Ювелир его величества

– Какую именно? – ухмыльнулся он. Рида почувствовала, как жар начал обжигать лицо.

– Ты поможешь мне увидеть Нати?

Он задумчиво коснулся рукой подбородка.

– А ты согласишься нарисовать свой портрет?

Что за странный вопрос? С чего вдруг ему понадобилось ее изображение? Рида озадаченно нахмурилась и поджала губы. Конечно, она не могла позволить, чтобы рисунок с ее лицом гулял по всей Арибо. Чего он добивался? Какая ему разница, кем она была и откуда появилась в Кардове? Разве ему было не все равно? Что вдруг изменилось?

Но она осторожно ответила:

– Может быть, я и соглашусь. Только я тоже больше не работаю в долг. Сначала я хочу видеть дочь и поговорить с ней.

– Твои желания растут, моя ненаглядная.

– А твои никогда не исполняются, – вырвалось у нее.

Он даже мускулом не пошевелил в ответ на ее слова. Снова сложил руки на груди и смотрел на нее сверху вниз, словно он центр этого мира и никому ничем не обязан. Он уже чувствовал себя эмиром? Как же быстро власть меняет людей.

Человек, которого она встретила в пустыне, и человек, который стоял перед ней – были словно близнецы-братья, с одинаковыми лицами и разным нутром: тот – добрый и порядочный, пусть брезгливый к бедности, а этот самовлюбленный и упивающийся властью над другими.

И этот второй даже не сделал вид, что раздумывает, может ли согласиться с ее просьбой. Лишь сказал:

– Если я узнаю, что моя жена не держит слово, данное перед моим судом, то наш договор станет односторонним. Ты выполнишь свою часть, а я – только если посчитаю удобным мне. И сегодня ты никуда не пойдешь, – добавил он, когда она молча развернулась, чтобы покинуть его комнаты и этот дворец.

Она в недоумении взглянула на него. Собиралась ответить: да как он смеет ей приказывать такие вещи! И неизвестно, чем бы закончился их спор, но двери с шумом растворились и на пороге вырос старичок-слуга в смешной чалме.

– Мой господин!

Мерод вежливо улыбнулся, уверенно шагнул через порог и, с любопытством покосившись на Риду, заулыбался еще шире. Хотя глаза его смотрели холодно.

Старик недолюбливал ее, Рида не обольщалась. Но ей было все равно. Она была благодарна ему, что он так своевременно появился и прервал эту затянувшуюся встречу.

***

Юсуф

Юсуф в раздражении шагал по длинным сводчатым коридорам дворца. Лампы на стенах тускло поблескивали в полумраке и также тлели внутри Юсуфа негодование и досада; ему стоило немалых усилий сдерживать себя. Он хмурил лоб, все ускорял шаг и намеренно игнорировал надоедливые расспросы слуги. Но Мерод словно не замечал его мрачного настроения, неуклюже семенил следом, еле поспевая, и продолжал плаксиво надоедать.

– Мой господин, ну как, ну что... ну, вы же не позволите этой женщине остаться рядом с вами?

Юсуф сжал кулаки. Вот они и добрались до главного. Мерод прямо знал, о чем поговорить в эту минуту. Мысли Юсуфа все больше распыляла досада.

Конечно, он никому ничего лишнего не позволит. Но, прежде чем кого-то у себя оставлять, надо бы его к себе притянуть. А эта женщина явно была не намерена к нему притягиваться. Одно неверное движение – и вот она вылетела из его ловушки, словно он впервые заманивает птиц в клетки. Даже стыдно за себя.

А ведь он давно играл в эту игру. Не помнит с какого времени – так давно. Быть может, это началось после того, как Талия разбила ему сердце в первый раз, а, может, даже раньше. Или позже. Но он точно продолжил играть, не потому, что в груди болело, а потому что это занятие пришлось ему по душе. Было в этом что-то: когда женщина отчаянно сопротивлялась, а после оказывалась в его объятьях и уже молила о том, чтобы он не отпускал ее. Он подражал брату?

Да нет, брат всегда оставлял при себе женщин, которые ему приглянулись, оберегал их, защищал, любил к ним возвращаться. А Юсуф не любил, он выпускал своих птиц. Была лишь одна женщина в его жизни, которую он бы хотел держать рядом, но он никогда не считал ее птицей и клеток для нее не выстраивал. И в этом была его ошибка, как теперь он понимал.

Потому ей и удалось выставить его дураком, неудачником, да еще и сластолюбцем, который не уважает узы брака. Юсуф никогда таким не был. И святость брака он чтил, потому до сих пор так и не женился. Ну что ж, он получил достойный урок. Теперь ни одна птица не приблизится к нему, пока не залетит в его клетку. А потом он ее отпустит – и Жасмин тоже.

Но как же это изводило и мучило сейчас: почему он тогда остановился? Он же держал ее в своих руках и оставалось лишь сделать шаг и мир бы закружился лишь для них одних.

– Она ведьма, мой господин, – прервал его размышления Мерод. – Весь город гудит об этом.

Он знал, что она ведьма. Хотя нет, он знал, что у нее есть способности к магии и она разбирается в камнях и умеет управлять ими. Но сегодня он почувствовал другое, когда обнимал ее в своей комнате. Неуловимое ощущение на грани с фантазией. Днем в тронном зале ему показалось, что он увидел эту странность в ее взгляде, повороте головы, блеске ее кожи в солнечных лучах, а сейчас понял, что это вовсе не наваждение, не выдумка от усталости и раздражения.

Юсуф хорошо запомнил этот момент. Она подошла, дотронулась рукой до его щеки. Она это сделала так умело, словно всю жизнь только и занималась тем, что привораживала мужчин. Даже у Талии это вышло робко и неуверенно. Она же точно знала, что делает и как правильно. Он бы попался на ее уловку, если бы неделю назад не прочувствовал на себе, чем оборачивается для мужчины хитрость женщины, когда он позволяет ей так собой крутить. Наверное, если бы он согласился держать у себя гарем, как делает Арслан, такие хитрости не стали для него в новинку. Но... Юсуф вернулся к воспоминаниям о Жасмин.

Она снова пахла горными цветами, даже терпкие ароматы, что разжигали во дворце, не могли заглушить ее горьковато-цветочный опьяняющий запах. Он уже чувствовал ее кожу под своими губами, он почти касался ее, ожидал, оттягивал момент. Ощутил, как она прильнула к нему всем телом, как ее руки скользнули вверх по его спине – его остановил ее голос. Легкий, шуршащий, наполненный страстью, но он словно не принадлежал ей. Словно это чужой человек жаждал его поцелуев и заставлял тело отвечать на его ласки. И ее глаза – той ночью неделю назад в ее доме он думал, они теплые, матовые, словно мягкого, шелковистого оттенка.

Ему казалось, ее глаза были похожи на малахит или даже зеленый янтарь, если бы такой существовал в природе. А эти глаза, которые смотрели на него сегодня, он словно видел их впервые: глубокие, как омуты горных рек, и такие же холодные. Ясные, блестящие, словно изумрудные, удивительной красоты глаза. Но они, как и ее голос, не принадлежали ей. Его как будто заманили одной женщиной, а подсунули другую.

– Мой господин, вы не слышали, что произошло в мастерской верхнего города? – снова вклинился Мерод со своими надоедливыми вопросами.

Спасения не было от этого человека. Юсуф внутренне выругался. Он же не отвечал Мероду – и все равно тот продолжал спрашивать и рассказывать. И когда они уже доберутся до этого тронного зала? Коридоры, что ли, в эту ночь вытянулись в два раза?

– Почему они решили собраться в такой час? – решительно перебил он слугу, когда тот вновь заговорил о Жасмин. – Уже за полночь – не время для обсуждений. Что такого важного они хотят мне сказать? И где мой брат? Он уже в зале? Зачем тогда я им понадобился?

Слуга пожал плечами. Конечно, на важные вопросы у Мерода никогда не находилось ответов. Только на глупости. Он не любил Жасмин. Это Юсуф уже понял. Те летающие рубины он не забудет ей до конца жизни. Но он тоже не забудет Мероду этих рубинов.

У дверей белого зала их встретил Ямал, поклонился и кратко сообщил причину неожиданного собрания. Брат порадовать их своим присутствием не удостоился.

Юсуф нахмурился. Не успел он занять трон, как на голову посыпались беды? И помогать ему никто не собирался. Арслан действительно бросил город на него и пожелал выкарабкиваться, как тот сумеет.

Стремление сохранить лицо в этот раз обходилось дороже обычного. Но Юсуф не собирался идти с повинной и отказывать от своих слов всего лишь из-за неожиданного ночного собрания. Если Арслан на это надеется, то пусть наберется терпения. Он еще долго будет ждать исполнения своих желаний.

Юсуф подал знак растворить двери и вошел в величественный воздушный зал. По центру уже стояли, разбившись группами и в нетерпении перетаптываясь, состоятельные жители Кардовы: крупнейшие торговцы и владельцы караванов и магазинов.

***

Пять дней назад, где-то среди Розовых песков

Огромный песчаный фонтан взлетел плотной струей в белесое от яркого солнца небо. Также резко рухнул на пологий склон, рассыпавшись тысячами мелких песчинок. И из горы песка то ли вынырнул, то ли вырос невысокого роста мужчина в платке и длинном темного цвета халате, который обычно носят извозчики караванов. Он не пробежал и двух шагов, споткнулся, как будто ноги не слушались его, и кубарем покатился вниз по бархану, охая и не сдерживая слез. Остановился у подножия и тут же вскочил, бросился бежать дальше. Он не смел оглянуться и губы его без устали шептали:

– О, Великий бог, Великий бог. Слава тебе, что уберег. Слава, что не отдал на погибель этому злу. О, бедные мои братья. Все погибли, все погибло. Никого не пощадило это зло. Никого не отпустило. Только бы добраться до города. Доведи до города, Великий бог. Не оставь своей милостью.

Мужчина бежал так четыре дня и четыре ночи. За все время ни разу не остановился ни на сон, ни на отдых. Он не чувствовал голода или жажды. Его вело вперед нестерпимое желание быстрее добраться до города. Как он понимал, в каком направлении двигаться? Ни разу он не поднял глаз в небо, чтобы свериться со звездами, ни разу не посмотрел на солнце и вечерние тени от барханов и редких жестколистых кустарников, что встречались ему по пути. Он всегда как будто знал, куда ему идти. Его вел страх или обострившееся внутреннее чувство или ему подсказывала дорогу неведомая сила? Мужчина не задумывался об этом. И на пятый день пути его, изможденного и измученного страхами, наконец подобрал один из караванов, который только собирался войти на земли, что в народе величали Розовыми песками.

Вожак каравана, подошел к нему, справиться о здоровье, уж больно странным показался ему человек, который остановился прямо на пути его верблюда и смотрел словно сквозь него вдаль за горизонт. Тот осел у его ног, не в силах пошевелиться.

– Что с вами стряслось, уважаемый? – озабоченно справился Хасим Хадар, как звали вожака.

Человек заговорил, глотая слезы. Но Хадар прочти ничего не смог разобрать из его сбивчивой речи, как и остальные караванщики, что обступили толпой плачущего мужчину. Они смогли понять только три слова: огни, фонтаны и смерть. И этого было достаточно. Слова напугали их настолько, что караван, вышедший из Кардовы лишь день назад, развернулся и направился обратно в город. Вошел через ворота к вечеру следующего дня и Хадар опрометью бросился к дому своего нанимателя. Тяжело дыша и запинаясь, доложил о пугающей встрече среди барханов.

– И никто, кроме него, не выжил? – обеспокоенно переспросил Акиф Морено, как звали хозяина каравана.

Морено уже находился в летах и ему было тяжело слушать вести о том, что дело всей его жизни может поглотить разбушевавшаяся пустыня. Но он проявлял хладнокровие, как всегда поступал в сложных, непонятных ситуациях, а их за свои годы он успел пережить немало.

Хадар покачал головой в ответ на его вопрос и старик медленно произнес, тяжело вздохнув:

– Что ж, значит, уже пятый не дошел.

Один из его караванов должен был на днях идти через Розовые пески, направляясь с северных земель в Тахмалин, а оттуда обратно в Кардову. И Морено не на шутку тревожился, что не дождутся они уже шестого каравана. И ладно бы пески навеки похоронили только добро. Матери, жены и дочери недосчитаются своих мужей, а ему будет совсем непросто найти новых людей для перевозки товаров на север.

– Господин, что прикажете делать? – спросил с волнением Хадар и сообщил то, что Морено и так хорошо знал: люди отказывались покидать город. Теперь даже днем.

Старик ответил, что никого палками гнать не намерен. Пусть расположатся у ворот на площади, но будут готовы выехать по его первой отмашке. Он отпустил напуганного и уставшего Хадара, а сам отправился менять платье и собираться во дворец.

Морено никогда не доверял городским сплетням: в его работе такая наивность дорого обходилась. Но сейчас речь шла не о том, что было правдой, а что вымыслом. Ему нужно было отыскать способ, как успокоить работников и не позволить простаивать делу.

«Как бы ни защищал эмир Арслан ту женщину, которую все обсуждали, как бы не старался уберечь ее от чужих наговоров, сегодня у него не выйдет это сделать, – размышлял Морено. – В конце концов, не бывает дыма без огня. И раз эта женщина породила за собой столько опасных кривотолков, значит, имела неосторожность сказать или сделать так, чтобы вызвать подозрения. Она сама была виновата в своих несчастьях». За долгие годы Морено убедился совершенно точно в одном: ничто дурного не может произойти с человеком, если он не приложил к этому руку.

И неважно: что эта женщина была женой младшего брата эмира. Морено даже нравилась мысль избавиться от нее, пусть таким неблагородным способом.

Он всегда мечтал породниться с султаном, выдав замуж своих дочерей за его сыновей, и в свое время был чрезвычайно рад узнать, что младший Юсуф давно бросает пламенные взгляды на его старшую Талию. У молодых не сложилось: обстоятельства, симпатии, случайности. Но у Морено оставалась еще вторая дочь и она, уже не стыдясь, млела только при одном упоминании имени Юсуфа. Сейчас, когда она напросилась вернуться из столицы домой, репутация семьи сильно могла пострадать, если эти двое не поженятся. И хорошо бы, что б его дочь вошла во дворец не как вторая жена, а как главная.

Морено всегда считал, что сложные времена – это не проблемы, это возможности, Великий бог посылает их людям, чтобы те изменили свои жизни к лучшему. С этой мыслью он вышел из парадных дверей своего двухэтажного пышного риада и в сопровождении трех вооруженных охранников направился к дворцу.

Глава 11

Рида

Рида вернулась в свой дом на горном плато, когда на небе еще ярко горели звезды. Прислонилась к прохладной стене, закрыла глаза и долго стояла, не шевелясь, старалась наполнить себя спокойствием и тишиной этой ночи. И она так вросла в эту тишину, что ей показалось, она слышит звуки сверчков за плотно закрытыми ставнями. Она постаралась подстроить удары своего сердца под их мерное стрекотание, словно это было возможно сделать лишь по желанию. Нет, невозможно. Ее сердце продолжало дико стучать. Оно так не неслось, даже когда ей пришлось бежать из мастерской Хартофан неделю назад. Что с ней сотворила эта ночь? Рида почувствовала, как дрожит.

Она долгие годы почти не пользовалась магией, лишь тонюсенькими струйками пропускала ее в себя и ограничивала во всем. Вероятно, оттого ей сейчас было так трудно контролировать ее. Она разучилась, потеряла навык, что с детства воспитывала в себе. Даже девять лет назад, когда она только познакомилась с мужем, она не вела себя, как глупая девчонка. Перед Ридой снова всплыли картинки минувшего вечера и ее окатила волна стыда.

«Великий бог, ну кто теряет голову оттого, что мужчина провел рукой по твоему плечу? Ну кто млеет от одного лишь дыхания на шее? И я что никогда в жизни не целовалась?» Память подбросило момент, когда она стояла, страстно прижимаясь к Юсуфу, когда обнимала его, когда прошептала свою просьбу, чуть ли не с мольбой, и Рида почувствовала, что щеки ее загорелись от нахлынувшей краски.

Ей следует научиться себя контролировать. В этом мире полно хитрых людей и никто не обещает, что в другом городе все сложится удачнее.

Это решение придало ей уверенности. Она отошла от стены, одернула занавеску в мастерскую, что начиналась сразу от гостиной-прихожей в ее доме, и оглядела комнату: пустые полки, стол и сундуки, печь, которая не разжигалась уже больше недели. Если бы у нее был металл, камни и инструмент, она бы уже сегодня сварила, обточила и отшлифовала обе пары серег и наутро отправила их тем двум женщинам, спятившим от надуманной любви. Но у нее не было даже воска, чтобы вырезать форму для заготовок. В этом доме царила пустота: даже последнюю лепешку она съела накануне. Если она останется здесь, ей придется питаться запахом горных цветов. Но сил заново обустраивать это место у нее не было. И она не видела смысла этого делать: ведь она собиралась бежать из города, как только узнает, где прячут ее дочь.

Рида тихонько поднялась по лестнице, рухнула на измятую постель и забылась тяжелым сном. Ей снова снился Гермен, ее муж и его огромный гарем и муж вдруг превратился в Юсуфа, который посмотрел на нее глазами цвета пустыни и шепнул на ухо: «Разве тебе не по нраву, когда мои руки касаются твоего тела? А если мои губы прильнут к твоим, если скользнут ниже, по шее, по груди?..» Рида подскочила в холодном поту.

С улицы раздавались голоса и шорохи, хотя вдалеке, там, где барханы Арибо встречались с темным небом, еще только рдела тоненькая полоска утренней зари. Рида подкралась к окнам, что выходили на узкую, обложенную камнем дорогу, осторожно выглянула и прислушалась.

Она не разобрала ни слова, как ни старалась. Но узнала соседей. И соседи, должно быть, нарочно общались на старом наречии, неизвестном ей, и это насторожило ее: с чего бы им тратить усилия на забытую речь? Она находила этому лишь одно объяснение: через час-два могут нагрянуть стражники.

Она быстро сменила одежду на чистую и более закрытую, привычную для себя, вытащила то, что накануне украла у Юсуфа, положила в шкатулку и спрятала под полу, где раньше лежал ее нефрит. Сполоснула лицо в чане с водой, которую принесла еще прошлой ночью и побросала раскиданные по полу подушки обратно на постель. Она все же заставляла себя выполнять необходимую домашнюю работу: и даже постель перестилала каждые несколько дней, пусть не всегда могла уговорить себя ее заправить. Она стирала и сушила белье, носила дрова, напоминала себе, что должна питаться хотя бы два раза в день. Хотя это давалось ей нелегко – аппетит у нее пропал уже давно.

Рида спустилась по лестнице к задней двери, но там ее уже ждали Амир и Амар из соседних ювелирных лавок. Пришлось провернуть целое представление с бросанием камушков по деревьям и кустарникам, чтобы отвлечь наблюдателей и незаметно проскользнуть к тропинке, ведущей вниз по склону. Что на этот раз задумали ее несносные соседи? Как она будет возвращаться домой этим вечером?

И все же, гораздо больше ее волновало, как отнесется Мехмед Али, когда она появится в его магазине. Злился ли он, что она составила дурную репутацию его лавке? При всех унизила двух самых богатых женщин в городе. Они наверняка даже носа больше не сунут к главным воротам. И как ей теперь просить Мехмеда Али об одолжении? Что ей было предложить ему, если за новые украшения ей никто не заплатит?

***

Торговые кварталы у ворот города пустовали в часы рассвета – это было время, когда Кардова позволяла себе тихонько прикорнуть после насыщенного заботами дня и длинной ночи, полной красочных и запоминающихся эмоций. Рида шла по уложенной неровным камнем главной улице и слышала, как ее легкая поступь коротким эхом отражается от стен домов, обрамляющих дорогу. Она прислушалась к шагам также, как ночью прислушивалась к стрекотанию сверчков за окнами, и постаралась отыскать в этих звуках лекарство от волнения. На этот раз ей удалось справиться быстрее и проще. Она ступила за угол на песчаную дорожку, ведущую к дому Мехмеда Али уже спокойной, уверенной и знающей, что и как сказать.

Как и большинство построек в центре Кардовы, расположенных недалеко от главных ворот, дом торговца Али состоял из двух этажей и был узкий в длину и сильно уходил вглубь улицы, плотно прилегая к соседним домам и не имея забора. Рида подошла к двери, глубоко и долго вздохнула и громко постучала два раза. Ей открыли не сразу, но быстро. Мехмед Али распахнул двери и посмотрел на нее с нескрываемым удивлением. Наконец сказал:

– Жасмин, что вас привело ко мне в такой час?

– Могу я просить вас о коротком разговоре, господин Мехмед? – вежливо попросила она.

Он окинул взглядом пустую улицу, снова с беспокойством посмотрел на Риду и кивков пригласил войти. Она быстро прошмыгнула в дом и он провел ее в вытянутую узкую гостиную, такую же, как форма его дома.

Это была богато, но не вычурно обставленная комната с рельефным потолком и украшенными мозаикой стенами. Он предложил чая, но Рида отказалась. Тогда он знаком показал ей присесть в кресло и попросил рассказать о причине ее раннего визита.

– Господин Мехмед, – начала она смущенно, – мне кажется, я должна извиниться перед вами за произошедшее вчера днем.

Он остановил ее.

– Не нужно, извинений, Жасмин. Рашид и Зита мне все рассказали. Я не вижу твоей вины.

– И все равно мне очень стыдно за свой поступок.

Рида не лукавила. Она действительно чувствовала признательность этому человеку и не желала его обидеть. Во всем городе он был одним из немногих, о котором она могла бы говорить с благодарностью. Даже сейчас он не торопил ее со словами, а терпеливо ждал, когда она соберется с духом и продолжит свою речь.

– Могу я просить вас впустить меня в свой магазин еще один раз? – наконец спросила она.

Он улыбнулся.

– Я уже сказал, Жасмин, что не виню тебя. Ты хорошо работала, а я не склонен выгонять ценных работников. Ты можешь войти в магазин, когда пожелаешь?

– Несмотря на то что все знают, кто я? – удивилась она.

– Ну, – протянул он, – они уже знают, что ты у меня продавала украшения и будут говорить об этом, вернешься ты или нет. Скажу тебе честно, я гораздо больше заработаю, если ты вернешься и будешь привлекать в лавку любопытных зевак.

От этих слов она еще больше смешалась.

– Я думала, что, напротив, это их отпугнет.

– Нет, – ответил Мехмед Али, поднимаясь с кресла и направляясь к дверям. Рида встала и пошла вслед за ним. – После той дикой сцены с серьгами уже двадцать покупательниц прибегали и заказали такие же. Если дальше так пойдет, не представляю, где мы найдем столько нефрита. Уверен, они уже скупили все лавки.

Рида остановилась, не в силах не сказать и сделать еще шаг. Мехмед Али, видимо, услышал, что она больше не идет за ним, обернулся и посмотрел с непониманием.

– Что такое? Тебя так удивило это известие? Это богатые, изысканные женщины. Если они унизились до прилюдной драки из-за нефритовых сережек, значит, это украшение представляет особую ценность. Теперь все хотят получить такое же или очень похожее. Это неизбежно.

Но Риде неважны были объяснения, ее волновало последствия возрастающей популярности нефрита.

– И осветленное золото тоже, – тихо сказала она, – исчезло?

Мехмед Али задумался.

– Да, ты права, – наконец ответил он, – и осветленное золото тоже, скорее всего, вчера все раскупили. – Он снова посмотрел на нее, пытаясь угадать причины ее обеспокоенности, и, видимо, понял. – У тебя не осталось материалов?

Рида закрыла лицо руками. Этот паршивец, Юсуф, он словно знал, что она может не справиться, потому навязал свои условия.

– Ну, ну, Жасмин, рано слезы лить, – услышала она подбадривающий голос Мехмеда Али и убрала руки показать, что вовсе не плачет. – Мы сейчас пойдем и посмотрим, что осталось в лавке. Не обещаю нефрит, но золото, уверен, что найдется на две пары сережек. Зита устроила вчера целые торги с повышением ставок, чтобы продать его подороже. Утянула цены в небеса. Уверен, большинство отказались. Но нам стоит поспешить, чтобы она не прибежала пораньше и не распродала остатки.

Мехмед Али оказался прав. Когда они подошли к магазину, Зита уже вовсю порхала между тремя прилавками и настроение ее казалось особенно оживленным. Она увидела Риду и хозяина лавки и широко заулыбалась, озорно подмигнув. Рашид стоял в сторонке, стараясь не мешать ей готовить магазин к новому торговому дню, и он тоже казался воодушевленным и совсем не удивился появлению Риды.