Котики и другие. 25 рассказов от выпускников курса Антона Чижа

— Это твой дом?

— Нет. Это место, докуда Пепельная Госпожа ещё не добралась.

— Пепельная Госпожа?

Мальчик понизил голос:

— Так называл её папа. Говорил, что она боится книг, поэтому сжигает их.

Анна машинально коснулась виска. В её памяти кто-то тоже методично разводил костры.

За тяжёлой дверью открылся просторный зал. Красные колонны подпирали высокий потолок, расписанный золотыми облаками. В центре располагалась лестница с белыми мраморными перилами. По стенам тянулись древние росписи: среди облаков плыли драконы, белые журавли парили над соснами, придворный астроном всматривался в созвездия, монахи несли книги через горный перевал. В углу, почти скрытый тенью, был изображён девятихвостый лис. Лукавая ухмылка на его морде — точь-в-точь как у Мандарина.

Лестница привела Анну и мальчика в огромное помещение. Здесь от пола до потолка, ярус за ярусом, всё место занимали книжные стеллажи, соединённые лестницами и мостиками. Вся эта громадина напоминала улей, только соты были наполнены не мёдом, а книгами, свёртками, дощечками и связками пожелтевшей бумаги. В глазах Анны это место выглядело как сердце огромной тайны, как государство в государстве, как скрытая от мира цивилизация, о существовании которой внешний мир даже не догадывается.

У неё перехватило дыхание.

— Это невозможно…

— Почему? Это же волшебная библиотека.

— Волшебная?

— В каждой книге живёт душа того, о ком она написана. Папа сказал, что когда-нибудь я стану хранителем библиотеки. Но папа пропал, и я не знаю, что мне делать.

Анна впервые посмотрела на мальчика по-настоящему внимательно. Перед ней стоял ребёнок, которому доверили огромную тайну. До этой минуты он был лишь частью её невероятного то ли сна, то ли бреда.

— Как тебя зовут? — спросила Анна.

— Цао.

— Сколько тебе лет?

— Почти девять.

— А где твоя мама?

— Её забрали на рисовые поля.

Анна кивнула. В горле стало тесно.

— Папа однажды сказал, что рыжий дух библиотеки мне поможет.

— Так вот кто он… — прошептала Анна. — Дух…

— А прикоснитесь к любой книге, — вдруг оживился Цао. — И мы всё увидим.

Анна подошла к ближайшему стеллажу и провела пальцами по корешку книги. Воздух вздрогнул, и из него возник старик в круглых очках. Он сидел за низким столом и выводил на дощечке иероглифы. Видение быстро растаяло.

— Вы увидели! — обрадовался Цао. — Библиотека приняла вас! Значит, вы научите меня читать!

— Цао, боюсь тебя разочаровать, но китайский язык — не сильная моя сторона.

— Пожалуйста…

И Цао протянул Анне книгу, которую спас.

Что-то в его голосе заставило Анну взять её. Она знала: внутри древний текст. Многие знаки безвозвратно исчезли из её памяти, а другие она, возможно, никогда и не знала. Анна была уверена, что ничем не сможет помочь маленькому хранителю бесценного сокровища.

Однако стоило взглянуть на первую строку, как сердце Анны гулко ударилось в груди. Смысл иероглифов раскрылся сам собой.

Цао смотрел на Анну широко раскрытыми глазами.

— Любопытно, — произнёс ленивый голос сверху. — А я уже начал подозревать, что библиотека ошиблась.

Слегка испугавшись, Анна вскинула голову и заметила рыжего лиса, притаившегося на верхней полке между книг. Того самого, который ещё недавно притворялся её питомцем. Золотые глаза смотрели насмешливо и внимательно, словно это не он, а Анна тут была самым занятным существом.

— Мандарин?

— Предпочитаю «древний дух», но можешь называть меня как привыкла.

— Ты разговариваешь?

— Иногда. — Лис легко соскользнул с полки. Цао почтительно отступил. Лис сел, обернув лапы хвостом. — Итак, учительница, добро пожаловать.

— Я не учительница.

— Тогда зачем библиотека привела тебя сюда?

— Я сама сюда попала.

— Правда? — Лис слегка наклонил голову. — Ты уверена, что сама?

— Если честно, я уже ни в чём не уверена. Особенно в своей памяти…

Лис прищурился.

— Вот это уже интереснее.

— Что в болезни может быть интересного? — разозлилась Анна. — В моей голове всё перемешалось!

— Болезнь не дарит человеку чужие воспоминания.

— Тогда что со мной? Как назвать моё появление здесь? Я в Китае, в момент культурной революции. И я разговариваю с животным!

— И до сих пор думаешь, что теряешь память..

— Конечно.

— Если бы это было так, портал бы тебя сюда не перенёс.

— Портал?

— Угу.

— Но почему я?

— Когда библиотека начала исчезать, она стала искать человека, который смог бы её услышать. Все эти годы она рассказывала свои истории тебе.

И вдруг память словно приоткрыла дверь, и Анна вспомнила незнакомые китайские улицы, запах рисовой соломы, лица людей, которых она никогда не встречала. Оказывается, всё то, что она считала необратимой болезнью, было памятью волшебной библиотеки.

— Твоя память всё это время находилась здесь. — Золотой взгляд духа стал серьёзным.

Анна не успела поразмышлять над этой мыслью, как Цао тронул её за рукав:

— Смотрите…

За высоким окном полыхал костёр. Люди с красными повязками на руках бросали в огонь книги. Страницы взмывали в воздух огненными птицами, но, не успев коснуться неба, рассыпались чёрным пеплом. Цао смотрел на это неподвижно, по его щекам текли слёзы.

— Папа говорил… когда погибнут книги… погибнет и наш мир.

Анна повернулась к лису:

— Это ужасно… — прошептала Анна.

— Забвение, — после недолгого молчания ответил лис. — Вот что страшно.

Под сводами библиотеки вспыхнули золотистые огоньки. Они плыли между стеллажами, словно смотрители, которые совершают обход своих владений.

— Смотри, — Анна вывела кистью один иероглиф. — Это значит гора.

Цао, высунув от усердия кончик языка, медленно повторил знак. Едва кисть оторвалась от бумаги, над ней поднялась крошечная синяя вершина, над которой поплыли облака размером с шапку одуванчика. По склону важно затрусила горная козочка.

Анна и Цао замерли, боясь шелохнуться. С верхней полки донеслось довольное фырканье.

И гора растаяла, как дымка.

— Ещё! — потребовал Цао.

— Нет уж! — рассмеялась Анна. — Если всё время смотреть на горы, то никогда не доберёшься до рек.

Она написала новый иероглиф. И по страницам между строчек побежал прозрачный ручей, словно те были руслом. В глубине воды мелькнули серебристые рыбки. Одна выпрыгнула наружу и шлёпнулась на колени Цао.

Следующим появился еще один иероглиф. Лис прикрыл один глаз, и из свитка медленно выползла тень. Она росла, обретая чешую, длинную шею и гибкое тело дракона. Казалось, он долго спал внутри иероглифа, и его наконец-то освободили, назвав по имени. Дракон был не больше лиса, но обладал таким достоинством, словно ему принадлежала половина Поднебесной. Сделав круг под потолком, дракон выпустил из ноздрей две струйки золотого дыма и опустился перед Цао.

Цао даже перестал дышать.

— Ты и его сделал?

— Разумеется, — ответил лис, когда дракон исчез. — Неужели ты полагаешь, что драконы сами выпрыгивают из книг?

Благодаря магии духа библиотеки каждая новая книга превращалась в настоящее представление. Со страниц взлетали птицы, которых люди уже давно не видели и успели забыть; полководцы с армиями устраивали торжественные марши. А сухонький учёный в круглых очках сердито постукивал по своей дощечке всякий раз, когда мальчик путался в чертах.

К удивлению Анны, Цао ошибался редко. Он не заучивал знаки, а старался понять их суть. В какой-то момент иероглифы перестали быть загадочными чертами и стали дверями, за которой скрывалась целая жизнь.

Дочитав последнюю фразу, Цао поднял голову.

— Учительница, эту книгу я прочитал сам.

И столько счастья было в его голосе, что у Анны защемило сердце.

А библиотека словно вздохнула, и золотые огоньки под куполом разом погасли.

Снаружи послышались чьи-то голоса.

— Боюсь, времени у нас почти не осталось, — сказал лис.

Анна подошла к окну. На улице метались отблески от факелов, а впереди толпы стояла женщина с красной повязкой и смотрела прямо на Анну.

— Вон она, — донёсся голос женщины. — Приведите её ко мне вместе с мальчишкой.

Анна обернулась к лису.

— И что теперь?

— Ты научила Цао главному, — спокойно ответил лис. — Остальному его научит библиотека.

— А как же учительница Анна? Она останется с нами?

— Учительница не должна жить в чужом времени.

Воздух вокруг дрогнул.

Стеллажи один за другим словно растворялись.

— Закрой глаза, — сказал лис. — И ничего не бойся. Однажды библиотека сама тебя найдёт.

Анна почувствовала запах речной воды. Где-то совсем рядом мяукнул Мандарин. Мир перевернулся, и Анна проснулась от солнечного луча, щекотавшего нос. Несколько секунд она лежала неподвижно и пыталась удержать ускользавший сон, но он растаял без следа.

У ног спал Мандарин. Он дёрнул ухом и сонно замурлыкал. Анна горько усмехнулась. Значит, ничего не было: ни волшебной библиотеки с духом-лисом, ни Цао, ни возвращения памяти.

Через час выпускной экзамен, который Анна, скорее всего, провалит. Потому что память в очередной раз её подведёт.

Сон окончательно рассеялся по дороге в университет.

Когда дверь аудитории открылась, Анна подняла глаза. На пороге стоял пожилой китаец в сером костюме. Он поздоровался с комиссией, подошёл к парте Анны и положил конверт из плотной рисовой бумаги. На сургучной печати краснела лисица.

— Вы не поверите, — сказал старик по-китайски, — я ждал этого момента шестьдесят лет.

Анна замерла.

— З-зачем?

Старик посмотрел на неё, словно нашёл давно потерянного друга:

— Чтобы убедиться, что вы благополучно вернулись домой.

Прежде чем она успела задать миллион вопросов, её вызвали на кафедру. Она поднялась и пошла, почти не чувствуя ног. И случилось что-то поистине невероятное: Анна помнила всё! Иероглифы больше не прятались, речь звучала легко и свободно.

Когда она с зачёткой, где красовалась оценка «отлично», вернулась на место, старика в аудитории уже не было. Только конверт лежал на её парте.

Внутри оказалась фотография: маленький Цао, Анна и рыжий лис на фоне стеллажей с книгами. Анна перевернула снимок и на обороте прочитала: «Спасибо моей учительнице Анне, которая показала, где живёт моя мечта. Всё остальное я сумел сделать сам. Ваш Цао».

Пётр Некрасов.

РЫЖАЯ ВДОВА

— Слушал я тут, как вы, молодые, всё баб своих клянёте: влюбчива, мол, что кошка, а разозлится — так прямо ведьма! А сами не ведаете ведь, про что говорите.

Седобородый старик покуривал, присев на занозистый помост сломанного парома и насмешливо наблюдал за нами. Заметно было, что он истосковался по беседе.

— Отчего ж не знаем, дедушка? — лениво отозвался мой товарищ.

Старик затянулся в последний раз, придавил самокрутку сапогом и подошёл к нам. Доски заскрипели под ним.

— Потому, редкое это счастье — любовь кошачья. А про ведьмину злобу и вовсе мало кто рассказать может. Недолго живёт тот, кто любовь эдакую на ту злобу обменяет. Знавал я одного такого. Ничем вам не уступал. И плечист был и молод, и умишком Господь не обидел. А вот — разозлил и вместо свадебки в сырую землю лёг.

День случился жаркий. На середине реки перекликались мужики в лодках — тянули порванный паромный канат. Глядеть на их труды нам предстояло ещё часа два. И старик, как видно, твёрдо решил поведать свою басню.

— Как же эта ведьма парню отомстила? — спросил я, скорее из вежливости.

Старик прищурился и неспешно, с довольным видом начал:

— Это в ту пору случилось, когда завод стекольный только возвели. Платон Тимофеич Лядов, царствие ему небесное, родом из нашего села происходил. Сам-то из простых, но купец сделался честный, дельный. Со временем и дом в городе выстроил не хуже барского. Пока не богат был, удачлив слыл. А как дочь его любимая Ульяна подросла, так и пришла беда. Маменька её погибла в одночасье. Да по-глупому так.

Надумала купчиха Лядова из деревни дочке котёночка привезти, для забавы. Кучер ихний, Охрим, в бричку с собою сынишку прихватил. Игнатка хозяйской дочки старше года на три, так вроде братца старшего для Ульянки был. Зимой по реке на салазках катал.

Ну и упросил Гнат: можно, мол, батя, я тоже кощёнка в дом возьму? А что, жалко, что ли? Топить меньше.

Да только поездка несчастная вышла. Обод колёсный возьми да лопни у самого раската. Охрим сына с козел спихнул, сам соскочил, хотел экипаж удержать на краю, да не смог. Так и рухнули в обрыв: и бричка, и барыня, и кучер. Позднее мужики там ехали на телегах. Сидит на краю парнишка. Не плачет, только вниз глядит. А в руках котёнка рыжего держит, гладит.

Велико было горе. Поплакали Лядовы над женой и матерью. А мальчонку куда деть? — Охрим-то уже пять лет к тому времени вдовый ходил. Но Платон Тимофеич, надо должное ему отдать, сироту заботами не оставил. За собственные деньги отослал на учение. У Гната, вишь, с детских лет талант явился к рисованию, он и зверей, и птиц изобразить мог, да так точно. Платон Тимофеич справки навёл, отыскал в Петербурге монастырь, где сирот в учение берут, иконы малевать. Сам все расходы оплатил. Ульянка братца названого обняла и перекрестила, как взрослая. Так и уехал Гнат. И котёнка рыжего с собою увёз.

Семь лет прошло.

Лядов торговлю свою городскую оставил на приказчиков, сам в родное село подался. На месте старого дома выстроил эдакий терем с мезонином. Ульяна подросла, девицей стала, на выданье. А только тихая, скромная, даром что дочка богача. Всё дома у окна сидит, словно ждёт кого-то. Ну и дождалась.

Воротился Игнат из Петербурга. Науки иконописные, как слышали мы, превзошёл вполне и с отличием. Так и сказал, как приехал — мне, люди добрые, в Петербурге работу справную предлагали. Мне там господа большого чина портреты парадные своих жён заказывали. А я сюда к вам вернулся. Я теперь не столичный художник, а деревенский богомаз. Хочу, чтобы церковь в родном селе на весь край знаменита красотой своею стала.

— Замолвите, — просит, — словечко за меня, Платон Тимофеич, перед священником нашим отцом Григорием.

Ульянка смотрит на него и глаз отвести не может. Уезжал-то в город паренёк конопатый да белобрысенький. А вернулся этакий добрый молодец, в плечах сажень, кудри пшеничные да взгляд смелый, открытый.

Значит — не зря ждала?

Платон Тимофеевич к тому времени, правду сказать, и водочку попивал. Скучно было в доме Лядовых, а Гнат, как приехал, вроде как озарил сельскую нашу жизнь. Отец Григорий его принял радушно и поселил в доме у дьячка Лесницкого. Старая-то хата, Охримова, семь лет простояла без хозяина и наполовину уже в овраг сползла.

На третий день, как устроился, явился Игнат в дом благодетелю своему. Уже как положено, с обстоятельным рассказом. Ульяна в углу на лавке сидит, на друга милого не наглядится. Как чай с баранками подавать стали, спросила первое, что в голову пришло:

— А где тот котёнок рыженький, Игнат? Всё у тебя живёт?

Парень, вроде как, глаза потупил. А потом и говорит с улыбкой:

— Кошкой тот зверь оказался. А кошка, сами поймите — не для холостяцкого дома тварь. Каждую весну котят в реке Неве топить, надо ли мне это? Отдал. В добрые руки сбыл, Ульяна Платоновна, не сомневайтесь.

Девке от этих его слов сердце тревогой кольнуло. Хотя — с чего бы, кажется?

Выделил отец Григорий молодому богомазу каморку в церковном притворе, для работы. Да пошутил, что хоть и не мансарда столичная, а пара окошек маленьких там есть. Кисти да краски у Гната с собой привезены, а за досками для икон Платон Лядов вызывался в город съездить. Как раз срок подошёл лавки городские проведать, бумаги проверить да счета. Приказчикам Платон доверял, а дел из рук не выпускал.

Как отбыл отец в город, Ульяна платочек накинула и в церковь пошла, вроде бы свечку за упокой маменьки поставить. А так, конечно, Игната повидать хотела. Постучала в каморку и спрашивает прямо:

— А что ты, Игнат, никогда не заходишь, когда папеньки дома нет?

Игнат стоит в дверях. Руки, краской измазанные, о фартук вытирает и говорит тихо:

— Вы, Ульяна Платоновна, купеческая дочка и богатая невеста теперь. А я кучерский сын, сирота, на деньги вашей же семьи ремесло приобрётший. Вот подождите маленько. Заработаю на собственный дом, тогда и ждите в гости с подарками настоящими.

— Так долго ведь ждать, Игнатушка! — только и сказала Ульяна. И обняла парня и поцеловала, не побоялась, что люди увидят.

— У меня руки нечисты, — только и выговорил Игнат. А сам стоит, улыбается.

А через неделю вернулся из города Платон Лядов. Да не один, а с барыней незнакомой.

— Это, — говорит он Ульяне: — Катерина Ивановна, вдова полковника гвардии Уварова, старого моего приятеля. У нас в городе случайно встретил и в гости к нам зазвал.

Вдова приятеля папенькиного лет на десять всего самой Ульяны старше. Собою недурна, глядит ласково, но взгляд у неё с зелёной искоркой. Платье столичное. Волосы под капором медью отливают.

А Платона Тимофеевича будто подменил кто. К обеду вышел в новом сюртуке, на все пуговицы застёгнутом. Плечи расправил, выпил только рюмку, может две. А шутил много, как раньше, когда маменька ещё жива была.

— Вот, — говорит, — Ульяну скоро замуж выдадим, и отдам я дочке с зятем под хозяйство свой городской дом. А сам уж тут бобылём поселюсь.

— Так и жених есть уже? — смеётся Катерина Ивановна.

— Ещё бы! Из самого Петербурга!

— Так отчего вы его, друг мой, к столу не пригласили?

— Что вы говорите, папенька? — шепчет Ульяна и краснеет.

А наутро к Игнату побежала, всё ему рассказала. Помрачнел парень.

— Это с Платоном Тимофеевичем годы шутки шутят. Скоро жить вам, Ульяна Тимофевна, с молодой мачехой. Вдового со вдовицей отчего не повенчать? Архимандриту прошение подадут, и через месяц, глядишь, и свадьба.

Ульяна молчит, только слёзы ручьями бегут.

— А сказывал ли вам когда батюшка про друга своего подполковника Уварова?

— Никогда…

— То-то и скверно.

Игнат упросил дьячка Лесницкого, что за лампадным маслом в город собирался, справки навести. Лесницкий в городе каждого знает. Живо выведал, что встретились Платон Тимофеевич с Екатериной Ивановной только третьего дня, в конторе у стряпчего. Случайно совсем…

Игнат про то Ульяне не сказал. А в воскресенье к Лядовым явился.

Екатерина Ивановна по правую руку от хозяина дома сидит и смотрит ласково, как будто сейчас благословить готова. Глаза зелёные в душу парню без спроса лезут.

— Вижу я, Платон Тимофеевич, — говорит вдова рыжая, — что Ульяне вашей с другом детства повезло. И статный, и воспитан хорошо. И талантом в столице известен.

— Откуда ж вам, Катерина Ивановна, знать про то? — спрашивает сухо Игнат.

— Да ведь слухом земля полнится. Разве не водили к вам в мастерскую сановники столичные дам и дочерей своих?

От этих слов у Ульяны вся кровь к лицу прилила. Но Игнат с ответом и нашёлся.

— Моя мастерская, Катерина Ивановна, — келья монастырская.

А назавтра, как снова в церкви встретились, прямо говорит он Ульяне:

— Рано ли, поздно ль — отравит она папеньку вашего, да и вас со свету сживёт. Я про таких наслышан. Отыщут пожилого да богатого, женят на себе да и оберут до нитки. Поняла она всё про нас с вами, Ульяна Платоновна. Ни к чему ей зять в доме, да ещё из простых. Вот увидите. Платон Тимофеич на неё через день после свадьбы духовную перепишет. Не бывать счастью нашему.

— Что ж делать, Игнатушка? — спросила Ульяна мертвея. — Придумай. Я без тебя помру.

И надумал Игнат.

Уже поползли слухи по селу. Деревенские-то они рыжих не особо жалуют. Ведьма, мол, шепчут. Приехала незнамо откуда, задумала обольстить старика да дочь его наследства лишить.

Игнат так всё отцу Григорию и обрисовал. Вот кабы обвенчаться им с Ульяною тайно, чтобы папеньку не сердить, спокойнее было бы…

Священник задумался. Без благословения родителя венчать — худое дело. А только Екатерина Ивановна и правда доверия не вызывает. А ведь мельком глянешь — баба как баба. И приветлива, и весела, и всё при ней. А некоей подлостью веет от глаз её зелёных и локонов ржавых.

Две ночи не спал от этих раздумий отец Григорий. А на третье утро мёртвым его нашли в лесу за церковью. Четыре раны ножевые, горло перерублено.

Тут уж, ясное дело, загудело село. Господин исправник из города приезжал, и все показания давали. Про назначенное тайное венчание Игнат исправнику тогда не сказал и Ульяне запретил. Не утаил бы — может и жив остался бы…

Уехал исправник ни с чем. Точней — с догадкою, что проходил ночью мимо села нашего каторжник беглый. Игнат ходит мрачнее тучи. В доме Лядовых что дочь, что отец ночи не спят. И только гостья их рыжая похаживает, словно уже хозяйка. Шутит да песенки мурлыкает. Платон Тимофеевич её дочке в пример ставит. Сколько, мол, человечьего обаяния и здравой живости может в женщине быть! Раньше Платон отродясь таких слов не говорил, а тут, вишь, на петербургский слог потянуло его.

Ульяна несколько дней кряду Игната не видала. И вдруг заметила, что за ужином Катерина письмо будто бы читает. А почерк на конверте Ульяне знаком. Милого это почерк.

Бабье сердце таких догадок терпеть не может. Заглянула девушка в тот флигель, где гостья рыжая почивать изволит. Горница пуста, а письмо смятое на стол брошено. Разгладила она лист и обмерла — там одна лишь строчка:

Приходи.

Ясно, что подумала девушка при виде этого клочка бумаги. Шасть по дому. Нет нигде Екатерины Ивановны. Папенька лежит у себя с подагрою, это значит, выпил и уснул. Тайком, чтоб никто не видел, Ульяна вышла из имения, хотя уже и месяц над домами повис. И тихо-тихо пошла к хате дьячка Лесницкого.

Тот уже спал и сначала не поверил глазам, что робкая купеческая дочка ночью в двери стучит и чуть не плачет:

— Где Игнат? Видеть его хочу!

— Так он уже, почитай, другую ночь дома не спит. Всё у себя в церковном притворе до рассвета время проводит. Говорит, что иконы свои малюет. Стой! Куда же ты?

— Мне с Игнатом поговорить надо, — шепчет Ульяна. А на самой лица нет. И норовит уйти по той самой тропинке, где отца Григория неживого нашли.

Лесницкий, царствие ему небесное, был человек ещё не старый и с пониманием. Другой бы обругал сумасшедшую девку — да двери на засов, а этот велел обождать минуту. Накинул кожух, взял фонарь да проводить Ульяну отправился. Смелый был мужчина, даром что духовного сословия.

Вот подходят они к церкви. Стоит она тёмная, молчаливая, но отблеск лампады в ней дрожит. И не в каморке Игнатовой, а у самого алтаря. Вошли Ульяна и Лесницкий и сразу увидели Гната. Тот на ступени престольные присел и на дверь, не отрываясь, смотрит. А перед ним на полу тесак пехотный лежит.

— Вы зачем, Ульяна Платоновна, сюда пришли? — спрашивает он голосом пустым. — Я не вас тут нынче жду, а ведьму клятую.

Ульяне и хочется обнять его, и боязно. А Лесницкий человек здравый был и немалого житейского опыта. Он в ведьм и чертей не верил, только в Бога православного. А вот про то, как богатые барыни с молодыми крестьянами грешат, слыхал неоднократно. Смекнул дьячок, где бы мог Игнат полюбовницу спрятать, и дверь в каморку тёмную толкнул.

А только не нашёл он там Екатерины Ивановны. Да и икон не увидел ни одной. Как посветил дьячок фонарём, как огляделся — увидел тут и там доски иконописные. Какие пустые, а на иных рожи дикие да похабные кое-как намалёваны. Будто всякий раз, запираясь тут, художник злобу свою на мир изливал.

— Да полно, парень, — молвил тут Лесницкий: — правда ли ты шесть лет в монастыре художеству своему учился? И знал ли отец Григорий, каков ты есть? Да не оттого ли…