ВОЛЧИЦА кинороман

— Как бы мне не хотелось тебе возразить, но ты абсолютно прав, Отто! Шансов у меня никаких. И всё-таки — я попробую! Вдруг мне повезёт, а?

Он улыбнулся, вытер нож, взял с ящика заранее приготовленный букетик полевых цветов и вышел.

Разговор этот вышел удобным для обоих. Отто получил подтверждение, что его человек делает то, что велено, и делает умно — прикрываясь дурацкой влюблённостью, которая никого не насторожит. А Ганс за одну минуту сказал вслух чистую правду: и что хороша, и что хочется быть галантным, и что шансов, скорее всего, никаких, — и правда эта была принята за исполнительность.

Врать удобнее всего правдой. Он это знал давно

* * *

Букетик Настасья увидела на баке кухни.

Полевые: ромашка, кашка, немного зверобоя — набрано неумело, но набрано с толком, стебель к стеблю, и снизу подрезано.

Она взяла, понюхала, оглянулась по сторонам. Никого не было. Поставила поудобнее — так, чтобы букетик стоял, а не cвалился.

На жаровне разогревалось масло.

Ганс принёс несколько рыбин, уже очищенных от чешуи, положил на стол и улыбнулся. Настасья посмотрела на рыбу, потом на него и выбрала самую крупную.

— Хороший река… Много фиш! Рыба! Гросс! Большой!

— Поглядим, как ужарится! Правда, что ли рыбак? Или нарочно придумал?

Он весь сиял. Выбрит был чисто, причёсан, и всё на нём было оправлено и одёрнуто, насколько это возможно на человеке, у которого одна рубаха.

— Я есть хороший рыбак!

— Ну, и рыбачил бы! Чего с войной-то припёрся? Семья-то есть?

Ответить он не успел.

Рыба на жаровне ударила хвостом. Настасья вскрикнула, отскочила и задела полку с посудой — и всё полетело вниз: миски, ложки, кружки, — и загремело так, что в лагере обернулись.

Она посмотрела вокруг и захохотала. И он захохотал.

Они стали подбирать посуду и, ползая на четвереньках, несколько раз задели друг друга — рукой, плечом, — и оба всякий раз отдёргивались и смущались, и от этого делалось ещё смешнее. Потом подобрали последнее, поднялись — и оказались лицом к лицу.

Ганс робко произнёс:

— Я могу… надеяться на награда?

— Можешь, можешь! Сейчас вот огрею черпаком, как этого!

Оба повернулись в сторону Легедзы и засмеялись.

* * *

Легедза смотрел на них издали.

Он стоял, курил. И когда они засмеялись, повернувшись в его сторону, бросил окурок с досадой и пошёл к палатке.

Там он жестом подозвал Хоффмана.

Разговора никакого не было — да и на каком языке им было разговаривать. Легедза достал несколько пачек махорки, отдал и кивнул в сторону кухни, где стоял Ганс.

Хоффман посмотрел на махорку, потом туда, куда кивали, и одобрительно кивнул в ответ.

Всё заняло полминуты.

* * *

Легедза пришёл на кухню и сел за стол, поставив автомат рядом с собой.

Настасья демонстративно отвернулась и еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Ганс чистил рыбу.

Волчица зарычала.

Она рычала негромко и лаяла коротко, и рычала не на людей.

— Э! Ты чего? Мышей что ли учуял?

— Нет тут мышей. На твою берданку он злится!

— Не берданку, а ППШ! И не может псина на хозяина злиться!

— Хозяин тот, кто кормит, а не тот, кто приказывает.

— Это — сторожевая собака! И она будет делать то, что я ей прикажу!

— Не собака это. Волк.

— Волк из миски жрать не станет! Это собака уже!

Легедза схватил автомат, сердито взял волчицу за поводок и потащил за собой.

— Ещё посмотрим! — сказал он, уходя. И дёрнул поводок: — Рядом! Рядом, я сказал!

Волчица упиралась и оглядывалась назад — на миску.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Ганс проводил Легедзу глазами, дождался, пока тот отойдёт подальше, и достал из кармана тряпицу.

— Настья! Вот!

В тряпице были грибы.

— Ну, и чего ты тут набрал, горе луковое?! Опять отравиться хочешь?

Она села на лавку и стала разбирать их у себя на коленях, откладывая в две кучки.

— Это и это есть нельзя! Фу! Ядовитые! Понимаешь-нет, немчура бестолковая? А вот этот и этот, ещё этот вот — хорошие грибы! — Она показала большой палец. — Во! Очень вкусные! Если с картошкой нажарить — никакого мяса не надо! Только их надо на всех целую корзину, понял, немец малахольный?

И развела руками, показывая корзину — да не просто корзину, а с горкой.

Он закивал, заулыбался, схватил корзину и побежал к лесу.

— Да в сам лес-то не ходи — там не растут! — крикнула она вслед. — Только по опушкам! Да где берёзки!

Она сказала это и осеклась, потому что кричала уже не просто немцу, а вот этому, конкретному, у которого есть имя и который бежит с корзиной, как мальчишка.

Впрочем, тут же нашлось и оправдание: корзина нужна на всех, значит, дело общее, а стало быть, и кричать не грех.

У входа в палатку стоял Хоффман.

Он проводил бегущего Ганса взглядом и кивнул своим.

* * *

Грибы Ганс собирал азартно.

Опушка была хорошая, старая, светлая; берёзки стояли редко, и между ними в траве гордо торчали своими яркими головками подосиновики, белые, подберёзовики, лисички. Он приседал, срезал, оглядывался и шёл дальше, и корзина набиралась быстро, и он даже не заметил, как ушёл далеко.

Мешок на голову Гансу набросили сзади.

Били сразу и сильно, палками по ногам — умело: под колени, чтобы упал. Он упал. Дальше били лежачего, ногами и палками, молча, не говоря ни слова, потому что говорить было ни к чему, а слушать некому.

Их было трое.

Хоффман кивнул — и все трое ушли.

* * *

Настасья убирала со стола.

Складывала посуду в кастрюлю и всё оглядывалась в сторону леса, и всматривалась, и опять принималась складывать.

Ганс поднялся не сразу.

Стянул мешок, посидел на земле, потрогал голову — на пальцах была кровь. Потом стал собирать рассыпанные грибы. Кровь капала с виска на них, и он вытирал их о рубаху и складывал обратно.

Собрав всё, он заглянул в корзину и остался доволен: набралось с горкой, как она и показывала.

Он улыбнулся.

Потом увидел ещё несколько грибов в стороне, шагнул к ним и попробовал наклониться — и не смог: поморщился, присел, осторожно поставил корзину на землю. Хотел встать на четвереньки — и опять поморщился. Схватился руками за ногу и посидел так.

Пошёл он медленно, припадая, и до самого лагеря ни разу не выругался.

Человека, которого только что били втроём ногами и палками, занимало сейчас одно: успеет ли он донести корзину до того, как она хватится, и не рассыпал ли чего в траве

* * *

На поляне, за лагерем, Легедза учил своего волчонка.

— Хватай, хватай зубами! И держи, не выпускай! У тебя зубы должны быть, как тиски! За горло схватишь — не отпускай без команды! Ну!.. Хватай давай!!!

Он бил её по морде рукавицей, злил, дразнил, отдёргивал — и опять подставлял, — а она была ещё маленькая для такого и путалась, и хватала невпопад, и отскакивала.

— Я из тебя матёрого волчищу сделаю — во всей округе такого не будет!!!

Потом взял палку.

— А вот и самая первая команда. Апорт!.. Апорт — это значит «принеси»! Ну, вперёд! Вон она, я же недалеко её закинул! Что, ослепла что ли?! Апорт!!!

Маленькая волчица не смотрела на палку.

Она смотрела в лес.

Из-за деревьев на поляну вышла взрослая волчица.

Вышла медленно, встала и зарычала.

Легедза схватил автомат и замер.

— А вот и наша мамаша…

Волчонок рванулся к ней — рванулся сразу, всем телом, не рассуждая, — но Легедза наступил на поводок.

— Куда?! Стоять!!!

Волчонок бился, хрипел, выкручивался, пытался сбросить ошейник и не мог, и тянулся мордой туда, где стояла мать.

Волчица подходила ближе. Она скалилась и рычала, и рычала она не на волчонка.

— Тихо… Тихо… — сказал Легедза.

И дослал патрон.

Затвор лязгнул коротко и сухо — железо о железо. В лесу такого звука нет и быть не может: лес его не знает.

Волчонок перестал биться.

Он замер весь, разом, как замирают, когда сверху прошла тень, — и стоял, вытянувшись, не сводя глаз с человека; и пахло от человека железом и оружейным маслом, и запах этот теперь навсегда шёл вместе с тем звуком.

Мать смотрела туда же.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

На кухне Настасья перебирала крупу и не могла усидеть.

То поднималась, то опять садилась, то шла к краю навеса и всматривалась в сторону леса, прикрыв ладонью лоб. Опушка отсюда была видна вся, до самых берёзок, — и на опушке никого не было.

Подошёл председатель.

— Ну как ты тут? Утихла гроза?

Она села и снова взялась за крупу.

— Что-то неспокойно мне. Немец за грибами умчался. Побежал вприпрыжку — я думала: быстро. А что-то его всё нет и нет…

— Что тебе он сдался?! На старшину почаще смотри!

— Да ну его!

Сказано это было в сердцах и мимоходом — про старшину. А про немца она сказала до того и сказала с тревогой, и председатель этой разницы не расслышал, потому что не искал. И она не расслышала тоже.

Тут ударили выстрелы.

* * *

Короткая очередь. Эхо.

Волчица упала.

Легедза сделал шаг назад. Он был весь мокрый. Вытер лоб рукавом и тяжело выдохнул — так выдыхают, когда уже кончилось.

Волчонок наконец добежал до мёртвой мамки, ткнулся носом, обошёл кругом и заскулил, и опять ткнулся, и стал толкать её мордой в бок — настойчиво, как толкают, когда будят ото сна.

Легедза стоял, опустив автомат, и смотрел.

* * *

Настасья вскрикнула и вскочила.

Она выбралась из-за стола, задев лавку, и побежала к лесу.

— Настасья, не лезь! Сами разберутся! Куда ты?! — кричал вслед председатель.

Она не слышала.

Бежала она нехорошо — тяжело, спотыкаясь, задыхаясь на третьем десятке шагов, — и всё это время в голове у неё было одно: убили. И даже не «убили», а — «этого убили», и лицо при этом было не какое-нибудь, а совершенно определённое: круглые глаза, обгоревший нос, тряпица с ягодами в руках.

Отчёта в этом она себе не отдавала. Бежала — и всё.

* * *

Настасья нашла Ганса на опушке.

Он сидел, потом стал подниматься — и поднялся, и повернулся к ней, и попробовал улыбнуться разбитым лицом.

Настасья остановилась:

— Господи…

Он поднял корзину и показал ей.

— Вот. Много. Для всех хватит. Теперь я надеяться на твой награда?

— Вот малахольный… Господи. Кровищи-то! Где тебя так?

Она подхватила его, и они попробовали идти. Он поморщился и захромал — сильно, всей ногой.

— Я упаль!

— Ага… Упаль он… И прямо башкой вниз! Я даже знаю, кто тебе помог! Упаль… Шагай давай! А тощий-то!!! Кожа, да кости…

— Зато я обнимать самый красивый женщина!

— Иди уж… Вот чумовой…

Так они и шли к лагерю: она под ним, он на ней, корзина с грибами на её локте. Идти было далеко, а торопиться было уже некуда.

* * *

Перед работой было построение.

Немцы вставали в строй неохотно, и строй выходил неровный. Легедза стоял с бумагами и оглядывал их.

Ганс встал последним, тяжело припадая на ногу.

Легедза посмотрел на Хоффмана. Тот пожал плечами.

— Так… Наряд на кухню… У нас сегодня… — Он посмотрел сначала на Ганса, потом на Хоффмана. — Хоффман!

— Я! — Хоффман вышел из строя.

Всё было понятно всем троим и без слов. Тот, кто заказал, тот, кто исполнил, и тот, кого били, стояли друг против друга, и один из них теперь получал за работу кухню — то самое место, за которое в лагере держатся зубами.

И тогда заговорила Настасья.

— А этот калека будет брёвна таскать?! Много он у тебя наработает сегодня!?

— Анастасия Антиповна! Мы тут… сами разберёмся!

— Да ты погляди на него! Какой он тебе работник?! Лучше оставь его на кухне, а не этого… Не умеет твой верзила картошку чистить!

— Пускай старается! Учится! А Вы потом доложите!

— Да у него очисток будет больше, чем картошки! Вам же убыток!

— Ничего! Мы потерпим!

— Голодными останетесь!!!

Она стояла перед строем и торговалась за пленного немца — при всех, при старшине, при пятнадцати чужих мужиках.

И торговалась она не про картошку.

Легедза побагровел, дёрнул поводок и пошёл прочь. На третьем шаге остановился и бросил через плечо, не оборачиваясь:

— Хоффман, встать в строй. Ганс — на кухню… Остальные — напра… О!!! Шагом марш…

Строй пошёл.

Ганс стоял и смотрел на Настасью, и был он до того счастливый, что смотреть на это со стороны было даже неловко.

— Чего уставился?! Иди картошку чисти! Уставился он тут…

Он сгрёб посуду, подхватил кастрюли и заковылял к подсобке — и на ровном месте споткнулся и грохнулся вместе со всем, что нёс.

Грохот пошёл такой, что обернулся весь строй.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

На стройке немцы укладывали стены.

Председатель стоял в стороне, а рядом с ним стоял Легедза — весь в расстроенных чувствах.

— Извела проклятая… Я уж и так, и сяк… Анастасия Антиповна, Анастасия Антиповна… Со всем почтением к ней… Ноль внимания! А тут ещё немец этот! И крутится, и вертится! Сгною гада!

— Не понимаешь ты… Видит баба, что вы — соперники, ждёт, кто победит!

— Кто соперник?! Немчура соперник?! Мне?!

— А то!

— Да я его в бараний рог согну!!! Я его…

— Так ты её не завоюешь!!! У тебя автомат и власть!.. А у него ничего!

— И что тогда? И мне разоружиться?!

— Наоборот! Тут прямо в самое сердце надо! В точку!

Легедза помолчал.

— В сердце… А есть оно у неё, сердце-то? Тока глазищи одни — насквозь прожигают!

— Волчица! Одно слово. К ней особый подход нужен! Так что поженихаться просто так… не получится!

— Да и не собирался я! Я же со всей серьёзностью!!! Чтоб, значит, честь по чести! Как у людей…

— Тогда не крути и не финти!!! А иди! И сватайся!!!

— Как?

— А вот так! У вас — товар, у нас — этот… Купец…

Легедза покивал и повторил про себя, шевеля губами, чтобы не забыть.

Совет был дан от чистого сердца и был он никуда не годный — потому что председатель, как всякий человек, советующий в чужом деле, исходил из себя. Сам он посватался бы именно так: пришёл бы, сказал прямо, и дело с концом. Ему не приходило в голову, что старшина прямо не умеет — что всё, чему тот выучился за свою жизнь, годится, чтобы приказывать, стеречь и пугать, и ни на что другое не годится вовсе.

А ещё председателю очень хотелось, чтобы у него в деревне вышла свадьба.

* * *

Вечером Легедза сел за стол в самом лучшем расположении духа.

На столе была скатёрка, цветы в банке и миска с хлебом, а посередине, на большой жаровне, — картошка с грибами.

— Вот это я понимаю! Вот это ужин! — Он попробовал. — М-м-м… Анастасия Антиповна… Это же просто… М-м-м… Как дома! А пахнут-то как! Ну, хозяйка! Ну, мастерица! По этому поводу не грех и чарку, а? Не возражаете, Анастасия Антиповна?

— Мне что. На здоровье!

Он достал фляжку и налил себе стопку.

— А Вы? Не желаете? Анастасия Антиповна? А? За Ваше душевное, так сказать, расположение? За Вашу заботу…

Она мотнула головой.

— Ну ладно. Да… Надо же, столько грибов насобирать!

— Не меня благодари. Немца вон. Он грибов набрал.

Он поставил рюмку на стол.

И замолчал.

Потом стукнул по столу двумя кулаками сразу, так что подскочила посуда, и за столом всё стихло.

— Опять ты, фриц проклятый! — сказал он сквозь зубы.

Встал, посмотрел на Ганса, потом на его миску. Взял эту миску и пошёл к нему.

— Встать… — И крикнул: — Встать!!!

Ганс встал и посмотрел ему в глаза.

Легедза поиграл желваками и вывернул миску ему под ноги.

— Отравить меня решил? Грибами! При исполнении! Покушение на сотрудника…

Он бросил миску, схватил Ганса за грудки и затряс.

— Я тебя, гада… Сгною!!! Сука!!! В лагерях!!! На Колыме!!! Ты у меня…

И опять пошли те же самые слова — не бранные, а бумажные: покушение, при исполнении. Он их не подбирал; они у него лежали наготове, как патроны в подсумке, и доставались всякий раз, когда кончались обыкновенные.

Настасья смотрела на это с каким-то разочарованием. Не то, чтобы Легедза был ей симпатичен и теперь окончательно падает в её глазах. А от того, что власть раз и навсегда делает с человеком, вбивая однажды в его пустую голову инструкции или устав, делая его неисправимым.

— Остепенись!!! — закричала Настасья. — Совсем сдурел!!! Все грибы едят — ничего, чего ты тут придумал?! Человек для всех старался!!!

Легедза отпустил.

— Человек, значит. Это он, значит, человек? Да… Ну, как тут тягаться с такой заступницей? Сама Анастасия Антиповна просит! Кормилица наша, хозяюшка! Как не уступить?.. Да. Прав председатель. Прав… Пора с этим кончать. Ставить точку! И чем скорей, тем лучше… Живи пока, фриц. Живи.

И ушёл.

Ганс стоял над рассыпанной картошкой. Настасья смотрела старшине вслед и думала, что он опять грозил тюрьмой — второй раз за неделю, и опять при всех, и опять с той же лёгкостью, с какой другой человек хлопает дверью.

Что «кончать» и «ставить точку» относится вовсе не к Гансу, она не догадалась.

* * *

На стройке вбивали кованые решётки в пазы оконных проёмов.

Решётки были массивные, старой работы, откуда-то привезённые; у стены стояла большая добротная дверь — тоже не новая, но крепкая, и председатель погладил её ладонью, как гладят лошадь.

Подошла Марковна с ведром воды и кружкой, поставила ведро на скамеечку у входа. Председатель зачерпнул воды, напился.

— И как же тебе в районе разрешили церкву-то построить?

— А там и не знают...

— Ох... Обманом, значит...

Председатель закурил.

— А как было надо? Товарищ первый секретарь, благословите?

— А кто донесёт? Ох, и попадёт тебе...

— И чего они мне сделают? Вторую ногу оттяпают? Или руку?

— Да хоть бы нашу церкву-то, православну!

— И потянулись бы к нам со всей округи такие же вдовы!

— А чо тебе эти староверы-то дались?

— Мужики у них! Работящие, не пьют. Детишек в семьях много... Да и сестра у меня там нашлась.

— Вона... Но их не любят чо-то...

— Потому что в людей стрелять не могут...

— Не воевали стало быть...

— А где я тебе ещё мужиков-то найду? Тюремщиков что ли амнистированных? Или калек? Вон как я? Много я такой наработаю?

— Другие, значит, могли немца бить, а эти нет. Не могут они...

— Вырастут детишки. Забудется. В этой церкви и отмолят.

Марковна посмотрела на стройку — на доски, на решётки, на немцев, ходивших по строительным лесам.

— Недолго твоя церковь простоит.

— Ничо! Немчура старается.

— Антихристы они! Без молитвы строят! Да и ты! С обмана начал!

Она перекрестилась и пошла.

Председатель с досадой бросил окурок.

Он и сам знал, что дело начато криво. Разрешения на храм ему бы не дали никогда и ни за что: в пятьдесят втором году за такое разрешение человек лишался должности прежде, чем успевал дописать бумагу. Оставалось строить молча — под видом склада, под видом чего угодно, — и надеяться, что, пока разберутся, приедут люди, а с людьми уже и разговор другой. Он и решётки поставил для того же: пусть выглядит хозяйственной постройкой.

Что решётки на окнах и добротная дверь пригодятся совсем для иного, ему в голову не приходило.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Постучали поздно.

Легедза вошёл с мешком и большой коробкой.

— Доброго здоровьица! Извиняйте… за поздний час, так сказать. Вот… Пришёл… Анастасия Антиповна…

Он стоял и не знал, куда себя деть. Потом спохватился и стал, волнуясь, выкладывать на стол из коробки: банки, пакеты, пачки. Мешок поставил на табурет.

Настасья молча смотрела.

Он поставил на стол ещё и свою фляжку.

— Тут вот у меня… Это всё Вам. Нам… Я к Вам, Анастасия Антиповна… c самыми серьёзными намерениями…

Схватил ковш, зачерпнул воды и выпил залпом.

— Это что же, товарищ Легедза, ты ко мне свататься что ли пришёл?

— Ну… да… Как там… У вас — товар, у нас… купец… Фу… Вы не беспокойтесь, Анастасия Антиповна! Ни в чём нуждаться не будете. Я — вот. Всё в дом, всё, как говорится… Не всё немчуре этой, проклятой. Не грех и нам. Вам.

Настасья смотрела на стол.

Чай. Крупа. Сахар. Банки с тушёнкой. И всё это — не из сельпо, которого тут и не было, и не с рынка.

— Погоди! Так это что? Такие припасы! Это всё немцам что ли полагается?

— Ну да. Тут и чай вот. Крупа, сахар… Тут вот ещё…

— Им положено, а ты не давал?

— Не… Ну почему?

— По кочану! Я даже соль из дома приношу, масло, а у него всё есть?!

— А Вы, Анастасия Антиповна, зря так! Пусть тоже… И они… как говорится… хлебнут! Поголодают малость! А то, что же это, им, врагам, значит, фашистам — всё, а нам ничего что ли?

— Ясно!.. Ну-ка, забирай своё добро! Забирай-забирай! И чай свой, и сахар! Всё забирай! Считай, что отказ получил!

— Ну… Зачем же забирать… Вам же сгодится!

— У меня на ворованное аппетита нет!

И тут всё сошлось.

Настасья перебирала крупу, носила из дому соль и масло и стыдилась, что кормит пленных пустой кашей на воде. А старшина, её кормилец, значит, стоял рядом, хвалил стряпню, предлагал чарку — и всё это время держал у себя то, за что она надрывалась заменить своим.

А сегодня принёс это ей. В подарок. И назвал серьёзными намерениями.

В окно постучали.

За стеклом стоял Ганс, улыбался и махал букетиком. Легедзу он не видел: свет из окна падал ему в лицо.

Легедза выскочил на крыльцо.

И там, на крыльце, прежде чем идти к немцу, накинул на дверь навес для замка. И только после этого пошёл — замедляя шаг, держа автомат в руке.

Значит, он не потерял себя. Значит, он знал, что сейчас будет, и приготовился, чтобы ему не помешали.

На улице шёл дождь, из окна с трудом пробивался свет.

Глаза у Легедзы будто горели огнём и, если такое можно себе представить – этого света хватило бы на весь двор – настолько всё кипело у старшины в груди.

— Ну всё, гад. Терпелка у меня кончилась…

Он сильно ударил прикладом. Ганс качнулся, схватился за голову — и устоял.

В доме Настасья дёрнула дверь. Дверь не пустила.

Легедза бил и прикладом, и кулаками, куда придётся — в живот, в лицо.

Ганс не защищался.

— Ты у меня за всё получишь!.. Цветочки он приволок!.. Я на неё глаз положил! Я!!! Думаешь, на тебя позарится?!.. Кто ты есть?!

Ганс упал, и старшина стал бить лежачего кулаками в лицо.

Настасья выбежала из задних дверей и оттолкнула Легедзу.

— Ты что!!!

Он отшвырнул её и пнул лежащего.

— Не лезьте, Анастасия Антиповна! Ах ты, фашист проклятый!!! Я!.. Тебя!.. Гадину!.. Сгною!.. Это тебе за Родину! За Сталина!.. За Родину!.. За Сталина!..

Старшина выкрикивал это в такт ударам, и в такт ударам это было особенно слышно.

Настасья вцепилась и оттолкнула его обеими руками.

— Прекрати!!!

Легедза остановился. Дышал тяжело, был весь мокрый.

Ганс лежал в грязи и крови.

— Настья… — сказал он с трудом и попробовал улыбнуться. — Я тьебья… Лублу…

— Убью, сука!!! — закричал Легедза.

Настасья встала между ними.

— Уйди!!! Озверел совсем!!! Сейчас людей позову!!!

Легедза отошёл назад и раскинул руки.

— Зови!!! Всех зови!!! Пусть объяснят мне! Я сам не понимаю!!! Чего тебе надо?! Ну, гляди! Руки-ноги целы, не кривой, не косой!!! Чего тебе ещё?! На службе! Наш! Нет!!! Она немца защищает! А он кто? Враг! Фашист!!! Никто!!!

— Это ты без берданки своей никто!!!

Он замолчал.

— Ну да… Куда уж мне… Мужику-лапотнику… Красивых слов не знаю, цветочков дарить не умею… Он вон — с пустыми руками пришёл — и всё! И не надо ничо!

— Да. Пришёл. И из воды меня спас, а не ты, герой…

Он стукнул себя кулаком в грудь.

— Да если б я… Я просто плавать не умею!!!

Это была чистая правда.

Он сказал её единственный раз в жизни — и ему не поверили.

— Зато врать мастак. Да за чужим… Охочий! Не с этого начал. С обмана жизнь не построишь. Уходи.

— Да ты только скажи, как надо! Я враз поменяюсь!

— Так не бывает! Да мне и своих забот, без тебя, паразита. Уходи, слышишь!

— А немец, значит, остаётся?! Очень хорошо... Ну, что же ты людей не зовёшь? Пусть все поглядят: как советская колхозница связалась с фашистом! С врагом! С немцем!!! Может, он мужа твоего на войне убил!!!

— А это уж не твоё дело!

— Да-а?! Как раз — моё! Я вот сообщу, куда следует!!!

— Во-о-т… В этом и вся твоя суть! Иди отсюда!!! И дорогу забудь!!!

Он пошёл. Уже от калитки бросил:

— Поглядим ещё… Волчица… Будь ты проклята!!!

* * *

Она обернулась к крыльцу.