С любовью к тебе девушка в красном

Но я думаю о тебе каждый день. Это не жалоба. Это просто правда — самая простая и самая тяжёлая из всех, которые у меня есть. Каждый день, понимаешь? Не в те моменты, когда одиноко. Не только когда приходит какая-нибудь песня, которая была бы тебе, — нет. Каждый день. Утром, когда варю кофе. В машине, когда еду куда-то. Ночью, вот как сейчас, лёжа рядом с женщиной, которая меня любит, — думаю о тебе.

Рядом она тихо меняет позу во сне. Одеяло сдвигается. Я жду секунду — дыхание снова ровное. Спит.

И я думаю: вот. Вот как это выглядит изнутри. Снаружи — счастливая семья, тепло, чай, улыбки у камина. Внутри — темнота и твоё имя, которое я не произношу вслух, но которое живёт где-то под рёбрами и никуда не уходит.

Я решил рассказать тебе всё.

Не потому что ты когда-нибудь это прочитаешь. Не потому что я собираюсь что-то отправить, написать, найти тебя. Я не из тех, кто делает такие вещи — это я уже знаю про себя, это горькое и точное знание о себе. Но я расскажу. Не знаю кому. Себе, наверное. Ночи. Этой темноте над головой.

Я расскажу всё — и то, как любил. И то, как боялся. И то, как молчал, когда надо было говорить, и как уходил, когда надо было остаться, и как оставался, когда надо было уйти. Я не буду делать из себя человека лучше, чем я есть. Я не буду срезать острые углы, перекрашивать неудобное, оправдывать трусость умными словами о долге и обстоятельствах.

Потому что я пробовал так — и это не работает. Внутри всё равно знаешь. Внутри всё равно остаётся это ровное тёмное поле, по которому гуляет ветер и нет ни одного живого ростка. Я пробовал называть случившееся жизнью, ошибкой, судьбой — слова ничего не изменили. Поле осталось.

Значит — честно.

Я трусил. Я молчал, когда ты смотрела на меня и ждала чего-то, что я не умел дать. Я думал: потом, завтра, найдётся момент — и момент не находился, и потом не наступало, и я ждал идеальных слов, которые объяснили бы всё сразу, и, пока я их искал, ты ушла.

Это была моя работа — говорить. Это была моя работа — сделать так, чтобы ты знала. Я её не сделал.

И я не знаю — мог ли я что-то исправить? Честно: не знаю. Может быть, мир был устроен так, что мы всё равно оказались бы там, где оказались: ты — в большом городе с другими улицами, я — здесь, в темноте, рядом с чужим дыханием. Может быть, не было никакого варианта, в котором мы оба оказались бы счастливы, — ни одного. Может быть.

Но может быть — и был.

И вот этот «может быть» живёт в мою, с этим ровным полем внутри, и иногда ночью поднимается и стоит у кровати и смотрит на меня. И я смотрю обратно. И мы оба знаем, что я так и не сделал того, что мог.

Я хотел тебя вылечить — и я знаю, как это звучит, я знаю, что это высокомерно и что ты не нуждалась в спасении, и всё же. Было в тебе что-то надломленное, что-то, что ты очень аккуратно прятала за бокалом игристого и прямой спиной и этим взглядом — немного насмешливым, немного отстранённым, — и я видел. Я видел и хотел, чтобы тебе не было больно. Хотел — и ничего не сделал. Смотрел. Любил из тени. Думал: она сильная, она справится.

Ты справилась. Ты всегда справлялась.

А я остался здесь — с этим знанием и без тебя.

Темнота не меняется. Она спит рядом, и дыхание ровное, и всё тихо, и мне тридцать секунд до того момента, как я сам себя уговорю, что уже почти сплю, что это пройдёт, что завтра будет обычный день, и всё будет как всегда.

Но сначала — это.

Это началось с красного платья и бокала игристого в руке. Это началось с того, что я увидел тебя через зал — и не смог отвести взгляд. Это началось с одной секунды, одного момента, который я не выбирал и который выбрал меня.

Это началось.

И никогда по-настоящему не закончилось.