так, Ли. Мы предусмотрели множество средств защиты. Кроме того, есть ДУМ, которые можно применять для помощи или спасения. Но хочешь раскрою маленький секрет?

– Да?

– Никто не верит, что «Сцинтилла» вернется из впадины – не с самой глубины, если она действительно настолько большая, как говорят. По крайней мере, в ЛРД никто не верит. Но я, если честно, не расстраиваюсь. ДУМ и прочая аппаратура извлекут данные. А с небольших глубин «Сцинтилла» вернется – мы будем осторожны. Поэтому, думаю, она в любом случае даст нам интересные образцы и съемки. Но если мы пойдем до предела, доведем ее до самого дна источника, тогда да, я не ставила бы на то, что мы ее еще увидим.

В каютах позади нас выключили свет, небо стало яснее. Я начала замерзать и пожалела, что не вышла в свитере.

– Сейчас главный вопрос не в том, как добраться до спутников, а в том, какими аппаратами мы будем пользоваться по прибытии. Вот почему нужно угадать с первого раза. Насколько я понимаю, с нынешним прогрессом в строении двигателей полет на средние расстояния – вопрос решенный.

– Под «средними расстояниями» ты имеешь в виду…

– Я имею в виду – в пределах Солнечной системы. Из нее мы выберемся еще не скоро.

– Значит, все это, – я кивнула за перила, – тебе не так уж интересно? То, что в глубине? Для тебя это просто испытания? Репетиция перед космосом?

– О, а почему не может быть и то и другое? Мне интересно все – и как иначе? – но в прежде всего, конечно, наш первый прогон.

– А Ник? – Я кивнула в сторону австралийца, который громко разглагольствовал на другой стороне палубы. – Его, предположительно, интересуют внеземные минералы. И он хочет посмотреть, как работает «Сцинтилла»?

– Думаю, ты сама знаешь ответ.

Шесть

Стараясь познакомиться с Эми поближе, я не чувствовала, будто втираюсь в доверие или действую особенно цинично. Мне она нравилась, нравилось с ней общаться, а если в будущем она помогла бы мне с карьерой, то это стало бы приятным бонусом. При ее занятости я ей не очень мешала; я старалась не перегнуть палку и знала: если начну ее раздражать, то она отмахнется от меня без зазрения совести. Мы с Феликсом подозревали, что ей даже нравится роль наставницы, и на этом можно сыграть так, чтобы и ей польстить, и для себя извлечь выгоду. Как мы и предполагали, многие годы она провела на подсобной работе и быстро – даже слишком – замечала, если нас третировали другие пассажиры.

Мы находились в долгом пути от Карибских островов до середины Атлантического океана: нерушимая синева, где огни большого контейнеровоза по ночам – событие; где мы высматривали на горизонте фонтанчики; где дельфины плыли рядом, подстраиваясь под нашу скорость; где выскакивали, описывая в воздухе широкие дуги и заставая нас врасплох, ослепительные, по-стеклянному прозрачные рыбки. Больше недели назад мы покинули сушу, только мигрирующие полярные крачки носились над головами, и я наконец ощутила, что вошла в корабельный ритм. Каждое утро расставляла посуду к завтраку. Потом убирала со столов, все мыла и переходила на закрепленную за мной палубу, мыла туалеты и душевые, каждый третий день приносила в каюты свежее белье. Во второй половине дня – отдых: я дремала, читала, перекусывала, сидела на палубе, дежурила у камер на треножниках, установленных на носу и корме. К ужину, который начинался в семь, готовились с пяти. Сам персонал мог ужинать и в полдесятого – десять. Мы с Феликсом, закончив уборку, обычно ели вместе уже после остальных.