Пункт, которого не было

— Не сегодня, — сказала Элин. — Но до рождения ребёнка — желательно.

Лера сделала пометку.

Матвей посмотрел на неё.

— Если ты сейчас создашь вкладку «оба умерли», я уйду.

— Уже есть раздел «экстренные сценарии».

— Конечно есть.

Элин впервые рассмеялась.

Через час они вышли на улицу с черновиком, который стал одновременно короче и серьёзнее.

Матвей натянул перчатки.

— Знаешь, что мне особенно понравилось?

— Что суд не обязан уважать твоё мнение через семь лет?

— Что мы потратили деньги на профессионала, чтобы она сказала нам: будущее непредсказуемо.

— Она сказала не только это.

— Да. Ещё что мы можем умереть.

Лера остановилась у перехода.

— Тебе тяжело было про это говорить?

Он хотел ответить шуткой. Уже придумал две.

Но вопрос был слишком прямым, а они слишком давно договорились искать не удобные ответы.

— Да.

Лера кивнула.

— Мне тоже.

Загорелся зелёный.

Они перешли улицу и следующие десять минут спорили о том, считать ли суп полноценным обедом, если его едят стоя возле вокзала.

* * *

Неделей позже финансовый консультант попросил Матвея показать доходы за последние двенадцать месяцев.

Матвей открыл таблицу.

Консультант, Реми Тааль, посмотрел на неё, потом на Матвея.

— У вас очень… сезонная жизнь.

— Это дипломатичная версия.

У Леры линия дохода выглядела почти прилично: зарплата, премия, ещё одна премия, повышение ставки с нового финансового года. У Матвея — несколько месяцев, похожих на финансовое благополучие, два месяца почти без поступлений и один квартал, в котором крупный документальный сериал сделал его на бумаге человеком, способным принимать серьёзные решения.

— Среднегодовой доход нормальный, — сказал Реми. — Проблема не в сумме. Проблема в ритме.

Матвей знал это и без него. Но услышать вслух было полезно.

Лера сидела рядом и ничего не добавляла.

Это тоже было полезно.

Они обсуждали декрет Леры, её возможное временное снижение дохода, периоды, когда Матвей может остаться между проектами, детский сад, медицинские расходы, два набора базовых вещей, поездки, страховки, непредвиденные траты.

Реми предложил три модели.

Ровные доли.

Пропорционально доходам.

Смешанная система: базовый фиксированный взнос плюс пропорциональные крупные расходы.

Матвей ожидал, что Лера выберет пропорциональную. Она зарабатывала стабильнее и немного больше. Вместо этого она сказала:

— Я хочу начать с равных долей.

Он повернулся к ней.

— Почему?

— Потому что если мы оба говорим, что это равное родительство, мне не нравится начинать с того, что твоя доля зависит от моей зарплаты.

— Моя доля может зависеть от моей зарплаты.

— Может. Но пока разница не настолько большая.

Реми спросил:

— А если станет большой?

Лера ответила сразу:

— Пересмотрим.

Матвей усмехнулся.

— Я слышал это слово. Кажется, мы становимся взрослыми.

— Не торопись.

Они решили: основные расходы — поровну. Всё дороже трёхсот евро — заранее обсуждать. Обычные бытовые траты в свой период ухода не превращать в систему взаимных счетов. Раз в год пересматривать бюджет.

Реми настоял ещё на одном: резерв.

Не отдельный «фонд ребёнка» прямо сейчас, пока ребёнка нет, а понимание, что до начала медицинской части и тем более до рождения у каждого должен быть запас, который позволит пережить несколько месяцев снижения дохода без немедленного торга о том, кто кому должен.

У Леры такой запас уже был.

У Матвея — формально тоже. Если не учитывать, что часть денег он мысленно распределил на новую камеру, поездку летом и замену холодильника, который к январю перестал звучать как мотоцикл и начал звучать как человек, принимающий плохое решение.

Вечером он отменил заказ камеры.

Никому не сообщил.

Даже Лере.

Не потому, что хотел совершить красивую жертву. Камера была не нужна ему для работы прямо сейчас. Просто ещё осенью он мог потратить эти деньги, потому что последствия касались только его будущего счёта.

Теперь у него появилось будущее, в котором деньги уже имели другого потенциального адресата.

Это было странно.

И совсем не торжественно.

* * *

В первое воскресенье февраля они ужинали у родителей Леры.

Галина приготовила слишком много еды, что Матвей считал её устойчивой формой реакции на любой семейный кризис.

Виктор сначала говорил о новой развязке на западной окраине и только после второго блюда спросил:

— То есть жить вместе вы не собираетесь?

— Нет, — сказала Лера.

— А почему?

— Потому что мы не пара.

— Я это понял. Я спрашиваю практически.

Матвей поставил вилку.

Вот это уже был вопрос Виктора.

Лера объяснила про две квартиры, будущую схему проживания, желание обоих иметь полноценный дом для ребёнка.

Галина слушала, поджимая губы.

— Два дома — это красиво звучит, пока ребёнка не надо утром вести в сад с температурой.

— С температурой в сад его вести не надо, — сказал Матвей.

Галина посмотрела на него.

— Спасибо, Матвей.

— Всегда пожалуйста.

Лера бросила на него короткий взгляд, означавший примерно семь разных вещей, большинство из которых советовало ему замолчать.

Галина продолжила:

— Я не говорю, что вы плохие люди. Я говорю, что Лера очень хорошо умеет брать на себя больше, чем собиралась.

Матвей не ответил сразу.

Эта фраза была не про устройство семьи. Она была про Леру.

И поэтому спорить с ней было сложнее.

— Именно поэтому мы всё это обсуждаем сейчас, — сказал он.

— Вы думаете, разговоры гарантируют, что она не будет делать больше?

— Нет.

Галина явно ожидала другого ответа.

Матвей продолжил:

— Но если мы заранее не договоримся хотя бы о базовых вещах, вероятность будет выше.

Лера не вмешивалась.

Виктор спросил:

— А если вы поссоритесь?

— Тогда всё равно останемся родителями, — сказал Матвей.

— Я не про то, что написано. Я про то, что люди делают.

Матвей посмотрел на него.

За последние месяцы этот вопрос задавали разными словами Мари, Элин, Реми, Борис и они сами.

Ответа, который превращал бы риск в ноль, не существовало.

— Тогда нам придётся делать то, что делают другие родители после ссоры, — сказал он. — Вставать утром и продолжать.

Галина тихо выдохнула.

— Я просто не понимаю, зачем заранее усложнять.

Лера сказала:

— Потому что вариант, который для тебя выглядит проще, для меня не существует автоматически.

На этом они остановились.

Через пять минут Виктор показывал Матвею фотографию трещины в стене гаража, а Галина спрашивала, хочет ли кто-нибудь ещё картошки.

Так Матвею понравилось больше всего.

Никто не был убеждён.

Никто не ушёл.

В следующие несколько дней они добивали пункты, которые по отдельности казались мелкими, а вместе почему-то занимали больше времени, чем разговор о смерти.

Фамилия оказалась одним из них.

— Марин-Корин звучит как человек, который продаёт яхты, — сказал Матвей.

— Корин-Марин звучит как средство от насморка.

— Отлично. Значит, оба варианта одинаково достойны.

Они попробовали произнести полные имена с несколькими нейтральными детскими именами, сразу почувствовали себя людьми, слишком далеко зашедшими в симуляции, и прекратили. В итоге выбрали Корин-Марин просто потому, что так меньше спотыкались языком. Лера отдельно записала, что если будущий ребёнок однажды захочет пользоваться одной фамилией в быту, это не следует воспринимать как политическое заявление против второго родителя.

— Это ты сейчас для себя пишешь или для меня? — спросил Матвей.

— Для нас обоих.

Религия заняла семь минут. Оба были нерелигиозны, но договорились не изображать из этого семейную идеологию: ребёнок сможет ходить с бабушкой в храм на Рождество, интересоваться чужими традициями и позже выбирать собственное отношение к вере.

Праздники заняли полтора часа.

— Почему Рождество сложнее религии? — спросил Матвей.

— Потому что религия не требует решить, у чьей матери мы едим двадцать пятого.

— Сильный аргумент в пользу атеизма.

Они отказались от попытки расписать каждый праздник навсегда. Большие даты — чередовать или отмечать вместе, если обоим удобно. День рождения ребёнка не обязан математически делиться между домами. Отпуск планировать заранее, но не превращать каждый летний месяц в переговоры международной комиссии.

Матвей поймал себя на том, что впервые защищает конкретику там, где осенью предпочёл бы написать «решим потом». Если у обоих окажется работа на одну и ту же неделю, одной доброй воли будет недостаточно. Кто-то должен заранее знать, на что может рассчитывать.

Это открытие раздражало своей очевидностью.

Он не сообщил о нём Лере. Некоторые этапы личностного роста не нуждались в свидетелях.

* * *

Шестого февраля у Леры на кухонном столе лежало двенадцать страниц.

Сорок два пункта.

Версия называлась просто: «Правила».

Матвей считал название слегка угрожающим, но за четыре месяца научился выбирать битвы.

Они прошли документ ещё раз.

Решения принимаются вместе.

Оба родителя имеют равный статус.

Медицинские решения — совместно, кроме экстренных ситуаций.

Расходы — поровну с ежегодным пересмотром.

У ребёнка два дома.

Никто не меняет постоянный город проживания ребёнка без согласия другого.

Новые партнёры не меняют родительских прав и обязательств.

Ребёнка нельзя использовать для передачи сообщений.

Мнение ребёнка учитывается по возрасту.

При серьёзном конфликте — нейтральный посредник до суда.

Непредвиденные обстоятельства обсуждаются отдельно.

— Это мой любимый пункт, — сказал Матвей.

— Потому что он ничего не говорит.

— Потому что он признаёт реальность.

Лера перевернула страницу.

— Пункт тридцать три. «Каждый родитель обязан иметь возможность самостоятельно путешествовать без ребёнка».

— Оставляем.

— Я не предлагала убрать.

— Просто поддерживаю демократию.

Они дошли до сорок первого: пересмотр минимум раз в год.

Потом до сорок второго.

Матвей взял ручку.

— И что теперь?

— Теперь подписываем личную часть. Юридические заявления будем оформлять по мере необходимости. Завещательные документы — отдельно.

— Я знаю. Я спрашиваю не технически.

Лера посмотрела на него.

За окном было темно. На подоконнике стоял горшок с базиликом, который явно не переживал зиму, но Лера продолжала поливать его из принципа. На холодильнике висел магнит с выставки восьмилетней давности. На столе между ними лежал документ о человеке, которого пока не существовало.

За четыре с лишним месяца они сходили к психологу, врачу, юристу, финансовому консультанту. Рассказали родителям. Посчитали деньги. Обсудили болезни, смерть, чужую любовь, работу, города, отпуск, школу, религию и право будущего ребёнка однажды считать их планы неудобными.

Матвей всё ещё мог назвать двадцать причин, почему идея могла не сработать.

Это больше не казалось аргументом против неё.

— Я спрашиваю, — сказал он, — мы всё ещё рассматриваем вариант или мы решили?

Лера не ответила сразу.

Матвей не пытался угадать её мысли. Он смотрел, как она провела большим пальцем по краю страницы.

Потом она сказала:

— Я решила.

Он кивнул.

Странно, но внутри не произошло ничего кинематографического.

Никакого прилива музыки.

Никакого ощущения, что вся жизнь перестроилась за одну секунду.

Только необходимость ответить честно.

— Я тоже.

Лера протянула ему ручку.

— Тогда подпиши.

— Это та самая дешёвая ручка из клиники?

— Нет.

— Хорошо. Я не хотел начинать отцовство с канцелярской зависимости от медицины.

— Ты ещё не начал отцовство.

— Видишь? Уже поправляешь формулировки.

Он подписал.

Лера подписала следом и поставила дату.

Шестое февраля.

Матвей посмотрел на две подписи.

— Теперь ты сделаешь три копии?

— Две бумажные и электронную.

— Я знал.

— Тебе одну или две?

— Одну. Я не настолько взрослый.

Лера сложила страницы обратно в папку.

На этот раз резинка закрылась без сопротивления.

— В клинику записалась? — спросил Матвей.

— На начало марта. С врачом обсудим конкретную схему.

— Хорошо.

Он встал, надел куртку и дошёл до прихожей.

Потом вернулся на кухню.

— Что?

Матвей взял со стола свою копию Правил.

— Забыл ребёнка.

Лера посмотрела на двенадцать страниц в его руке.

— Очень смешно.

— Пока это максимально близкая доступная форма.

Он сунул документ в рюкзак.

На улице мороз наконец вытеснил мокрый снег. Воздух был сухим, тротуар блестел под фонарями.

Матвей шёл к трамваю и чувствовал в рюкзаке двенадцать страниц бумаги тяжелее, чем они должны были весить.

В календаре у него уже стояло событие на начало марта.

Клиника.

Раньше большинство важных вещей в его жизни начиналось со слова «возможно».

У этой впервые стояла дата.

ГЛАВА 5

Лера

4 марта, год 0

В кабинете репродуктолога всё осталось почти таким же, как в сентябре: светлые стены, стеклянный графин с водой, два кресла для тех, кто пришёл не один.

Изменилось только то, что теперь второе кресло было занято.

Матвей сидел в нём, положив на колени папку с результатами анализов. Папку Лера дала ему у входа пять минут назад, потому что сама держала сумку, пальто и стакан кофе, который уже успела перестать хотеть.

— Вы можете положить это на стол, — сказала врач.

Матвей посмотрел на папку.

— Мне сказали отвечать за неё.

— Я сказала подержать.

— Это и есть ранняя стадия ответственности.

Врач улыбнулась и повернула монитор к Лере.

Лера помнила её с первой консультации: те же короткие тёмные волосы, тот же способ говорить о вероятностях без интонации продавца и о рисках — без интонации человека, который получает удовольствие от плохих новостей.

— По обследованиям у нас нет причины сразу переходить к более сложным методам, — сказала она. — У вас регулярный цикл, резерв для вашего возраста приемлемый. У Матвея показатели тоже в пределах нормы. Можно начать с внутриматочной инсеминации. Я бы предложила сначала естественный цикл с мониторингом овуляции. Если понадобится, дальше обсудим мягкую стимуляцию.

Лера кивнула.

Она знала все эти слова. За последние недели она читала достаточно, чтобы различать протоколы, но недостаточно, чтобы перестать замечать, как быстро язык медицины превращает будущее в последовательность действий.

День цикла.

УЗИ.

Анализ.

Окно.

Процедура.

Ожидание.

Результат.

На бумаге всё выглядело почти успокаивающе.

— А если первая попытка не сработает? — спросил Матвей.

— Это не будет означать, что что-то пошло не так. Даже при хороших исходных данных вероятность беременности в одном цикле ограничена. Мы оцениваем несколько попыток, а не одну как экзамен.

— Сколько именно?

Врач назвала диапазон и объяснила, когда имеет смысл менять тактику.

Матвей задавал вопросы правильно. Не слишком много. Не те, ответы на которые они могли прочитать на сайте. Лера слушала его вполуха и смотрела на схему на экране.

Она вдруг вспомнила файл «вариант_3».

Таблица всё ещё лежала на её ноутбуке. Она несколько раз переименовывала вкладки, добавила медицинские расходы, убрала строку про донорский материал, создала отдельную колонку для расходов Матвея. Файл теперь назывался «ребёнок_финансы».

Это казалось продвижением.

И одновременно — совершенно недостаточным описанием происходящего.

— Есть ещё один момент, — сказала врач. — Медицинские решения, связанные с вашим телом, принимаете вы. Конечно, вы можете обсуждать их вместе. Но если в какой-то момент вы захотите остановиться, изменить схему или сделать паузу, мне нужно услышать это от вас.

Она смотрела на Леру.

Матвей не шевельнулся.

— Я понимаю, — сказала Лера.

На двенадцати страницах Правил было написано: плановые медицинские решения о ребёнке принимаются совместно.

Будущем ребёнке.

О её организме там не было ничего.

И правильно, подумала Лера.

* * *

Первый цикл оказался в основном календарём.

Лера ожидала, что после принятия решения всё станет более драматичным. Вместо этого появились напоминания в телефоне.

07:40 — клиника.

09:30 — совещание по библиотеке.

13:00 — рабочая группа.

18:15 — забрать чертежи у печатников.

На шестой день она приехала на УЗИ до работы, потом сорок минут стояла в пробке и проводила видеозвонок с Миной из такси, стараясь держать телефон так, чтобы коллега не видела вывеску клиники за окном.

На десятый день врач сказала приехать снова.

На двенадцатый — ещё раз.

— У вас очень занятый фолликул, — сказал Матвей, когда она сообщила ему третье время приёма.

— Он хотя бы приходит вовремя.

— Я почувствовал выпад в мою сторону.

— Значит, нервная система функционирует.

Матвей приехал в клинику в день процедуры с бумажным пакетом из пекарни.

— Ты принес еду?

— Это булочки.

— Я вижу.

— Я не знал, что люди приносят на инсеминацию.

— Обычно, подозреваю, ничего.

— Поэтому я решил начать традицию осторожно.

— Булочкой?

— Невозможно сразу вводить свечи и хор.

Лера засмеялась раньше, чем успела вспомнить, что находится в медицинском коридоре и вообще-то нервничает.

Процедура заняла меньше времени, чем дорога до клиники.

Это казалось оскорбительно будничным.

Ей объяснили, что делать дальше, когда звонить, чего не нужно бояться. Матвей сидел рядом и не пытался держать её за руку. За это Лера была ему благодарна. Любой жест, который выглядел бы как имитация супружеской сцены, сейчас раздражал бы её сильнее, чем отсутствие поддержки.

После они вышли на улицу.

— Тебя подвезти?

— У меня через час встреча.

Матвей посмотрел на неё.

— Что?

— Ничего.

— Не делай это лицо.

— Какое?

— Моё сентябрьское.

— У тебя нет авторских прав на выражения лица.

Лера поправила ремень сумки.

— Я нормально себя чувствую. Мне не нужно лежать на диване и думать продуктивные мысли.

— Я не предлагал продуктивные.

— Тем более.

Он кивнул.

— Тогда напиши вечером.

— Напишу.

В лифте офисного здания Лера посмотрела на своё отражение и не увидела ничего нового.

Её это одновременно успокоило и разозлило.

Две недели ожидания были длиннее самой процедуры примерно в тысячу раз.

Первые четыре дня Лера гордилась тем, что не прислушивается к телу.

На пятый заметила, что прислушивается к тому, как именно она не прислушивается.

На седьмой перестала открывать форумы после того, как прочла три несовместимые трактовки одного и того же ощущения внизу живота.

На десятый Матвей написал:

«Я правильно понимаю, что спрашивать „как ты?“ теперь запрещено до официального результата?»

Лера ответила:

«Можно спрашивать. Нельзя анализировать ответ».

«Сделка».

Результат пришёл в четверг в 14:17, когда Лера стояла в каске на недостроенной террасе районной библиотеки и объясняла подрядчику, почему водосток не может заканчиваться ровно над будущей скамьёй.

Телефон завибрировал в кармане.

Она посмотрела на экран.

Сообщение клиники было коротким.

Беременность не подтверждена.

Повторить связь с координатором в первый день следующего цикла.

— Валерия? — позвал подрядчик.

Лера убрала телефон.

— Да. Если оставить трубу здесь, во время дождя вода будет попадать людям на спину.

— Мы можем сместить скамью.

— Мы не будем перестраивать пространство вокруг плохо поставленной трубы.

Она услышала собственную фразу и почти рассмеялась.

Не потому, что было смешно.

Через полчаса она закончила встречу, спустилась по временной лестнице и только в машине написала Матвею:

«Нет».

Он позвонил почти сразу.

Лера смотрела на имя на экране, пока звонок не закончился.

Через минуту пришло сообщение.

«Я здесь. Могу не звонить».

Она ответила:

«Сегодня не надо».

«Хорошо».

Ещё через минуту:

«Еда у двери в 19:30. Без социального взаимодействия».

Лера набрала: «Не надо».

Стерла.

Написала:

«Только не суп».

Матвей поставил реакцию в виде галочки.

В семь тридцать у двери действительно стоял пакет с лапшой, двумя контейнерами овощей и запиской на чеке: «Суп юридически исключён».

Лера съела половину на кухне, стоя у столешницы.

Она не плакала.

Это почему-то казалось подозрительным, будто существовал правильный способ пережить отрицательный анализ и она снова выбрала слишком функциональный.

Потом вымыла контейнер, хотя его можно было выбросить, и легла спать в десять двадцать.

На следующее утро проснулась раздражённой.

Не на Матвея.

Не на врача.

На собственное тело, которому никто ничего не обещал, но которое всё равно казалось нарушившим договорённость.

Днём пришёл счёт из клиники. Через семь минут Матвей перевёл ей половину.

Лера увидела уведомление банка во время обеда. Назначение платежа он написал: «медицинское». Никаких шуток.

Она открыла их общую папку с расходами, внесла сумму и поймала себя на том, что эта операция раздражает её тоже. Не потому, что Матвей сделал что-то неправильно. Наоборот — сделал ровно то, о чём они договорились. Деньги были единственной частью последнего месяца, которую действительно можно было разделить пополам без остатка.

Лера написала:

«Получила».