Пункт, которого не было

Матвей ответил:

«Угу».

И больше ничего.

Это тоже было правильно.

Вечером она открыла Правила, нашла пункт о равных расходах и несколько секунд смотрела на него. Пункт выглядел разумным. Даже полезным. Благодаря ему не нужно было каждый раз выяснять, кто кому что должен, превращая медицинский цикл ещё и в переговоры о деньгах.

Проблема была не в правиле.

Проблема была в том, что равными деньгами нельзя было сделать равными две недели ожидания внутри собственного тела и две недели ожидания рядом с чужим.

Лера закрыла файл.

Она не собиралась исправлять документ только потому, что реальность оказалась сложнее одного пункта.

* * *

Вторую попытку они перенесли на июнь.

Лера сама попросила пропустить следующий цикл.

В апреле бюро выходило на конкурс по реконструкции площади перед старым вокзалом, и она не хотела одновременно считать дни цикла и количество парковочных мест, которые муниципалитет пытался вернуть в проект после трёх месяцев переговоров.

Матвей не спорил.

Правило о совместных решениях не понадобилось. Её тело — её пауза. Они выяснили это в марте и не стали снова устраивать заседание по уже решённому вопросу.

В мае они сходили к врачу и согласились попробовать мягкую стимуляцию.

На кухонной полке у Леры появилась небольшая коробка с лекарствами.

Она поставила её между витаминами и запасными фильтрами для воды, а потом переставила в верхний шкаф, потому что не хотела видеть каждый раз, когда тянулась за кружкой.

Инъекции оказались проще, чем воображение о них.

Первый укол Лера сделала сама.

Матвей присутствовал по видеосвязи исключительно потому, что за час до этого они спорили, сможет ли она прочитать инструкцию без комментариев.

— Я могу отключиться, — сказал он с экрана.

— Уже поздно. Теперь ты свидетель.

— Чего?

— Того, что я умею следовать инструкции.

— Это никогда не было предметом спора.

— Хорошо. Тогда свидетель того, что я умею не улучшать инструкцию.

Он задумался.

— Вот это историческое событие.

Лера сделала укол.

— Всё?

— Всё.

Матвей выглядел почти разочарованным.

— Я ожидал больше медицинской драмы.

— Могу уронить пластырь.

— Не надо рисковать.

Через несколько дней стало уже не смешно.

Живот тянуло. Она быстрее уставала. На совещании с Рубеном поймала себя на том, что третий раз перечитывает одну и ту же строку сметы.

Рубен спросил:

— Ты больна?

— Нет.

— Отпуск?

— Тоже нет.

Он посмотрел внимательнее, но не спросил дальше.

Лера была ему за это благодарна.

Она не скрывала происходящее как стыдную тайну. Просто не хотела превращать офис в место, где её решения начинают обсуждать раньше, чем существуют последствия.

В день второй процедуры Матвей не смог приехать на утреннее УЗИ: монтаж перенесли с вечера, потому что режиссёр внезапно решил пересобрать первые двадцать минут фильма.

— Не приезжай, — сказала Лера по телефону. — Это контрольное УЗИ. Ты там бесполезен.

— Спасибо за точное описание роли.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Если нужно — приеду.

— Не нужно.

Он не приехал.

И всё равно, сидя одна в коридоре, Лера поймала себя на раздражении.

Оно было настолько очевидно несправедливым, что стало ещё неприятнее.

Она сама сказала ему не приезжать.

Ей действительно не требовалось его присутствие.

Но вокруг сидели пары. Не все держались за руки, не все разговаривали. Один мужчина спал, откинув голову к стене. Другой листал новости. Третья женщина сидела одна, как Лера.

Ничего в этом не означало ничего.

И всё же телесная часть проекта снова лежала только на ней.

Матвей мог заплатить половину счёта, приехать на процедуру, помнить даты, отменить работу.

Он не мог сделать половину уколов себе.

Эта мысль была настолько банальной, что Лера злилась на неё почти сильнее, чем на боль в животе.

На саму процедуру Матвей успел.

Пришёл запыхавшийся, с рюкзаком и кабелем от наушников, торчащим из кармана.

— Я вовремя?

— На четыре минуты раньше.

Он посмотрел на часы.

— Зафиксируй.

— Уже.

Во второй раз они знали, куда идти, где оставить куртки и что процедура закончится быстрее, чем Матвей успеет выбрать плохую шутку.

От этого было легче.

И хуже.

Отрицательный результат пришёл в конце июня.

На этот раз Лера открыла сообщение дома.

Матвей был у неё на кухне. Они договорились не ждать анализ вместе специально; он просто приехал привезти распечатанный вариант завещательных распоряжений, который наконец прислала Элин Восс, и остался пить кофе.

Телефон загорелся на столе.

Лера прочла.

Положила экраном вниз.

Матвей не спросил «ну?».

Она сказала:

— Нет.

Он медленно выдохнул.

— Понял.

— Нечего понимать.

— Хорошо.

Она встала и зачем-то открыла холодильник.

Там были яйца, горчица, половина лимона, йогурт и контейнер с рисом.

Ничего, что отвечало бы на происходящее.

— У тебя нет нормальной еды, — сказала Лера.

— Это твой холодильник.

Она закрыла дверцу.

— Тем более.

Матвей молчал.

Лера ненавидела его за это примерно три секунды.

Потом за то, что если бы он начал говорить, она ненавидела бы его за слова.

— Можем остановиться, — сказал он наконец.

Она повернулась.

— Что?

— Или сделать паузу. Или поменять схему. Я не знаю. Я просто говорю, что нам не обязательно продолжать по инерции.

Слово «нам» задело её.

Не потому, что было неправильным.

Потому что было одновременно правильным и недостаточным.

— Я хочу ещё одну попытку.

— Хорошо.

— Не «хорошо» в смысле ты разрешаешь.

Матвей слегка нахмурился.

— Лер.

— Я знаю. Прости.

Она села обратно.

Он не стал делать вид, что фраза не была несправедливой.

— Я не могу решить, сколько твоё тело должно это выдерживать, — сказал он. — Но я могу решить, хочу ли я продолжать быть в этом вместе. Хочу. Если ты тоже хочешь.

Лера посмотрела на завещательные документы между ними.

Полгода назад сама идея составлять их для несуществующего ребёнка казалась бы ей почти комической.

Теперь бумаги лежали рядом с двумя кружками, и единственным человеком, который физически мог сказать «ещё одна попытка», была она.

— Тогда ещё одна, — сказала Лера. — Но не в июле.

— В июле мы официально не размножаемся.

— Никогда больше так не говори.

— Уже записываю новое правило.

Она рассмеялась.

Не потому, что стало легко.

Но воздух в кухне снова стал пригоден для дыхания.

* * *

В августе Вельден был пустым и липким от жары.

Половина бюро ушла в отпуск. Рубен работал удалённо откуда-то с побережья и звонил в рубашке, которую в обычной жизни никогда не надел бы на совещание.

Лера не взяла длинный отпуск. Несколько свободных дней оставила вокруг третьей попытки и никому не объясняла почему.

Процедуру назначили на седьмое августа.

На этот раз она знала все шаги.

Это не делало их менее утомительными, но убирало из них хотя бы неизвестность.

Она перестала вести отдельную таблицу симптомов после того, как поняла, что никогда её не открывает.

Матвей больше не спрашивал, нужно ли приезжать на каждое УЗИ. Они договорились заранее: на процедуру — да, на обычный мониторинг — только если Лера попросит.

Это было маленькое правило, которого не существовало в папке.

Оно работало лучше многих записанных.

Две недели после процедуры Лера прожила почти нормально.

Она работала.

Встретилась со Светой.

Один раз забыла на полдня, что ждёт результат, и заметила это только вечером, когда поняла, что забыла ждать.

Наутро двенадцатого дня проснулась в пять сорок и больше не уснула.

Клиника назначила анализ на двадцать первое августа.

Матвей предложил поехать вместе.

Лера согласилась.

Они приехали слишком рано.

В приёмной играла тихая музыка, которую она уже ненавидела за почти год знакомства с клиникой.

Кровь взяли быстро.

— Результат будет в приложении и у врача, — сказала медсестра. — Обычно в течение нескольких часов.

— Отлично, — сказал Матвей. — Мы очень любим неопределённые несколько часов.

Лера посмотрела на него.

— Я говорю за себя.

Они ушли.

Матвей предложил завтрак.

Лера отказалась.

Предложил пройтись.

Она отказалась.

В итоге они сидели в его машине на парковке возле реки, потому что ехать на работу Лера всё равно пока не могла, а домой не хотела.

Матвей включил радио, через десять секунд выключил.

— Спасибо.

— Я понял, что ведущий слишком счастлив.

Они молчали.

Лера смотрела на людей, которые проходили по набережной: мужчина с велосипедом, женщина с маленькой собакой, двое подростков с напитками в пластиковых стаканах. Обычная пятница. У кого-то начинался отпуск. Кто-то опаздывал. Кто-то покупал хлеб.

Телефон лежал на её коленях экраном вверх.

Когда он завибрировал, Лера вздрогнула так сильно, что Матвей повернул голову.

На экране появилось уведомление приложения клиники.

Она открыла его.

Несколько секунд смотрела на цифру и не понимала, почему буквы вокруг неё складываются медленнее обычного.

Потом прочла строку ещё раз.

Беременность подтверждена.

Контрольный анализ — через сорок восемь часов.

Лера ничего не сказала.

Матвей сидел рядом и ждал.

Она протянула ему телефон.

Он прочёл.

Вернул.

— Это да?

Лера кивнула.

Матвей провёл ладонью по лицу.

— Хорошо.

Сказал и сразу добавил:

— Я не имею в виду «хорошо» как в прошлый раз.

— Я поняла.

— Ты рада?

Лера посмотрела на реку.

Она ждала этого результата почти год — если считать с первой консультации и того утра, когда впервые перестала относиться к материнству как к будущему решению.

Ей казалось, что радость должна быть легко узнаваемой.

Вместо неё было чувство, будто кто-то открыл дверь в помещение, которое они несколько месяцев проектировали по чертежам, и за дверью внезапно оказалось настоящее пространство — с высотой, воздухом и возможностью упасть.

— Пока я в основном очень испугана, — сказала она.

Матвей кивнул.

— Отлично. У меня то же самое.

Это было неправдой.

Не потому, что он не боялся.

Просто у него было другое.

Лера впервые почувствовала это так ясно и не стала спорить.

Телефон снова завибрировал — автоматическое напоминание клиники о контрольном анализе.

Она выключила экран.

Впервые за все месяцы между решением и процедурой следующий пункт плана не выглядел главным.

ЧАСТЬ II. ОБА РОДИТЕЛЯ РАВНЫ

Пункт 2. Оба родителя имеют равный родительский статус.

ГЛАВА 6

Матвей

12 ноября, год 1

На экране Тео пока не был похож ни на кого.

Матвей видел белые линии, серое мерцание и тёмное пространство вокруг. Врач двигала датчиком по животу Леры и время от времени останавливалась, чтобы измерить то, что Матвей не успевал распознать даже после объяснения.

— Вот позвоночник, — сказала она.

Матвей наклонился ближе.

— Конечно.

Лера повернула голову.

— Ты видишь позвоночник?

— Я уважаю мнение специалиста.

— То есть нет.

— Абсолютно нет.

Врач улыбнулась, не отрываясь от монитора.

Лера лежала на кушетке, задрав свитер до рёбер. Беременность была уже достаточно заметной, чтобы люди в метро иногда вставали, но ещё недостаточно, чтобы это происходило без нескольких секунд внутреннего голосования. За последние два месяца Матвей научился не замечать, кто смотрит на её живот, и замечать, когда она начинает уставать раньше обычного.

Это было новым видом знания о человеке, которого он знал пятнадцать лет.

Он знал, что Лера ненавидит кинзу, умеет заснуть в самолёте до взлёта и не отвечает на сообщения со словом «срочно», если отправитель не объясняет, что именно срочно. Теперь он знал, что по утрам она не переносит запах кофе, хотя раньше считала отсутствие кофе признаком нравственного упадка.

Врач снова остановила изображение.

— Сердцебиение хорошее. Размер соответствует сроку. На сегодняшний день всё выглядит спокойно.

Матвей почувствовал, как плечи опустились сами.

Лера только спросила:

— Следующий скрининг в двадцать недель?

— Да. И стандартные анализы по вашему графику.

Матвей не стал спрашивать, почему она не выглядит облегчённой. После августа он быстро понял, что фраза «всё хорошо» в беременности означает только «всё хорошо сейчас».

Это было гораздо менее удобное значение слова «хорошо», чем ему нравилось.

Когда они вышли из клиники, Лера застегнула пальто не с первой попытки.

— Дай, — сказал Матвей.

— Нет.

— Я хотел застегнуть пуговицу, не оформить опеку.

Она посмотрела на него и всё-таки убрала руки.

Матвей застегнул верхние две.

— Остальные не сходятся.

— Я в курсе. У меня есть живот.

— Сегодня я многое узнал.

— Например, где позвоночник?

— Не переоценивай день.

Они дошли до угла, где им нужно было расходиться. Лере — в бюро, Матвею — на монтаж.

Раньше после медицинских визитов он почти всегда предлагал кофе или завтрак. Теперь перестал. Лера сама говорила, если хотела задержаться.

— Вечером скину тебе обновлённый список вещей, — сказала она.

— Не надо.

Она остановилась.

— Что значит «не надо»?

— Я уже купил пеленальный стол.

Лера несколько секунд смотрела на него.

— Ты что сделал?

— Купил пеленальный стол.

— Мы договорились сначала измерить твою спальню.

— Я измерил.

— Чем?

Матвей помолчал.

— Не тем, что ты сейчас думаешь.

— Я вообще ничего не думаю. Я боюсь узнавать.

— Рулеткой, Лера. У меня есть рулетка.

— Откуда?

— Мне сорок почти.

— Тебе тридцать девять через четыре месяца.

— Именно. Возраст рулетки.

Она всё ещё смотрела подозрительно.

— Он поместился?

— Да.

— И ты проверил, что ящик открывается, если рядом кровать?

Матвей достал телефон, открыл фотографию комнаты и показал ей.

На полу были наклеены полосы малярного скотча, обозначавшие будущую кроватку, стол и проход.

Лера увеличила снимок.

— Ты сделал разметку.

— Я работаю с архитектором уже пятнадцать лет. Это инфекционное.

Она вернула телефон.

— Хорошо.

— Это «хорошо» как в августе или обычное?

— Обычное.

Он пошёл к метро, прежде чем она успела придумать дополнительную проверку.

Через десять шагов телефон завибрировал.

«Стол какой?»

Матвей улыбнулся и отправил ссылку.

* * *

К декабрю у них появилось новое занятие: отвергать имена людей, которых они когда-либо знали. На анатомическом скрининге неделей раньше врач сказала, что, насколько можно судить, будет мальчик.

— Мартин, — предложил Матвей.

— Мартин Фосс.

— Я не помню Мартина Фосса.

— Первый курс. Он ел тунца в аудитории.

— Снимается.

— Леон.

— У меня был Леон в съёмочной группе. Украл внешний диск и утверждал, что перепутал.

— Снимается.

— Элиас.

Лера даже не подняла глаз от ноутбука.

— Слишком красиво для ребёнка, который будет есть бумагу.

Они сидели у неё на кухне в воскресенье вечером. На столе лежал распечатанный список имён, две кружки и коробка с коляской, которую Матвей привёз час назад и теперь старательно не открывал.

Лера была на двадцать первой неделе. В тот день она впервые сказала, что чувствует движение не как сомнительное урчание, а как что-то отдельное.

Матвей спросил, можно ли потрогать.

Она сказала: «Сейчас бесполезно».

Он не спрашивал второй раз.

— Тео? — сказала Лера.

Матвей посмотрел на список.

— У нас был Тео?

— Нет.

— Значит, уже хороший кандидат.

— Слишком коротко?

— Для чего?

— Для фамилии Корин-Марин.

— Наоборот. Мы уже испортили человеку жизнь двойной фамилией, имя можем дать компактное.

Лера набрала что-то в таблице.

— В колонку «не раздражает»?

— В короткий список.

— Есть длинный?

— Был.

— Конечно.

Матвей встал и подошёл к коробке.

— Раз мы определили вероятное имя, можно открыть коляску?

— Нет.

— Почему?

— Потому что завтра утром у меня презентация, а ты сказал, что заедешь на час.

— Прошло сорок минут.

— Именно.

— Я просто посмотрю инструкцию.

— Это ложь.

— Я взрослый человек.

— Ты взрослый человек, который однажды в два ночи решил собрать мой шкаф, потому что «там всего восемь деталей».

— Там правда было восемь деталей.

— А утром было одиннадцать.

— Производитель положил запасные.

Она закрыла ноутбук.

— Не трогай коляску.

Матвей сел обратно.

— Ты стала очень авторитарной с тех пор, как носишь нашего потенциального Тео.

Лера подняла палец.

— Вот это слово пока не используй.

— Какое?

— «Нашего» в конструкции, где речь идёт о том, что происходит у меня внутри.

Матвей сразу понял, о чём она.

Не потому, что фраза была особенно резкой. Наоборот — Лера сказала её почти буднично.

— Хорошо, — ответил он. — Принято.

Она снова открыла ноутбук.

Через минуту сказала:

— Но имя всё равно наше.

— Спасибо за выделенную долю собственности.

— Не беси меня.

— Я аккуратно.

Они продолжили список.

Тео остался.

Через неделю Лера начала называть его так в сообщениях.

Не постоянно. Иногда писала «ребёнок», иногда «он».

Но в январе Матвей поймал себя на том, что уже не представляет другого имени.

* * *

На двадцать четвёртой неделе они впервые собрали родителей за одним столом после подтверждения беременности.

Не для объявления — к тому времени все уже знали. Галина знала раньше, чем Лера планировала ей сказать, потому что после второго контрольного анализа позвонила ровно в тот момент, когда дочь ещё не придумала убедительную ложь. Борис узнал от Матвея через два дня и ответил: «Ну наконец-то ваши сорок страниц начали производить что-то кроме бумаги».

Теперь повод был практический: обсудить весну.

Лера назвала это «координацией помощи».

Борис — «семейным штабом».

Галина сразу заявила, что слово «штаб» ей не нравится, потому что ребёнок не война.

— Пока нет, — сказала Нина и положила на тарелку ещё салата.

Матвей посмотрел на мать.

— Очень поддерживающе.

— Я вырастила двоих. У меня статистика.

Они сидели у Леры, потому что она отказалась ехать через весь город ради ужина, который можно провести у неё. Матвей принёс хлеб. Борис — бутылку вина, потом заметил живот Леры, сказал «идиот» самому себе и забрал бутылку обратно в пакет.

Разговор быстро дошёл до вопроса, который Матвей ожидал.

— После роддома ты будешь здесь? — спросила Галина у него.

— Первое время да.

— А потом?

— Потом у меня есть квартира.

— Я знаю, что у тебя есть квартира. Я спрашиваю про ребёнка.

Лера подняла голову.

— Мам.

— Что «мам»? Я уточняю.

Матвей ответил раньше, чем спор успел получить форму.

— Первые недели Тео будет в основном здесь. Потом будем смотреть по кормлению, восстановлению и тому, как он вообще существует вне наших таблиц. У меня всё готово, но мы не собираемся перевозить новорождённого туда-сюда только ради арифметики.

Галина посмотрела на него внимательнее.

— Тео?

Лера вздохнула.

— Мы пока не объявляли.

— Уже объявили, — сказал Борис. — Мне нравится. Коротко.

— У вас фамилия длинная, — добавила Нина. — Правильно.

Галина всё ещё смотрела на Матвея.

— То есть первое время ты признаёшь, что он будет больше у Леры?

Вопрос прозвучал как проверка.

Матвей почувствовал знакомое желание ответить легко, потому что лёгкий ответ обычно снимал лишнее напряжение. Но в последние месяцы он всё чаще замечал, что лёгкость иногда просто откладывает точность.

— Я признаю, что после родов у Леры будет физическое восстановление и, возможно, кормление, — сказал он. — Это не делает меня запасным родителем. И не делает её главным навсегда.

— Я не это сказала.

— Я знаю.

Лера не вмешивалась.

Борис разломил кусок хлеба.

— Я вот другое не понимаю. Куда мне приходить к внуку?

Все посмотрели на него.

— В смысле? — спросил Матвей.

— В прямом. Раньше всё было просто. У сына ребёнок — идёшь к сыну домой. Здесь я прихожу к тебе, а ребёнка там нет. Прихожу к Лере — вроде как без приглашения к чужому человеку.

— Мы знакомы пятнадцать лет, — сказала Лера.

— Это не делает твою квартиру моей семейной территорией.

Он сказал это без претензии, почти задумчиво.

Матвей впервые увидел их будущую систему не изнутри, а глазами человека, которому никто не выделил понятного места.

— Будешь приходить туда, где он будет, — сказал он.

Борис пожал плечами.

— Разберёмся.

Матвей усмехнулся.

— Опасное слово.

— От тебя слышу.

После ужина Галина помогала Лере убирать посуду, Нина спорила с Борисом о том, можно ли дарить младенцу книги, а Матвей стоял в коридоре возле ещё не распакованного автокресла.

Он вдруг понял, что Правила описывали двух родителей и одного ребёнка очень подробно.