Котики и другие. 25 рассказов от выпускников курса Антона Чижа

Котики и другие

25 рассказов от выпускников курса Антона Чижа

Авторы: Баски Лада, Федорова Вера, Браги Арина, Сиргиенко Леся, Некрасов Пётр, Рудакова Светлана, Демихова Татьяна, Спиридонова Ольга, Веценина Южана, Атлас Алиса, Бурштейн Алексей, Амурский Алексей, Леднева Дарья, Резникова Наталья, Афанасьев Максим, Курганова Юлия, Кемис Ниа, Бирма Николай, Лемеш Ирина, Ости Катя, Душина Евгения, Меркушин Дмитрий, Самарова Юлия, Соль Рита, Лапшина Ирина

Продюсерское агентство Антон Чиж Book Producing Agency

Дизайнер обложки Клавдия Шильденко

Корректор Ольга Рыбина

© Лада Баски, 2026

© Вера Федорова, 2026

© Арина Браги, 2026

© Леся Сиргиенко, 2026

© Пётр Некрасов, 2026

© Светлана Рудакова, 2026

© Татьяна Демихова, 2026

© Ольга Спиридонова, 2026

© Южана Веценина, 2026

© Алиса Атлас, 2026

© Алексей Бурштейн, 2026

© Алексей Амурский, 2026

© Дарья Леднева, 2026

© Наталья Резникова, 2026

© Максим Афанасьев, 2026

© Юлия Курганова, 2026

© Ниа Кемис, 2026

© Николай Бирма, 2026

© Ирина Лемеш, 2026

© Катя Ости, 2026

© Евгения Душина, 2026

© Дмитрий Меркушин, 2026

© Юлия Самарова, 2026

© Рита Соль, 2026

© Ирина Лапшина, 2026

© Клавдия Шильденко, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0071-1828-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Лада Баски.

КОШКА С ОСТРОВА КИЛЬДА

Жёлтые глаза недобро следили за эмоциями, бушевавшими внизу, на единственной улице деревни. Усы нервно трепетали всякий раз, когда до них долетали брызги возмущения, ярости и страха. Кончик хвоста то припадал к черепице, то отдёргивался от неё. Чёрный нос с удовольствием вдыхал запахи сырости, травы и людского жилья. Настороженные уши вбирали рокот голосов, то накатывающий, то стихающий.

— Чего там, надо ехать!

— Кому мы там нужны!

— А здесь нужны? Себе разве что!

Синие блины беретов, серые рубахи, жилеты грубой вязки. Широкие плечи, бурые от загара и морского ветра лица, жилистые кулаки. Мужчины острова Кильда обступили своего пастора, явившегося на ежеутреннее толковище с письмом.

— Да там людей больше, чем у нас тут птиц!

— Жить-то, жить где будем? На какие деньги строиться?

— Старики пусть остаются, а мы поедем! Там и жизнь полегче, и за работу платят больше!

Круглая шляпа, чёрный сюртук, белая полоска воротничка — недвижная скала в кипящем прибое. Преподобный Фергус вновь развернул плотный лист с печатями. Глубокий голос легко перекрыл хриплые выкрики.

— Повторяю. Правительство Шотландии предлагает вам освободить остров. Лэрд выкупит ваши дома и скот. Этих денег вам должно хватить на переезд и первые расходы.

— А к чему, к чему это всё? — сунулся к пастору старик с оттопыренными ушами. — Чего это вдруг мы должны уезжать с Кильды?

— Правительство собирается устроить здесь заповедник для птиц, Хью, — бесстрастно ответил пастор.

Мужчины снова загомонили. Жёлтые глаза скользнули по ним и уставились на женщин, стоявших поодаль. Круги от брошенных камнем последних слов добрались и до них: заколыхались широкие клетчатые юбки, повязанные платками головы склонялись друг к другу, руки теребили узлы шалей. Острые уши чуть повернулись к женщинам и уловили приглушённые проклятия, тяжкие вздохи и быстрое перешёптывание.

— Не поедем мы никуда, — мрачно буркнул высокий кряжистый островитянин. — Птиц пожалели… о нас бы кто позаботился.

— Погоди, Донни, — сказал немолодой мужчина со шрамом на щеке. — Ваше преподобие, неужто в письме так и сказано — уступайте место птицам? И все?

Пастор блеснул голубыми глазами и холодно ответил:

— Лэрд предоставит вам жилье и работу в своих поместьях, Ангус.

Кто-то присвистнул.

— Мы всю жизнь на него работаем! Оглянуться не успеешь, весь в долгах.

— Не поедем со своей земли на чужую!

— Остров не ваш, — возразил пастор. — Это шотландское угодье сэра МакЛауда, вашего лэрда. Вы платите ему за право жить тут и возделывать поля. На материке вам предлагают то же самое.

Ангус спросил:

— А если откажемся?

— Вас никто не прогонит. Но долго ли вы протянете? За пятьдесят лет община сократилась вдвое, особенно после эпидемии.

— Бабы ещё нарожают!

Женщины возмущённо загомонили.

— От кого рожать-то? — выкрикнула крепкая молодка в чёрном платке. — Поистощились вы! Уж года три никакого приплоду.

Теперь обозлились мужчины.

— Помолчи, Катрина, — пробасил Донни. — Бабы слова не имеют.

— Об одном только и думают! На новом месте не своих, не своих растить будем!

— От тебя своего не дождёшься, Хью! — не удержалась Катрина.

Ангус вмешался, предупреждая потасовку:

— Решаем: ехать либо всем, либо никому.

— Нас хоть отпустите! Меня, Энди, Колина! — лохматый парень упёрся в Ангуса сердитым взглядом.

— Нет. Без вас нам зиму не пережить. Вы самые молодые. Голосуем?

Среди женщин пронёсся то ли вздох, то ли стон, но их мнения никто не спрашивал. Толпа вновь взбурлила, закрутилась в водоворот, а потом разделилась надвое — кто-то встал по одну сторону улицы, кто-то напротив. И без подсчёта стало ясно: тех, кто хочет покинуть остров, слишком мало.

Жёлтые глаза прижмурились. Распахнулась пасть, явив острые зубы и выгнутую спинку розового языка. Всё кончилось, смотреть больше не на что.

Но что это? Дразнящий аромат щекотнул чёрный нос. Он исходил снизу и слева. Взгляд скользнул по побитой черепице, стене из грубого камня, утоптанному грунту улицы. У последнего дома стояла девочка лет девяти с миской в руках. Тёмные волосы в два хвостика, чумазая мордашка, зелёные глаза. Шерстяное платье открывало исцарапанные щиколотки, босые ноги безбоязненно перетаптывались по камешкам. В девочке не было ничего особенного, зато в её миске виднелись отличные рыбьи головы, которые так вкусно хрустят на зубах.

Жёлтые глаза встретились с зелёными. Девочка улыбнулась. Она что же, видит?! Шерсть вздыбилась, хвост распушился, в глотке зарокотало. Девчонка попятилась, тряхнула миской. Как пахнет! Гнев ушёл так же быстро, как и появился. Розовый язык скользнул по губам. Пожалуй, можно снизойти до угощения. Но пусть девчонка уйдёт.

Чёрные лапы нетерпеливо переступили по краю крыши.

— Анни! — послышалось из дома. Девочка подскочила, чуть не выронив миску.

— Анни!

Она метнулась к двери. Вернулась, умоляюще глянула вверх. Снова отступила к крыльцу.

— Анни! — уже сердито.

Она покорилась. Поставила миску на землю, в последний раз глянула в жёлтые глаза и побежала в дом. Хлопнула дверь, заглушив мягкий прыжок. Качнулась трава, шелестнул лист, миска, минуту назад полная, опустела. Словно по волшебству.

* * *

Светлые летние ночи окружают Кильду колдовским мерцанием. Самые простые вещи выглядят непривычно и чуточку таинственно, что уж говорить о доме леди Грейндж, или Сердце Кильды. Именно в это время всегда случается что-то необъяснимое, о чём потом будут рассказывать в зимней тьме, когда не только тело, но и душа просит тепла. И потому летнего солнцестояния Анни ждала не меньше, чем Рождества.

Она лежала в постели и никак не могла уснуть. Утром ни минуточки лишней не будет, ведь надо сбегать подоить Дейзи до того, как загремит школьный колокольчик, а это не близкий путь. Но преподобный Фергус не любит, когда опаздывают. Неважно, сколько дел тебе пришлось переделать, придёшь после звонка — пеняй на себя. Надо, надо заснуть, но всё равно не спится. Глаза распахиваются сами собой навстречу светлому небу и лёгким позолоченным облакам. Утром Анни видела чудесное создание. Что же случится ночью?

Марион, мать Анни, тоже не спала: дорого время, когда можно работать, не зажигая лампы. Все женщины общины летом прядут шерсть или вяжут, сидя на крыльце, и болтают негромко, чтобы не будить детей. Но сегодня осторожность забыта — все слишком взбудоражены. И Анни слышно всё, о чём говорят мать и старая Меган.

— Как они могли отказаться! Давно пора перебираться на Большую землю.

— Нет, Марион. Здесь мы родились, здесь и умрём. Как говорится, родной уголок милей, чем восток.

— А я не хочу здесь умирать! — Марион сверкнула зелёными глазами, отбросила за плечо чёрную косу. — Я жить хочу! Не голодать зимой, не хоронить первенцев, не терять мужчин по весне от неизвестной горячки!

— Ну-ну, перестань. Тебе не повезло — при чём тут Кильда?

— А при том! Слышала, что сказал преподобный? Нас всё меньше и меньше. А почему? Потому что этот остров не для людей! Птицам здесь привольно, это верно. Скалы да пещеры, хищных зверей нет, рыбы полно. А людям этого мало!

— Надо быть благодарным за то, что посылает Господь, — Меган поправила шаль на плечах.

— Да ведь здесь не растёт ничего!

— Нам ячменя и картошки довольно. Яйцо олуши побольше куриного, у нас их сколько хочешь. Овцы тоже есть. Чего ещё?

— Помнишь, преподобный угощал нас яблоками с Большой земли? Дети и не знали, что эти мячики можно есть! А там они растут прямо на деревьях. Ты хоть одно дерево видела в своей жизни, Меган?

— Мне ни к чему.

— А я хочу! Хочу увидеть города, новую еду, незнакомых людей! Всё, о чём рассказывает нам преподобный. Мы же всех здесь знаем наизусть и давно надоели друг другу. Сколько нас, четыре дюжины?

Меган поджала губы, она была не сильна в математике.

— Я хочу, чтоб моя дочь ходила в большую школу и сама стала учительницей!

— Уймись, Марион, это всё гордыня. Куда Анни учительствовать, она ж у тебя немая!

— На Большой земле есть врачи, может, они её вылечат! Ведь Анни щебетала, как птичка. А как Фил умер… — у Марион перехватило дыхание, она отвернулась. Меган похлопала ее по плечу.

— Что поделать, милая, Бог дал, Бог и взял. Не тешь себя напрасными надеждами, не возносись.

— Время на Кильде застоялось, как вода в болоте. Большая земля давно ушла вперёд, как корабль с мотором, а мы всё шлёпаем вёслами. Вспомни, что говорил преподобный Фергус — там легче жить. Неужели тебе самой не хочется не таскать воду из колодца, а брать из трубки прямо в доме? Зажигать свет пуговкой на стене? Не копать и не сушить торф, а купить уголь для камина? Лечить все хвори таблетками, а не бесполезными заговорами?

Меган хмыкнула.

— Моя главная болезнь — старость, её таблеткой не вылечишь, разве что колдовством. А если б мне и предложили вернуть молодость, я бы осталась тут, пока жив огонь в Сердце Кильды.

Меган посмотрела в даль, где отвесные чёрные скалы уходили на немыслимую высоту. Над одним из уступов в крошечной пещерке всегда трепетало яркое пламя, видимое даже из деревни. Его никто не поддерживал, но оно никогда не гасло. Сердце Кильды спасло не один корабль, занесённый в эти края штормом.

Марион упрямо тряхнула головой. Она чувствовала свою правоту, но видела, что Меган не переубедить. Молчание стало неловким. Меган засобиралась домой. Собрала неоконченное вязание в корзинку, с трудом поднялась со скамьи и вдруг ахнула и перекрестилась.

— Это что же такое, Марион?

На дне перевёрнутой лохани в угольных штрихах угадывались круглая голова с острыми ушками, выгнутая спина, пушистый хвост.

— Анни нарисовала.

— Откуда… где… твоей дочери явилась Кэт-ши?

Марион нахмурилась.

— Быть того не может. Для чего бы охотница за душами к нам пожаловала? В деревне никто не умирал.

— Значит, умрёт! Кэт-ши чует грядущую смерть, — у Меган загорелись глаза.

— Не пугай меня, Меган! Анни выдумала, она часто рисует что в голову взбредёт, — в тревоге сказала Марион.

— А откуда твоей дочке знать, как выглядит кошка? У нас на острове отродясь их не бывало. Я девчонкой видела такую картинку, так её уж сорок лет как ветром унесло!

— Но ведь Кэт-ши невидимка!

— Не всегда, — Меган раскраснелась, седые волосы выбились из-под платка. — Моя бабка говорила, что Кэт-ши может кому-то показаться. А потом либо у живой душу отнимет, либо желание исполнит, если ей жертву принести. Злая она фея, своенравная.

— Господь всемогущий! — голову обдало жаром, сердце заспешило, подгоняемое беспокойством. Марион отбросила вязание, перекрестилась и ринулась в дом, чтобы убедиться, что с Анни всё в порядке. Одна дверь, другая… Кровать в самом тёмном углу, смутный холмик одеяла у стенки. Дыхание зачастило, словно пробежала невесть сколько. Марион осторожно приподняла одеяло и застыла, прижав руки к сердцу.

Кровать была пуста.

* * *

Солнце скрылось за морем. Прозрачный голубоватый сумрак сочился с неба, колыхался в воздухе, густея, уходил в землю. Ни света, ни тьмы, тень лета на границе с осенью; запах травы и моря; безмолвие, в котором легко парить, раскинув крылья обманчивой свободы.

Анни торопилась. Она знала, что нужно делать. Как услышала о желании, так и выскочила в окно в одной рубашке, чтоб не терять времени, только шаль прихватила. За душу она не боялась — если б Кэт-ши хотела, уже забрала бы её, но ничего такого Анни не чувствовала. Может, рыбьи головы не очень подходят для жертвы, но ведь фея их приняла? Всё съела, ничего не оставила. Значит, понравились. И теперь она выполнит желание Анни. А если нет, можно принести другую жертву.

О жертвах Анни имела самое смутное представление. Вроде бы это что-то вкусное. Из Библии помнился какой-то ягнёнок, которого надо было зарезать. Но овцы уже отъягнились. Лучше она поймает для Кэт-ши тупика — птичку с оранжевым клювом, которая живёт в скальных норах. Они такие вкусные! Анни невольно облизнулась.

Она давно миновала улицу и спускалась к морю. На берегу было место, куда Кэт-ши непременно придёт, если ей нужна душа мёртвого человека. Анни бежала и про себя перебирала желания. Если подумать изо всех сил, громко, Кэт-ши наверняка услышит. Надо только выбрать правильные слова, а то в сказках герои вечно говорят какие-то глупости и получают не то, что хотят.

У Анни было много желаний. Есть конфеты каждый день, а не только тогда, когда приходит торговый корабль. Увидеть живую лошадь. Потом, прокатиться на настоящей машине, про которые рассказывал капитан с Большой земли. Нет, это всё ерунда. Надо выбрать одно, самое большое. Заговорить! Снова заговорить, научиться петь! Вот оно, главное желание.

Она думала так усиленно, что не заметила, как вышла на берег. Здесь стоял необычно большой клейч — круглый домик, сложенный из грубых камней, с крышей, поросшей травой. В маленьких островитяне хранили еду, а в этом в незапамятные времена жила леди Грейндж. Муж хотел избавиться от неё, но боялся совершить смертный грех. Вот и сослал её на Кильду, чтоб леди Грейндж сама умерла от голода и холода. Да только она не стала ждать и повесилась на своём поясе. С тех пор её неприкаянная душа ютилась в клейче и бродила по берегу в белой рубашке. Лакомая добыча для Кэт-ши!

Конечно, Анни не собиралась отдавать душу злой фее. Леди Грейндж будет лишь приманкой. Когда Кэт-ши придёт за ней, Анни отвлечёт её птичкой. Все дети Кильды знают, как поймать тупика. В скалах полно нор. Нужно только обернуть руку шалью… осторожно запустить её поглубже в нору… и-и-и… Ура!

Добыча затрепыхалась в руке. Торжествуя, Анни завернула птицу в шаль и вернулась к дому леди Грейндж. Она выбрала подходящий валун, уселась на него и принялась ждать, навострив уши и вглядываясь в окрестности.

Её сразу обступили вкрадчивые шорохи и неясные тени. Вдали шелестел прибой, то загребая гальку, то выбрасывая её на берег. Ветер играл колосками, в траве попискивала мышь. Что-то мелькнуло и пропало за дальним клейчем. Анни вытянула шею. Ничего не увидела, но почувствовала, что на неё смотрят.

Анни стало неуютно. Дрожь щекотно пробежала по спине, ноги озябли. Она натянула рубашку на колени, нетерпеливо оглянулась. Утренняя встреча всплыла перед глазами. Анни тогда от скуки рассматривала крыши и гадала, с какой вскоре упадёт кусок черепицы. Что, если и теперь…

Не додумав, она вскинула голову и сразу же увидела жёлтые глаза, светящиеся в растущей на крыше траве. От неожиданности Анни чуть не свалилась с камня. Чёрная, как ночь, кошка с белой манишкой стала гораздо больше, чем была утром. Птица слабо трепыхнулась в руке, и Анни опомнилась.

Она помахала Кэт-ши и показала ей птицу. Жёлтые глаза блеснули. Анни положила птицу в траву. Голова вдруг стала пустой и гулкой, и лишь одна фраза раз за разом повторялась в ней громким шёпотом. Не отводя глаз от Кэт-ши, девочка отступила на один шаг, второй…

Чёрная тень выметнулась из-за скалы, взмахнула крыльями и пала на Анни, спеленав её по рукам и ногам. Ни шевельнуться, ни вздохнуть; можно только слабо трепыхаться, как пойманная давеча птичка. Всё вокруг пришло в движение: море угрожающе надвинулось, небо потемнело, воздух твёрдым колом застыл в горле. Кэт-ши спрыгнула с крыши. Низкий рык, ничуть не похожий на утреннее ворчание, заставил похитителя Анни вздрогнуть. Хриплый голос забормотал:

— Отдаю тебе её душу. Прими мою жертву, фея полуночи! А взамен дай мне молодость. Прими мою жертву живой или мёртвой. Верни мне молодость!

Жёлтые глаза приблизились к лицу Анни, мокрый нос коснулся уха, усы царапнули голую шею, осыпав кожу мурашками. Анни дёрнулась, беспомощно открыла и закрыла рот. Спиной ощутила непонятное движение, рывок — и острая сталь прижата к горлу.

— Живой или мёртвой?

— Анни-и-и!

Знакомый голос клином врезался в сгущающийся мрак. Кэт-ши отскочила; рука, державшая нож, дрогнула, тёплая капля крови скользнула за воротник рубашки.

— Анни-и-и!

Тело выгнулось в судороге отчаяния; рот широко открылся, язык шевельнулся, выталкивая непослушный воздух. Губы сошлись и снова разошлись, не пропустив ни звука. Нож снова остро царапнул кожу. Живот напрягся, в груди что-то пискнуло.

— Ма-а-а, — выдохнула Анни. Вновь придвинулись жёлтые глаза. Короткий взмах, когтистая лапа полоснула руку, державшую нож. Грянул вопль, рука ослабела. Анни сделала вдох, и долгожданный крик пробился из стиснутого горла:

— М-ы-амма-а-а!

— Анни, Анни!

Тёмная тень отлетает в сторону, катится по камням, воя и прижимая к себе покалеченную руку, а Анни оказывается совсем в других объятьях. Сильные руки гладят её, ощупывают, жаркие поцелуи покрывают лицо. Анни снова выдыхает:

— Мам-ма-а-а, — и на её лоб падает тёплая капля. Одна, вторая, и снова мамины руки, поцелуи, её спасительная близость. Непомерное облегчение накрывает Анни с головой, как тёплое одеяло, и больше она ничего не видит и не слышит.

* * *

Небо над утренним толковищем затянуто тучами. Сумрачны и лица мужчин. Сегодня творится неслыханное — женщины не остались в стороне, как обычно. Одна даже привела маленькую дочь. Но никто не возражал.

Слово взял пастор.

— Прихожане! Вчера одна из жительниц острова совершила чудовищное злодеяние — она покушалась на жизнь ребёнка.

Он переждал поднявшийся шум и продолжил:

— Старая Меган хотела принести Анни в жертву языческому божеству. Она поверила посулам врага человечества и впустила его в свою душу. Господь отвернулся от неё; она потеряла разум. Я связал и запер её в церкви, чтобы она не причинила вреда ни себе, ни другим. Но бес, овладевший ею, не вынес святости храма и покинул её тело, забрав с собой её жизнь.

На этот раз никто не издал ни звука. Угрюмая тишина опустилась на улицу, согнула плечи мужчин, опустила головы женщин, вытирающих слёзы уголками шалей. Лишь Марион не плакала. Негромко, но твёрдо она сказала:

— Я забираю Анни и уезжаю. Я не хочу оставаться там, где ей угрожает опасность. Чьё-то безумие, голод или болезнь — мне всё равно. На Кильде нам некуда бежать и неоткуда ждать помощи.

Анни сморщилась — Марион сжала её руку слишком сильно — но промолчала.

— Не знаю, что ждёт нас на большой земле. А здесь… Мы больше не нужны Кильде, а она — нам. Она гонит нас, истребляет, а мы всё цепляемся за её траву и камни, как малые дети за подол матери. Нам пора повзрослеть. Пора уйти в большой мир, дать нашим детям будущее, а Кильде покой!

Марион запнулась. Толпа смотрела на неё — голубые, серые, карие глаза, полные боли, гнева, страха и надежды. Марион тяжело сглотнула. Голос её прервался, когда она сказала:

— Мне страшно уходить на Большую землю. Но оставаться ещё страшнее.

* * *

Мотор взревел, винты врезались в синюю гладь и взбили её в пену. Корабль начал разворачиваться, целясь в открытое море. Островитяне столпились на корме, чтобы бросить последний взгляд на чёрные скалы, заросшую травой лощину и горстку каменных домиков — неласковый, тесный, единственно знакомый им мир.

Марион прощалась с Филом. Теперь она уходит, а он остаётся. Она больше не сможет приходить к нему, когда пожелает. Она невольно стиснула в кулаке кожаный мешочек, висящий на шее рядом с крестиком. Камешек с его могилы, травинка и комочки земли — всё, что она могла увезти, помимо воспоминаний.

Анни смотрела на мать и не понимала, почему она плачет. «Пусть мамина мечта сбудется так, как она её мечтает», — вот что твердила она про себя в ту ночь. И всё получилось! А она грустит. Анни отвернулась, закрутила головой, разглядывая отвесные гранитные стены, которые будто пятились от корабля к горизонту. И вдруг крикнула:

— Смотрите!

Одна за другой головы островитян поворачивались в том направлении, куда указывала Анни. Огромная чёрная кошка с белой манишкой, сидевшая на площадке у Сердца Кильды, теперь была видна всем. Словно почувствовав взгляды людей, Кэт-ши потянулась, прогнув спину, неторопливо прошлась перед пещерой и уселась на крошечном пятачке — греться у волшебного огня. Дружный вздох пронёсся среди островитян.

Кэт-ши присвоила душу Кильды, оставшись единоличной хозяйкой острова.

Вера Федорова.

ЛАПУСИК

Приятно, когда почёсывают за ухом.

— Барсюша, котик.

Ой, хорошо! И за левым тоже. Нежнее. Ещё, ещё.

— Всё, мне пора в школу.

Ну, как всегда. Только захочешь ласки, нет времени для котика.

— Барсик! Что ты наделал! Это же новый рюкзак на день рождения! Мама!

Подумаешь, пара царапин. Ерунда. Неужели реветь из-за этого? Вот и мамуля прибежала.

— Барсик, у тебя же есть когтеточка!

Ну и что, когтеточка. Тоска. Никаких новых ощущений. И драная она уже.

— Мила, не переживай так. Почти не заметно. Это Барсик просто поиграл с твоей капибарой.

А нечего непонятно кого на рюкзаках рисовать. Капибара. Что за зверь такой? Везде у неё эти капибары. Коты гораздо симпатичнее. Я, например.

— Он плохой. Он колбасу утащил с бутерброда!

Нажаловалась. Сама разрешила. Они вкусненькое едят, а мне сушку. Уморить хотите котика? Идите уже в свою школу. Разорались. Я лучше к папе пойду в кабинет. Когда я лежу у компьютера, моё мурчание помогает ему настроиться. Он говорит, я почти соавтор.

Возле экрана так тепло. Приятно. М-р-р, м-р-р-р… И что бы он без меня делал? А ведь никто и не вспомнит потом про мои заслуги. Не бывает котов-учёных. Один только был, и то в книжке у Милы. Всё по цепи ходил, а зачем, непонятно. М-р-р, м-р-р. Потягушечки…

— Что ты наделал, скотина лохматая! Ира!