Пункт, которого не было

Остальным людям в них почти не было места.

Пока это не было проблемой.

Но уже было фактом.

* * *

Курс подготовки к родам проходил по четвергам в помещении с мягким светом и слишком большим количеством бежевого.

Матвей пришёл туда прямо с монтажа и первые пятнадцать минут чувствовал себя человеком, которого по ошибке записали на корпоративный тренинг.

Ведущая говорила о фазах родов, дыхании, обезболивании и роли партнёра.

Слово «партнёр» каждый раз заставляло его мысленно добавлять: родительский.

Он не поправлял ведущую. Всем остальным в комнате явно было всё равно.

На перерыве мужчина рядом спросил:

— У вас первый?

— Да.

— Страшно?

Матвей посмотрел на Леру, которая у автомата выбирала между водой и ещё одной водой.

— Да.

— Моя говорит, я слишком спокойный.

— Моя ничего такого не говорит.

Мужчина улыбнулся.

— Жена?

— Подруга. Мы вместе родители, но не пара.

Матвей уже научился произносить эту фразу без внутренней подготовки.

Мужчина кивнул.

— А.

И спросил, знает ли Матвей, где здесь туалет.

Это был лучший возможный ответ.

После занятия они шли к машине. Лера двигалась медленнее обычного и положила ладонь на поясницу.

— Ты как?

— Нормально.

— Это медицинское «нормально» или твоё?

— Моё.

Матвей открыл ей дверь.

— Ведущая сказала, что в первые недели лучше иметь человека, который берёт на себя еду, покупки и всё, что не ребёнок.

— Я слышала.

— Я могу жить у тебя первое время.

Лера посмотрела на него.

— Жить?

— В гостиной. Не начинай.

— Я не начинаю. Я пытаюсь понять, что ты предлагаешь.

— Первые две недели после больницы. Или три. Посмотрим. Я возьму паузу между проектами.

— Ты уже договорился?

— Я не беру ничего с пятнадцатого апреля по конец мая.

Лера открыла дверь, но не села.

— Ты заблокировал полтора месяца?

— Да.

— А если роды будут раньше?

— Тогда отменю остаток текущего монтажа.

— А если позже?

— Продлю.

Она продолжала смотреть на него.

Матвей почувствовал раздражение раньше, чем понял его причину.

— Что?

— Ничего.

— Лера.

— Я просто не знала, что ты уже это сделал.

— Мы обсуждали, что я освобожу время.

— Обсуждали. Не даты.

— Тебе не подходят даты?

— Подходят.

— Тогда в чём проблема?

Она вздохнула.

— Ни в чём. Правда. Это хорошее решение.

Матвей смотрел, как она садится в машину.

Он знал её достаточно давно, чтобы понимать: «хорошее решение» и «мне хорошо от этого решения» — разные фразы.

Но дальше она не продолжила, и он не стал вытаскивать объяснение силой.

По дороге она сама сказала:

— Я не привыкла, что кто-то меняет работу из-за того, что происходит со мной.

Матвей посмотрел на дорогу.

— Это происходит не только с тобой.

Она повернула голову.

Он сразу добавил:

— Я имею в виду последствия. Не беременность.

— Я поняла.

— Хорошо.

— И мне всё равно непривычно.

— Привыкай частично.

— Что значит частично?

— Не знаю. Звучало мудро.

Лера фыркнула.

На этом они закончили.

* * *

Коляску он всё-таки собрал в феврале.

Лера разрешила после того, как презентация давно прошла, имя Тео закрепилось, а коробка начала раздражать её самим фактом существования в гостиной.

Инструкция состояла из двадцати четырёх страниц.

Матвей прочитал первые две.

Через сорок минут Лера вышла из кабинета и остановилась.

— Почему колесо там?

— Где?

— В корзине.

Матвей посмотрел вниз.

— Временно.

— Ты прикрутил колесо к корзине.

— Я проверял варианты.

Лера молча подняла инструкцию с пола и положила ему на колени.

— Я почти закончил.

— Именно этого я и боюсь.

В итоге они собирали вместе.

Матвей держал раму, Лера читала шаги, сидя на диване с ногами на пуфе. На тридцатой неделе ей стало неудобно долго стоять, хотя она злилась каждый раз, когда тело сообщало об этом раньше неё.

К полуночи коляска стояла в коридоре.

Нормальная.

С четырьмя колёсами на правильных местах.

Матвей прокатил её туда-сюда.

— Теперь можно ребёнка.

— Отлично, что мы решили главную проблему.

— Остальное разберёмся.

Он сказал это автоматически.

Лера подняла на него глаза.

Матвей услышал собственную фразу уже после того, как она прозвучала.

— Нет, — сказал он. — Отмена. Остальное у нас расписано на сорока двух пунктах и двадцати семи страницах приложений.

— Двадцати девяти.

— Конечно.

Она улыбнулась.

Но Матвей запомнил момент.

Раньше «разберёмся» означало для него доверие к себе и к людям вокруг.

Теперь иногда означало, что кто-то другой будет ждать, пока он разберётся.

Ему это не нравилось.

* * *

В апреле у Леры появилась сумка у двери.

Она стояла там почти три недели и каждый раз казалась Матвею слишком маленькой для события, к которому они готовились год и семь месяцев.

Двадцать второго апреля он приехал к ней после обеда с контейнерами еды.

Лера работала за кухонным столом, хотя официально уже взяла отпуск.

— Это считается отдыхом? — спросил он.

— Я отвечаю на два письма.

— На экране семь окон.

— Два письма сложные.

Живот был уже настолько большим, что Матвей перестал понимать, как она вообще находила удобное положение.

Тео двигался видимо — короткая волна прошла под тканью футболки.

Матвей остановился.

Лера заметила.

— Хочешь?

Он не сразу понял.

Она положила ладонь сбоку живота.

— Сейчас он активный.

Матвей подошёл и положил руку туда, куда она показала.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом изнутри толкнуло.

Не сильно.

Но совершенно отдельно от Леры.

Матвей убрал руку почти сразу.

— Это очень странно.

— Спасибо.

— Не ты. То есть ты тоже, но в другом смысле.

— Выкарабкивайся сам.

Он сел напротив.

На кухне было тихо. За окном шёл обычный апрельский дождь. На холодильнике висел распечатанный список телефонов, рядом — график первых двух недель после родов, который они переделывали уже трижды.

По плану Матвей ночевал у Леры на диване первую неделю, затем они смотрели по ситуации. Его квартира пока оставалась просто его квартирой; детская там была готова, но ночёвки Тео предполагались позже, когда станет понятно, как пройдут кормление и восстановление.

Это было разумно.

Матвей всё равно чувствовал странное несоответствие: у него дома стояла кроватка для ребёнка, который первое время почти наверняка не будет там спать.

Равенство пока выглядело как две одинаково серьёзные готовности к очень разным задачам.

— Что? — спросила Лера.

— Ничего.

— Ты смотришь на холодильник уже минуту.

— Думаю, куда мы повесим новую версию графика, если ты добавишь ещё один лист.

— На дверь.

— Тогда мы не сможем выйти.

— Это решит часть рисков.

Телефон Леры зазвонил.

Она посмотрела на экран и отключила вызов.

— Мама?

— Да.

— Сколько сегодня?

— Три.

— До вечера ещё далеко.

— Не подбадривай её.

Матвей открыл холодильник.

— Я привёз суп, пасту и что-то, что в магазине называлось «энергетическими шариками».

— Нет.

— Ты даже не видела.

— Уже нет.

— Хорошо. Мне больше.

Он поставил контейнеры внутрь.

Когда закрыл дверцу, Лера сидела неподвижно и смотрела перед собой.

— Что?

Она подняла руку.

— Подожди.

Матвей замер.

Через несколько секунд она выдохнула.

— Кажется, тренировочная.

— Кажется?

— Матвей, если бы я точно знала, я бы использовала другое слово.

— Логично.

Он сел обратно.

Через десять минут ничего не произошло.

Через двадцать Лера снова открыла ноутбук.

Он уехал в десять вечера, предварительно проверив телефон на громкость четыре раза.

В шесть сорок утра двадцать третьего апреля пришло сообщение.

«Не приезжай. Всё спокойно. Просто сообщаю: ночью было несколько нерегулярных схваток».

Матвей прочитал его дважды.

Потом написал:

«Принял. Не приезжаю».

Через минуту добавил:

«Но я уже не сплю, и это твоя вина».

Ответ пришёл почти сразу.

«Это разминка».

Он улыбнулся.

На кухне его квартиры стояла детская бутылочка, которую он купил слишком рано и пока ни разу не использовал. На стуле лежала сумка с документами. В календаре не было ни одной рабочей встречи.

Впервые в жизни Матвей подготовился к событию, дату которого никто не мог назвать.

И теперь оставалось только ждать, не превращая ожидание в действие.

ГЛАВА 7

Лера

24 апреля, год 1

В четыре двенадцать утра Лера проснулась от ощущения, будто кто-то очень медленно затягивает ремень вокруг нижней части живота.

Она открыла глаза и посмотрела на потолок.

Боль отступила.

В квартире было тихо.

На тумбочке лежал телефон, рядом — стакан воды и сложенная вчетверо бумага с инструкцией из клиники: когда звонить, когда ехать, что считать регулярными схватками.

Лера знала её почти наизусть.

В четыре двадцать одна ремень затянули снова.

Она включила таймер.

К пяти утра стало ясно, что это уже не тренировка.

Первое желание было дождаться семи.

Не потому, что семь что-то меняло. Просто звонить человеку в пять утра казалось чрезмерным, даже если этот человек восемь месяцев повторял, что именно для этого у него включён звук.

В пять тринадцать схватка заставила Леру встать с кровати и опереться ладонями о комод.

После неё она написала:

«Похоже, началось. Пока дома. Позвони, когда увидишь».

Телефон зазвонил через двенадцать секунд.

— Ты не спал?

— Спал.

Голос Матвея был совершенно бодрым, что означало: он врал.

— Интервал?

— Пока от семи до девяти минут.

— Воды?

— Нет.

— В клинику звонила?

— Ещё нет. Они сказали звонить при пяти минутах или если что-то изменится.

На другом конце повисла короткая пауза.

— Мне ехать?

Лера посмотрела на сумку у двери.

— Да.

— Уже еду.

Он не сказал «всё будет хорошо».

За это она была ему благодарна.

* * *

В семь двадцать они всё ещё были дома.

Матвей приготовил тосты, которые Лера не смогла есть, убрал тосты, налил воду, перестал спрашивать, хочет ли она воды, потому что она и так пила, и трижды проверил сумку, пока Лера наконец не сказала:

— Если ты ещё раз проверишь документы, я рожу тебе назло без паспорта.

— Принято.

Он сел на пол у дивана.

Схватки стали ближе.

Во время одной Лера закрыла глаза и дышала так, как показывали на курсах. Это раздражало её своей эффективностью. Она предпочла бы считать дыхательные упражнения декоративной частью подготовки.

Когда боль отпустила, Матвей спросил:

— Пять?

Лера посмотрела на таймер.

— Четыре сорок восемь.

— Звоним?

— Звоним.

В клинике выслушали интервалы, задали несколько вопросов и сказали приезжать.

Матвей поднялся.

— Такси уже вызвал.

— Когда?

— Пока ты разговаривала.

Лера посмотрела на него.

— Хорошо.

— Какое?

— Нормальное.

Он кивнул и взял сумку.

В лифте началась следующая схватка.

Лера упёрлась лбом в холодное зеркало.

Матвей стоял рядом, не трогая её.

Ещё одна вещь, которой они научились: помощь не всегда начиналась с рук.

* * *

К полудню Лера перестала считать время.

Боль не была похожа ни на одну из метафор, которые она слышала заранее. Не волна, не давление, не «сильные месячные». Она просто занимала всё доступное пространство, потом отпускала и оставляла несколько минут, в которые окружающий мир снова становился нелепо обычным.

В эти минуты медсестра поправляла провод, кто-то приносил чай, Матвей отвечал на сообщение Галины одним и тем же текстом: «Всё идёт, новости будут».

— Она позвонила? — спросила Лера.

— Дважды.

— Не бери.

— Я не беру.

— Люблю тебя.

Фраза вышла автоматически и не имела ничего общего с романтикой. Так Лера могла сказать Свете, отцу или человеку, который в данный момент удерживал её мать от третьего звонка в родильное отделение.

Матвей ответил:

— Я знаю.

И добавил:

— Ужасное время для признаний.

Лера рассмеялась и тут же пожалела, потому что началась следующая схватка.

Позже пришёл врач и предложил обсудить обезболивание.

Лера согласилась почти до того, как он закончил предложение.

Матвей ничего не сказал.

На курсах им отдельно объясняли, что родовой план — не экзамен на последовательность. Лера была рада, что хотя бы один заранее составленный документ официально разрешалось менять без чувства провала.

После эпидуральной анестезии боль не исчезла полностью, но перестала поглощать комнату.

Лера смогла закрыть глаза.

Проснулась от того, что врач разговаривал с Матвеем.

— …если динамика останется такой, думаю, ещё несколько часов.

— Хорошо, — сказал он.

Лера открыла глаза.

— Почему ты отвечаешь?

Матвей сразу повернулся.

— Не отвечаю за тебя. Он сказал прогноз.

Врач поднял ладонь.

— Это я говорил с обоими, простите.

Лера почувствовала раздражение, слишком большое для произошедшего.

— Я не сплю.

— Вижу, — сказал Матвей.

Ни защиты, ни шутки.

Через минуту врач ушёл.

— Прости, — сказала Лера.

— Не за что.

— Есть.

— Тогда потом.

Она закрыла глаза.

«Потом» внезапно стало огромным словом.

Потом будет ребёнок.

Потом надо будет решать, кто и где спит.

Потом больница закончится, а Правила останутся.

Лера впервые подумала, что роды хотя бы имеют очевидный финал.

* * *

Тео родился в двадцать один сорок семь.

Первые секунды Лера не поняла, что именно произошло.

Было движение, голос врача, давление исчезло, кто-то сказал: «Вот он», и затем появился крик — сердитый, тонкий, совершенно не соответствующий размеру события.

Ей положили ребёнка на грудь.

Он был мокрый, тёплый и гораздо меньше, чем всё, что занимало её мысли последние месяцы.

Лера смотрела на его тёмные волосы, смятый нос и закрытые глаза и не чувствовала никакой одной правильной эмоции.

Облегчение.

Шок.

Усталость.

Нежность, которая приходила не красивой волной, а короткими отдельными вспышками.

И сильнейшее желание, чтобы все вокруг говорили тише.

— Привет, — сказала она.

Тео продолжил кричать.

— Отличное первое впечатление.

Матвей стоял справа.

Лера увидела его только теперь.

Он выглядел так, словно несколько часов назад забыл, что умеет моргать.

— Ты хочешь… — начала она.

— Потом, — сказал он. — Не спеши.

Это было именно то, что ей было нужно услышать.

Тео постепенно затих.

Через какое-то время — Лера потом не смогла бы сказать, через двадцать минут или сорок — медсестра помогла Матвею взять его.

Он держал ребёнка осторожно, но не испуганно.

— Он очень маленький, — сказал Матвей.

— Ты ожидал восемнадцатилетнего?

— Я ожидал больше щёк.

— Дай ему неделю.

Матвей посмотрел на Тео.

Лера смотрела на них обоих и впервые увидела то, что до этого существовало только в документах, разговорах и фотографиях с УЗИ.

Отец и сын.

Не «её ребёнок и человек, который помогает».

Не абстрактные равные родители.

Два отдельных человека, чьи отношения начались без неё как посредника, хотя физически всё произошло через неё.

Мысль была одновременно успокаивающей и странно болезненной.

Лера не стала её разбирать.

У неё больше не было сил на анализ.

* * *

На второе утро Тео икал шесть минут, и Матвей решил, что это подозрительно.

— Что именно?

— Длительность.

— У него икота.

— Я понимаю.

— Ты выглядишь так, будто собираешься вызвать комиссию.

Матвей смотрел на ребёнка в прозрачной больничной люльке.

— Он весит три с половиной килограмма. Всё выглядит подозрительно.

Лера попыталась перевернуться на бок и передумала на середине движения.

Тело болело в местах, о существовании которых она раньше не думала. Встать с кровати занимало время. Сесть — тоже. Даже душ требовал внутренней подготовки.

Кормление пока не выглядело ни естественным, ни красивым. Тео то засыпал через минуту, то сердился, то хватал грудь неправильно, и тогда приходила консультант и снова показывала положение рук.

Лера внимательно слушала.

Потом делала всё немного иначе, потому что грудь и ребёнок принадлежали реальности, а не схеме.

Матвей научился менять подгузник со второй попытки.

Первая закончилась тем, что чистый подгузник стал грязным ещё до того, как оказался застёгнут.

— Это диверсия, — сказал он.

— Он два дня живёт и уже понял твои слабые места.

— Хороший продюсерский инстинкт.

Тео в ответ чихнул.

На третий день врач разрешил выписку.

Медсестра спросила адрес, куда они едут.

Лера назвала свой.

Потом адрес Матвея для документов второго родителя.

Медсестра подняла глаза, быстро разобралась и больше не задавала вопросов.

Матвей вынес вещи.

Лера одела Тео в крошечный хлопковый комбинезон, который казался огромным, когда они покупали его зимой, и теперь оказался почти впору.

Автокресло стояло возле кровати.

Они оба смотрели на него.

— Ты устанавливал? — спросила Лера.

— По инструкции.

— Полной?

— Я даже посмотрел видео производителя.

— Я начинаю тебя не узнавать.

— Родительство меня испортило.

* * *

Дома всё оказалось знакомым и неправильным.

Те же стены.

Та же кухня.

Та же вешалка в прихожей, на которую Матвей сразу повесил свою куртку.

Но в гостиной стояла люлька. На диване лежали сложенные простыни для Матвея. В ванной появилась детская ванночка, которой пока никто не знал, когда пользоваться.

Галина оставила в холодильнике три кастрюли еды и записку «не спорить, просто есть».

— Я впервые полностью согласен с твоей матерью, — сказал Матвей.

Лера не ответила.

Она стояла возле люльки и смотрела, как Тео спит.

Новорождённые, как выяснилось, спали не спокойно. Он вздрагивал, морщился, двигал губами, издавал тихие звуки, от которых Лера каждые тридцать секунд проверяла, дышит ли он.

— Он дышит, — сказал Матвей из кухни.

— Я ничего не спросила.

— Я тоже проверял.

Это помогло больше, чем должно было.

Первая ночь дома распалась на кормления, подгузники, воду, обезболивающее и короткие промежутки сна, которые Лера не успевала заметить.

Матвей вставал каждый раз.

Если Тео просыпался голодным, он приносил его Лере. Если после кормления не засыпал, Матвей ходил с ним по гостиной и тихо рассказывал про предметы.

— Это лампа. Она неинтересная. Это книжная полка. Тебе туда нельзя примерно ещё четыре года. Это растение. Твоя мать считает, что оно живо из принципа…

— Я слышу, — сказала Лера из спальни.

— Отлично. Это мать. Она подслушивает.

Лера улыбнулась в подушку.

К пяти утра улыбаться перестала.

На второй день всё повторилось.

На третий — тоже.

Время перестало делиться на утро и вечер. Оно делилось на до кормления и после.

Тео ел часто, спал кусками, иногда плакал без причины, которую взрослые могли определить. Его руки почти всегда были сжаты, голова требовала поддержки, взгляд задерживался на лице всего на несколько секунд и часто проходил мимо.

Лера знала, что это нормально.

Знание не делало её менее усталой.

* * *

На четвёртый день после выписки пришла патронажная медсестра.

Лера заранее убрала с кухонного стола всё лишнее, потом разозлилась на себя и вернула туда кружку, зарядку и пачку салфеток. Дом с новорождённым не обязан был сдавать экзамен.

Матвей открыл дверь, пока Лера пыталась застегнуть домашнюю кофту одной рукой.

Медсестра взвесила Тео, осмотрела пупочную ранку, спросила про количество мокрых подгузников и кормления.

— Вес немного ниже, чем при рождении, но в ожидаемых пределах, — сказала она. — В ближайшие дни должен начать возвращаться.

Лера кивнула.

— Сколько именно считается нормой?

Медсестра назвала диапазон.

Лера уже открывала заметки в телефоне.

— Не надо взвешивать его дома после каждого кормления, — добавила женщина, заметив движение.

Лера подняла глаза.

— Я не собиралась.

Матвей кашлянул.

— Ни слова, — сказала Лера.

— Я вообще дышал.

Медсестра улыбнулась.

Потом спросила, как спит сама Лера.

Это показалось почти оскорбительным вопросом.

— По-разному.

— Есть помощь ночью?

— Да.

Она кивнула на Матвея.

— Папа остаётся?

— Пока здесь, — ответила Лера.

— Хорошо. Тогда пусть всё, что можно делать без груди, делает он. Подгузники, еда, посуда, укачивание после кормления. Вам сейчас нужно восстанавливаться.