С любовью к тебе девушка в красном

Потом она поставила передо мной кружку и взялась за свою, и я увидел её руки.

Маленькие руки. С короткими ногтями без лака. Суставы немного красные — от горячей воды или от мороза, я не знал. Она держала стакан обеими руками, грея ладони, — простой жест, который я видел тысячу раз и который вдруг сделался острым, почти невыносимым.

Я не знаю, как это назвать — то, что я почувствовал. Это не было раскаянием. Не было любовью. Это было что-то между, в промежутке, где не живут слова — что-то, что сжалось в груди и осталось там, не разрешившись ни во что.

Она убрала прядь за ухо и что-то сказала — я не расслышал.

— Что? — спросил я.

— Снег красивый был ночью. Я видела, как падал.

— Да, — сказал я. — Красивый.

Я смотрел на её руки и думал о том, предавал ли я её. Думал — и не мог найти ответа, который был бы честным. Предательство, наверное, требует выбора. Требует момента, когда ты стоишь перед двумя дверями и сознательно открываешь не ту. Но я не помню такого момента. Я не помню, когда именно я решил. Я просто однажды оказался в ситуации, из которой уже не было обратного пути, — и шёл по ней дальше, говорил «доброе утро», кивал в нужных местах, ставил кружку на блюдце.

Может быть, я предавал её. Может быть, себя. Может быть, обоих. Может быть — и это самое страшное, что я думал тогда, что думаю до сих пор, — может быть, никого. Если предательство требует выбора, а я так и не выбрал — то что это было? Трусость? Инерция? Просто жизнь, которая случается, пока ты не смотришь?

Я не знаю.

Её руки на кружке. Маленькие, тёплые, привычные.

За окном светало — медленно, нехотя, как будто этому дню тоже не хотелось начинаться. Я пил чай. Она рассказывала что-то про маму. Где-то в двух кварталах стояла моя машина, и в ней ещё держался запах твоих духов, девушка в красном, — но здесь, за этим столом, в этом утреннем свете, всё было как всегда.

Вот что самое страшное — что всё было как всегда.

Что я умел так хорошо.

* * *

Я лежу в темноте и слушаю, как она дышит.

Ровно. Тихо. С тем особым спокойствием, которое бывает только у людей с чистой совестью — или у людей, которые устали настолько, что совесть отступает до утра. Одеяло поднимается и опускается. За окном — ни луны, ни снега, просто темнота, плотная и глухая, как вата в ушах.

Я лежу и думаю о тебе.

Так всегда. Так было тогда, так есть сейчас — я не знаю, изменится ли это вообще когда-нибудь, или это просто теперь часть меня, как шрам, который уже не болит, но и не исчезает, и рука сама тянется к нему в темноте.

Девушка в красном, ты никогда не спрашивала, почему я ухожу.

Каждое утро — я поднимался. Натягивал то, что снял накануне. Смотрел на тебя секунду, две — ты дышала так же, как она сейчас, ровно и тихо, только немного иначе, только чуть быстрее, как будто даже во сне ты была наготове, как будто тело твоё не верило до конца, что можно расслабиться. И я уходил. И ты не спрашивала.