Котики и другие. 25 рассказов от выпускников курса Антона Чижа

Сильва хлопнула себя по лбу:

— Я идиотка… бедный Кузя. Мурр, помогите найти его.

Мурр хотел кивнуть, но вдруг насторожился и оглянулся: над дальними крышами разгоралось зарево пожара.

— Нам туда.

Мурр потащил Сильву в проулок, а Цахес остался стоять над кучей золотого песка, бессильно потрясая ручонками и обещая отомстить.

Сильва с Мурром выскочили на площадь. Полыхало здание с колоннами, знакомое ей по старым гравюрам. Сильва тут же позабыла про Кузю.

— Мурр, это… городской театр… Гофман… он делал декорации.

— Да, к балету «Аполлон и Дафна».

Дым застилал глаза. Всюду бегали люди с вёдрами, слышались крики, и звонил колокол конной пожарной команды. Перед театром толпа сердитых людей в греческих тогах окружила растерянного юношу с растрёпанными волосами. Толстяк в лавровом венке яростно кричал ему прямо в лицо:

— Эрнст, растяпа, твои масляные лампы подожгли рампу!

Сильву осенило:

— Это Гофман. Он в беде.

Сильва и Мурр бросились на помощь. Они хотели растолкать гневную толпу, но обидчики и сами остыли. Толстяк стянул венок с головы, и актёры погорелого театра поплелись через площадь.

Сильва робко заговорила:

— Вы ведь Эрнст Теодор Амадеус Гофман? Великий сказочник…

— Кто вы, фройляйн? Какая злая шутка. Я Эрнст Теодор, но не Амадеус, а Вильгельм. Не сказочник, а недоучка студент. Какой огромный кот с вами!

— Это Сильва, гостья из будущего. А я Мурр, ваша фантазия.

— Стриженная гостья из будущего… говорящий кот… сегодня я ничему не удивляюсь. Вы прилетели из моих снов. Знайте — я не виноват. Лампы были исправны. Я заправил в них первоклассное рапсовое масло.

На площадь въехала крытая коляска с гербом полицмейстера. Из неё вылезли трое и направились к ним, цепляясь шпагами и мешая друг другу. Появились газетчики с блокнотами.

— Это за мной. Умоляю, перо и бумагу, — обратился Эрнст к Мурру.

Получив желаемое, он присел на ступеньку и быстро написал несколько строк. Мурр почтительно держал чернильницу, не обращая внимания на чёрные брызги, которые летели ему на усы. Полицейские окружили Эрнста. Полицмейстер, обращаясь больше к представителям прессы, чем к обвиняемому, объявил:

— Студент права Эрнст Теодор Вильгельм Гофман обвиняется в поджоге королевского Кёнигсбергского театра и подлежит немедленному взятию под стражу.

Газетчики задавали вопросы представителям власти и черкали карандашами в блокнотах, даже не глядя на поникшего студента.

Эрнст сложил записку и незаметно отдал её Сильве:

— Умоляю, отнесите моей невесте, Минне Дёрфер в особняк на Юнкерштрассе. Убедите её, что я не виновен.

Полицейские связали арестованного и поволокли в коляску, не обращая внимания на его жалобные крики.

Ошарашенная несправедливостью, Сильва присела на ступеньку, где недавно сидел её кумир, нашла и размазала свежую кляксу. Мурр задумчиво обтирал перо о шерсть на пузе.

— Мурр, как ему помочь?

— Не знаю… Невесту записка не убедит — газеты выйдут к утру.

Тем временем пожарная команда потушила огонь струями из брандспойта и уехала. Зеваки разошлись и площадь опустела. Сильва и Мурр переглянулись, и, не сговариваясь, подбежали к сгоревшим дверям театра и пробрались внутрь. Они поднялись по скользкой от воды закопчённой мраморной лестнице, вошли в зал и по проходу двинулись к сцене. Обугленные кресла партера, обрушенные перила лож, осколки хрустальной люстры под ногами и чёрные лохмотья занавеса. Рампа сцены утыкана чёрными пеньками сгоревших масляных ламп. Кот обошёл каждую, тщательно принюхиваясь, и самодовольно сообщил:

— Гофман не врал, это подгоревшее рапсовое масло. Но, кажется, пожар начался не здесь.

— А как узнать где?

— Я так много читал газет, что должен знать, как вести расследование… Ах да! Надо определить первичный источник возгорания и найти следы поджога.

Мурр огляделся и пошёл вглубь сцены вдоль чёрной полосы обугливания на боковой стене: следы гари образовывали конус, выходящий из правой кулисы. Как только Мурр ступил туда, вниз обрушился кусок декорации. Он приподнял ткань и увидел обгоревшую глиняную амфору среднего размера. Её узкое горлышко треснуло и отвалилось от жара.

— В таких продают китовый жир.

Вокруг амфоры пол выгорел так сильно, будто огонь сначала полыхнул здесь, а уже потом ушёл на декорации.

— Сильва, поищи в кулисах обугленные масляные лампы.

— Не вижу!

— Значит, неоткуда было прилететь случайной искре. Я почти уверен, что здесь первоначальный очаг пожара.

Сильва подняла амфору и протянула её Мурру. Кот тщательно обнюхал ёмкость. Потом встал на четыре лапы и обнюхал пятно выгорания. Он торжествующе взглянул на Сильву и хотел что-то сказать, но его прервали. В театр нагрянули полицейские сыскного отдела. Сильва незаметно прикрыла амфору полой шубки, и друзья сбежали.

Мурр привёл её в трактир «У Розы». Пьяные матросы, студенты со шпагами, кучера почтовых экипажей, женщины в грязных передниках — хлебали пиво и чавкали колбасками. Сильве принесли пиво — янтарный лагер — терпкий живой вкус. Мурр поднёс свечу к обожжённому боку амфоры и показал едва видный вензель К&А, прописанный чёрным керамическим пигментом.

— Это клеймо Кройц-аптеки, самой дорогой в городе.

— Ну и что?

— Я не успел сказать тебе, что и эта канистра, и пол вокруг неё провоняли подгоревшим китовым жиром. Не ламповым маслом! Я учуял его по едкому затхлому запаху.

Сильва принюхалась и уловила слабую животную вонь.

— В амфоре был китовый жир, купленный в Кройц-аптеке!

— Верно, Сильва! Получается, что кто-то разлил китовый жир, бросил амфору, поджёг и скрылся.

— Бежим, надо узнать в аптеке, кто купил китовый жир!

Сильва отставила тарелку с недоеденными сосисками и потянула Мурра к выходу.

Кройц-аптека оказалась за углом. Она была ещё открыта — внутри на подоконнике горела лампа. Сильва толкнула дубовую дверь, и друзья оказались в царстве аптечных запахов.

— Фройляйн, с котом нельзя, с котами нельзя, — замахал руками аптекарь в чистейшем фартуке, и кот шмыгнул за дверь.

— Простите, я лишь хочу спросить, узнаете ли вы эту амфору?

Аптекарь брезгливо взял закопчённый сосуд, повертел и указал на незаметную семёрку, процарапанную на ручке:

— Это продано семье Дёрфер. Их конюх купил вчера китовый жир. Где вы это нашли?

Не ответив, Сильва выхватила амфору из рук аптекаря и выскочила на улицу.

— Мурр, в биографии Гофмана написано, что его помолвка с Минной расстроилась. Он навсегда уехал из города и никогда уже не был счастлив. Я не могу этого допустить. Теперь я знаю, что родственники Минны подстроили пожар, чтобы разлучить влюблённых.

— О романтическая гостья из будущего! Судьбу не изменить. Судя по тому, что я знаю и читал о любви, это, собственно говоря, род психического недуга, который у человеческой породы выражается в особых припадках безумия.

— Мурр, давай проберёмся в дом к Минне. Мы расскажем ей о коварстве родных, и она не покинет Гофмана. И записку надо передать.

И тут их накрыли горячие волны песка и злобные крики Крошки Цахеса, выскочившего из проулка:

— Убирайся восвояси, мерзкая фройляйн! Ничего не надо менять! Ты не понимаешь, с чем играешь!

Но библиотекаршу было не остановить: она боролась за справедливость и счастье человека, которого боготворила.

Глубокой ночью Сильва с Мурром подошли к воротам дома с гербом Дёрферов. Кот пробрался в сад и в окне второго этажа увидел силуэт девушки. На подоконнике горела свеча, и было видно, что девушка плачет. Кот залез на дерево и с ветки, которая касалась окна, стал царапать стекло. Девушка встрепенулась, словно ждала сигнала, отворила окно, и кот бросил ей записку и сказал, что у него есть важная новость. Девушка развернула послание, прочитала и вытерла слёзы:

— Ну конечно, мой любимый — настоящий волшебник и коты его говорящие. Я сейчас!

Минна вышла, пригласила их в дом, и они поднялись в её спальню. Нужно было дождаться рассвета, чтобы идти в полицейский участок.

Утром Минна спустилась в столовую, где завтракало почтенное семейство тайного советника Дёрфера. Она подошла к сервировочному столу, отодвинула блюдо с омлетами и водрузила на крахмальную скатерть грязную амфору. Комната наполнилась смрадом подгоревшего китового жира.

— Ни слова более, все всё и так знают, — чётко произнесла Минна в ответ на возмущение дядюшки, — я внесу залог, освобожу Эрнста, и мы обвенчаемся.

Фройляйн Минна Дёрфер вошла в полицейский участок, крепко сжимая шнурок кожаного мешочка со всеми своими девичьими драгоценностями. Бедняжка не знала, что у полиции не было причин на дальнейшее задержание Эрнста. Сотрудники сыска не нашли доказательств, что первичный источник пожара — масляные лампы рампы, за которые отвечал декоратор. Надо было его выпускать. Обер-полицмейстер выслушал рассказ Минны об их неземной любви, незаметно переместил содержимое мешочка в ящик своего служебного стола и приказал отпустить задержанного.

Заплаканная Минна обняла Эрнста, который никак не мог прийти в себя, и горячо зашептала, что готова сейчас же идти с ним под венец.

— А ненависть дяди? Я изгой и преступник в глазах респектабельного Кёнигсберга.

— Твои друзья доказали, что ты невиновен. Пастор твоей родной Бургкирхе ждёт нас.

Эрнст обернулся к Сильве и Мурру, которые вежливо стояли в сторонке:

— Не окажите ли мне честь, став свидетелями на моём венчании?

Под сводами реформаторской церкви над Замковым прудом зазвучал орган, заглушая злобные крики Цахеса и удары зарядов песка в стрельчатые окна.

Счастливые молодые вышли из кирхи. На башне зазвонил колокол. С каждым его ударом из сердца женатого Эрнста Теодора Вильгельма Гофмана медленно уходили безумные образы его снов, а ноги наливались бюргерской тяжестью.

Крошка Цахес с Песочником никого больше не беспокоили. Кот Мурр истончался, как снеговик под лучами солнца, столь редкого в зимнем Кёнигсберге.

— Мурр, не покидай меня! — заплакала Сильва.

Ей слабо отозвалось:

— Не путайте времена, фройляйн. У каждого кота — своё столетие.

Она вздрогнула от тёплого прикосновения к ногам — это был её Кузя. Сильва взяла Кузю на руки и обратилась к сказочнику:

— Герр Гофман, не соблаговолите ли вы помочь нам вернуться домой?

— Милая фройляйн из будущего… я теряю мечты и фантазии… Вспомнил! Портал времён откроется с минуты на минуту под аркой форта Герцога. Не медли!

Сильва прижала Кузю и побежала к набережной Преголи.

Старинный город растворялся на глазах. Её тяжёлые ботинки буксовали на брусчатке. Из арки форта вырывались клубы песка. Кузя скользнул из её рук и исчез в золотом вихре. Сильва прыгнула вслед, и её внесло в яркий тоннель.

Калининград, канун нового, 2026 года

Сильва лежала на куче песка. Тот же провал. Доска, перевёрнутая набок. Телефон мигнул: «Сигнал восстановлен». Точка — рядом. И тут знакомое мурр… мурр. О ноги трётся Кузя. Вернулся! Сильва взяла его на руки:

— Никаких гусиных перьев. Никакого самодовольства. Никаких мемуаров. Мой милый Кузя, прости меня.

Она уткнулась лицом в его шерсть и замерла. Запах… Едва уловимый, сладковато-едкий… старый китовый жир…

Сильва опомнилась:

— Перформанс! Моя реплика! Бежим, Кузя!

В вестибюле библиотеки было тихо. Старик вахтёр удивился, увидев сотрудницу в странном одеянии с котом в руках, которая влетела в библиотеку и помчалась в актовый зал.

— Новый год… незачем так носиться…

— Боюсь пропустить свой выход…

В актовом зале пустота, запах нафталина, кресла накрыты пыльным холстом.

— Опоздала, подвела…

Сильва спустила Кузю с рук и прошла знакомым коридором в свой кабинет. Табличка «Фонд Гофмана» исчезла, а на полках нет его книг.

Сильва подошла к вахтёру, она вспомнила, что он тоже фанат Гофмана:

— А что, Гофманиада закончилась?

— Странное говоришь…

— Перформанс, о нашем земляке-сказочнике Эрнсте Гофмане…

— Никогда не слышал это имя… А в библиотеке я всю жизнь.

Сильва набрала номер подруги:

— Мотя! А что с Гофманиадой?

— Ты о чём? Сегодня наш новогодний корпоратив в баре «У Розы».

— Мотя!!! Гофман! Эрнст Теодор Амадей.

— Странное имя… Никогда не слышала. Не дури. Давай к нам.

Сильва открыла поисковик: «Э. Т. В. Гофман — малозначительный композитор XIX века, написал оперу „Ундина“, партитура сгорела».

Кузя замурлыкал, и ей почудилось: «Не путай времена, фройляйн…»

14 июля 2026

Леся Сиргиенко.

ЛИС, КОТОРЫЙ ЖИЛ СРЕДИ КНИГ

Анна не сразу поняла, что увидела раньше: рыжий хвост или неизвестный иероглиф. Наверное, всё-таки хвост. Рыжая кисточка мелькнула между рядами аудитории и исчезла. Она будто дразнила: «Ну же, догоняй!» Сбежавший кот? Анна даже подалась вперёд. Но когда моргнула, хвост исчез. Анна перевела взгляд на экран.

На слайде светился иероглиф. Анна его знала. Он встречался ей десятки раз. Анна взяла остро заточенный карандаш и быстро вывела иероглиф на полях дипломной работы. Иногда это помогало: рука помнила то, что забыла голова. Анна посмотрела на написанное. Что-то было не так. Анна нарисовала другой иероглиф. Потом ещё один. Вспомнить, что они обозначали, не получилось. И зачем-то прежде чем подумать, что сейчас, перед защитой диплома, самое время перестать себя накручивать, она провела пальцем по иероглифу.

Он исчез.

— Где он?! — вырвалось у неё.

На неё покосились. Наверняка решили, что у неё сдали нервы. А она сама не понимала, что с ней. В последнее время с ней происходило что-то необъяснимое. Иногда вдруг вспоминались события, которых не было. Зато один за другим исчезали иероглифы, которые ещё недавно она знала наизусть. А сейчас пропал знак, который она вывела на бумаге секунду назад!

Завтра её ждал врач, четвёртый за месяц. Все прежние уверяли: причин для тревоги нет. Но Анна-то знала: что-то происходит. В голове словно поселился невидимый вредитель и пожирал её память.

Дверь аудитории открылась. На пороге появился седой китаец в сером костюме. Странно, но на него никто не обратил внимание. Старик направился не к комиссии, а сел рядом с Анной и негромко произнёс:

— Какой необычный сегодня день.

Его слова будто плыли по течению большой реки.

— Для меня вполне обычный, — ответила Анна и нахмурилась. — Если не считать диплома.

Китаец покачал головой.

— Вы ошибаетесь. День необычный. Особенно для вас.

— Почему же?

Он посмотрел на неё с лёгким удивлением.

— Скажите, Анна… Сколько врачей уже объяснили вам, что вы совершенно здоровы?

У Анны дрогнуло сердце.

— Простите?

— Завтра очередной скажет то же самое.

— Кто вы?

— Я тот, кто ждал этой встречи шестьдесят лет.

Старик достал из кармана конверт из плотной рисовой бумаги и положил его перед Анной. На конверте темнела печать в виде красной лисицы. Её хвост едва заметно шевельнулся.

— Идите защищайте диплом и ничего не бойтесь. Для тревоги у вас скоро появятся более серьёзные причины.

— Какие? — едва дыша, прошептала Анна.

— Видите ли, — в уголках губ старика мелькнула загадочная улыбка, — идеально сошлось всё: вечерний разговор, мокрый асфальт у вашего подъезда, ускользающая тень и человек, которого вы ждёте всю жизнь, сами того не зная.

Солнце нагревало стены старого корпуса. Тополиный пух кружился под потолком, и Анне вдруг почудилось, что это вовсе не пух, а пепел старых книг.

Домой Анна вернулась в сумерках. Первым делом насыпала Мандарину корм. Рыжий мейн-кун поел и с видом императора устроился на подоконнике, прямо на раскрытом конспекте.

Анна достала маленький фарфоровый чайник и тоненькую белую чашку. Из жестяной банки вынула несколько плоских листьев лунцзина. Обдала чайник кипятком и подождала, пока фарфор прогреется. Пересыпала листья в чайник, вдохнула сладковатый аромат каштана и молодой травы. Лишь после этого медленно налила воду. Первая заварка получилась почти прозрачной.

Она поставила чашку рядом с собой и включила телевизор.

— …учёные установили, что воспоминания не хранятся в одном участке мозга, — говорили в телепрограмме. — Каждый раз, вспоминая событие, человек фактически восстанавливает его заново.

На экране вспыхивали и гасли изображения нейронов.

Анна сделала глоток.

Чай успел раскрыться. Лёгкая терпкость сменилась мягкой сладостью. Она опустила взгляд на конспект. Некоторые иероглифы будто написал другой человек.

Диктор же рассказывал:

— По мнению некоторых исследователей, похожим образом со временем меняется и коллективная память обществ.

Анна выключила звук и несколько секунд сидела неподвижно, пока не раздался звонок в дверь.

На пороге стоял курьер с небольшой картонной коробкой. Анна совсем забыла, что перенесла доставку из книжного магазина на такое позднее время. Расписавшись, она поставила коробку в прихожей. Этих несколько секунд Мандарину оказалось достаточно. Рыжей молнией он проскользнул между её ног и вылетел на лестничную площадку.

— Мандарин!

Внизу хлопнула подъездная дверь.

Анна выбежала на улицу. Хлестал дождь. Она едва не поскользнулась в шлёпанцах на скользком асфальте прямо у подъезда. Кот понёсся с освещённой дорожки на узкую тропинку, ведущую к старой лодочной станции, и легко проскользнул между прутьями покосившегося ограждения на причал. Анна остановилась.

В темноте золотом вспыхнули кошачьи глаза, и Анне показалось, что мейн-кун не убегал, а дожидался её. Потом его силуэт качнулся и исчез. Анна шагнула вперёд.

Старый причал под её весом заскрипел. Он уже весь перекосился, настилы прогнили, под ним плескалась тёмная вода. Даже днём это место не вызывало доверия, а Анна стояла тут ночью! Она схватила и прижала к груди Мандарина.

— Девушка! Туда нельзя! — раздался вдруг голос.

Сторож в дождевике отчаянно крутил педали велосипеда. Анна обернулась, и настил с треском ушёл из-под её ног, и мир перевернулся. Из чёрной воды дохнуло речным илом. Огни набережной поплыли над головой. Вода стала небом. Под пальцами мягкая шерсть кота стала грубой, почти жёсткой.

Отчаянный крик сторожа оборвался.

Когда Анна открыла глаза, то первым делом почувствовала запахи: влажной земли, навоза, рисовой соломы и ещё приторный, напоминавший запах переспелых груш. Анна медленно поднялась. По обеим сторонам пыльной улицы стояли низкие дома из серого кирпича. Во дворах сушилось бельё. У забора лениво жевал траву буйвол с кольцом в носу. На стене ближайшего дома, по фотографиям в учебнике напоминающем школу, алели огромные иероглифы: «Да здравствует Великая пролетарская культурная революция!»

Из репродуктора, прибитого к деревянному столбу, захрипел голос:

— Под руководством великого председателя Мао…

У Анны похолодели пальцы. Всё это было ей знакомо по университетским учебникам, пожелтевшим репродукциям и лекциям по истории Китая. Вот только учебники не пахли рисовой шелухой и переспелыми грушами.

По улице прошла группа юношей с красными повязками на рукавах. Один нёс портрет Мао Цзэдуна. Другой тащил стопку книг. Третий бил деревянной палкой по дну эмалированного таза, словно созывал людей на праздник.

Но праздником здесь и не пахло. Во дворе школы громоздилась гора книг. Юноша швырнул на неё свою стопку, и страницы жалобно распахнулись.

Анна поймала себя на том, что перестала дышать, и заставила себя сделать глубокий вдох. В этот момент среди ног собравшихся мелькнули знакомые золотые глаза. Сердце Анны ёкнуло. Только теперь это был уже не кот. Лис Мандарин скользнул за угол школы и исчез. Анна хотела броситься следом, но заметила мальчишку лет семи — он подхватил с земли потрёпанную книжицу и спрятал её за пазуху. Через секунду его за плечо схватила женщина.

— Контрреволюционер! — прозвучал выкрик, как удар хлыста.

Двор затих. Мальчик побледнел и выронил книгу. Худая, прямая, с тяжёлым взглядом на плоском, как луна, лице (на таком лице улыбка выглядела бы смертоносным оружием), женщина с красной повязкой подняла книгу двумя пальцами, словно дохлую мышь. Внимательно оглядела собравшихся и, похоже, осталась довольна произведённым эффектом.

— Он хотел украсть запрещённую книгу, — прошипела она.

Люди загудели. Мальчик дёрнулся, пытаясь вырваться, и встретился взглядом с Анной. В его глазах светился ужас и детская обида.

— Отпустите его! — крикнула Анна по-китайски. И испугалась своего голоса.

Женщина медленно повернула голову, взглядом скользнула по лицу Анны, каштановым волосам, одежде, обуви.

— Ты его знаешь?

Анна открыла рот и поняла, что ответа у неё нет. Не говорить же: «Я из две тысячи двадцать шестого года, упала в Амур и случайно оказалась в вашей деревне».

— Да.

— Кем ему приходишься?

Мальчик шагнул к Анне, будто она — единственный сухой островок безопасности посреди наводнения.

— Я его новая учительница. По обмену.

Во дворе стало совсем тихо. Женщина перевела взгляд с мальчика на Анну, потом на книгу. И улыбнулась.

— Какая удача! Значит, перевоспитывать будем сразу двоих.

Послышались редкие смешки. Женщина едва заметно шевельнула пальцами, и двое юношей вышли из толпы вперёд.

— Возьмите их! — приказала им женщина.

Анна огляделась.

Справа — гора книг. Слева — телега с мешками рисовой шелухи. Позади лениво пережёвывал жвачку буйвол. У ног одного из юношей валялся эмалированный таз.

Решение пришло само. Анна подскочила к тазу, схватила палку и ударила изо всех сил.

БАМ!

Звук раскатился над двором.

БАМ! БАМ!

Буйвол дёрнул ушами, мотнул головой. На третьем ударе он заревел и рванул вперёд, вырвав из земли колышек, к которому был привязан за верёвку.

Толпа шарахнулась врассыпную, телега перевернулась, мешки лопнули, и в воздух взметнулось белёсое облако рисовой пыли.

— Бежим! — крикнула Анна и схватила мальчика за руку.

Они через мучнистую мглу со всех ног понеслись по переулкам. Мальчик оказался очень быстрым и ловким, и Анна за ним едва поспевала. Он сворачивал в проходы между дворами, перепрыгивал канавы, проскальзывал в узкие проходы. Когда перед беглецами появилась глинобитная стена, он остановился.

— Всё?! — спросила Анна.

Её сердце колотилось так, будто сама душа рвалась вон из груди.

Мальчик присел, откинул охапку сухого тростника, и в стене открылся узкий лаз.

— Быстрее! — поторопил мальчик.

И прошмыгнул в лаз. Анна влезла за ним, и мальчик тут же закрыл за собой дыру снаружи тростником.

Кто-то пробежал совсем рядом. Анна прижала ладони ко рту.

Мальчик настороженно смотрел на неё:

— Почему вы мне помогли?

— Я не могла допустить, чтобы ребёнка наказали из-за книги.

Мальчик прислушался к шуму снаружи, потом тихо спросил:

— Вы умеете читать?

— Конечно.

— И по-китайски?

— Да.

Мальчик вынул из-за пазухи книгу.

— Это книга моего папы. Последняя. Остальные сожгли.

Анна осторожно взяла её. Текст был рукописным.

— «Лунь Юй», — прочитала Анна.

Мальчик поднял глаза.

— Вы знаете эту книгу? — кивнул на книгу.

— Конечно. Нам рассказывали, что она чудом уцелела после пожара…

Анна осеклась… Мальчик смотрел на неё, не мигая. Потом решительно сказал:

— Пойдёмте.

Теперь Анна могла оглядеться.

Перед ними стоял заброшенный дворец, почерневший от сырости и времени. В его пустых окнах-провалах, стенах, заросших настолько, что за листвой едва угадывался камень, было что-то такое, что наводило на мысль: если бы существовал музей воспоминаний, то он располагался бы именно здесь.