Созвездие Большого Пса

— Одно другому не мешает.

Мезенцев убрал планшет.

— Лидия Марковна говорит, что они постоянно спорили. Всеволод считал, что отец вмешивается в его жизнь, а Ромашин был уверен, что сын принимает плохие решения и нуждается в регулярной корректировке курса.

— Классический семейный конфликт.

— Да, только у обычной семьи он заканчивается хлопнувшей дверью, а у богатой к двери иногда добавляется нотариус.

Клим улыбнулся.

— Вот эту фразу можешь оставить себе.

— Спасибо. Наконец-то первая авторская выплата.

Дом оказался одним из тех московских зданий, где отреставрированный фасад обещал дореволюционную историю, а электронные замки и подземный паркинг деликатно сообщали, сколько эта история теперь стоит.

Всеволод ждал их наверху.

Первое, что отметил Клим, — сходство с отцом.

Не внешнее. На фотографии Глеб Ромашин выглядел массивнее, старше своих лет, с тяжёлым уверенным лицом человека, привыкшего говорить последним.

Всеволод был худощавым, подвижным, с короткими русыми волосами. Но манера смотреть на собеседника была та же: прямо, чуть дольше необходимого, словно ответ начинал оцениваться ещё до того, как прозвучал.

— Спасибо, что приехали, — сказал он. — Я понимаю, что мог явиться к вам сам, но здесь есть вещи, которые я не хотел бы перевозить без вашего ведома. После случившегося я вообще стараюсь ничего не трогать, хотя чувствую себя довольно нелепо в квартире собственного отца.

— Осторожность редко выглядит героически, — ответил Клим, — зато потом избавляет от необходимости объяснять, почему вы проявили инициативу там, где её никто не просил.

Всеволод посмотрел на него с лёгким удивлением.

— Отец бы оценил эту формулировку. Он сам осторожным человеком не был, зато очень любил объяснять окружающим, почему осторожности не хватает именно им.

Клим прошёл в гостиную.

Квартира была строгой и почти безличной. Светлые стены, тёмное дерево, минимум мебели. На книжной полке стояло несколько фотографий. На одной Всеволоду было лет двенадцать. Он держал в руках что-то длинное, установленное на треноге.

Клим остановился.

— На фотографии телескоп? Тарлецкий вчера упоминал, что у вас в детстве было короткое увлечение астрономией.

Всеволод посмотрел на снимок.

— Господи, отец всё ещё держал её здесь. Да, телескоп мне подарили на день рождения, после чего я внезапно решил стать астрономом. Научная карьера продолжалась месяца полтора, потом появился первый нормальный компьютер, и Вселенная проиграла конкуренцию.

Мезенцев усмехнулся.

— Полтора месяца для детского увлечения ещё неплохой срок. Некоторые великие проекты заканчиваются раньше, просто о них потом не принято рассказывать.

— Отец продержался вместе со мной первую неделю, — продолжил Всеволод. — Он вообще любил интересоваться моими увлечениями до тех пор, пока не убеждался, что понимает их лучше меня. После этого начиналась образовательная часть, и моё собственное увлечение постепенно теряло привлекательность.

В голосе не было злости.

Скорее давно знакомая усталость.

— Тарлецкий сказал, телескоп быстро оказался в гараже.

— Арсений Викторович помнит вещи, которые остальные давно выбросили из головы. Иногда это полезное качество, а иногда совершенно невыносимое.

— Вы с ним сейчас близки?

— В детстве был. Теперь встречаемся несколько раз в год, поэтому близостью я бы это уже не назвал. Но он относится к тем людям, которые помнят тебя ребёнком и потому никогда окончательно не признают взрослым.

Всеволод провёл их в кабинет.

Он был значительно меньше загородного. На столе стоял монитор, рядом лежали папки и несколько книг. В углу находился закрытый металлический шкаф.

— Вот это я хотел показать.

Всеволод достал из кармана ключ.

— Вчера утром отец позвонил и попросил приехать сюда. Я приехал днём. Он дал мне этот ключ и сказал, что, если по какой-то причине не сможет сам заняться бумагами из шкафа, я должен передать их Дмитрию Семёновичу Ланцову.

Мезенцев нахмурился.

— Необычное поручение для человека, который сам всю жизнь занимался юридическими делами. Он объяснил, почему вдруг решил привлечь другого адвоката?

— Я спросил примерно то же самое. Отец ответил, что даже стоматологи не лечат себе зубы, если обладают хотя бы минимальным здравым смыслом. Потом добавил, что просто приводит бумаги в порядок и не следует искать драму там, где её нет.

Клим посмотрел на шкаф.

— Ланцов — его личный адвокат?

— Насколько я понимаю, он занимался имущественными вопросами отца, которые тот не хотел проводить через собственную фирму. Отец отдельно подчеркнул, что бумаги следует передать именно Ланцову, а не Касьянову.

— Вас это не насторожило?

Всеволод задумался.

— Скорее удивило. Я решил, что речь идёт о завещании или какой-то собственности. Если бы отец сказал мне: «Я опасаюсь за свою жизнь», я бы, наверное, отреагировал иначе. Но ничего подобного он не говорил.

— Вы открывали шкаф после его смерти?

— Да. Ночью, когда узнал, что отца убили. В обычной ситуации я бы не стал нарушать его распоряжение, но после случившегося фраза о том, что он может сам не заняться этими бумагами, зазвучала совсем иначе. Я посмотрел внутрь, ничего не забрал и утром решил позвонить вам.

— Это разумнее, чем самостоятельно выбирать из документов то, что кажется важным. Теперь покажите шкаф.

Всеволод вставил ключ.

Внутри находились несколько папок, конверт, небольшая коробка и стопка документов.

Мезенцев подошёл ближе.

— Пока ничего не вынимайте. Сначала зафиксируем всё так, как оно лежало, а потом уже посмотрим содержимое. После убийства порядок вещей иногда рассказывает не меньше самих бумаг.

Всеволод отошёл.

Пока Савелий фотографировал шкаф, Клим посмотрел на сына погибшего.

— Ночью, когда наши сотрудники разговаривали с вами после сообщения об убийстве, вы сказали, что вечером в посёлок не приезжали. Теперь мы знаем, что это не так.

Всеволод не отвёл глаз.

— Да. Я солгал и с утра уже успел понять, что решение было не особенно умным. В тот момент мне казалось важнее не объяснять, зачем я находился возле дома отца.

— Тогда лучше объясните сейчас. Вторая версия всегда воспринимается хуже первой, даже если она значительно правдивее, поэтому третью я бы вам уже не рекомендовал.

Всеволод прошёл к окну.

Несколько секунд он смотрел вниз.

— Вчера вечером я действительно приехал в посёлок, но к отцу не заходил. Я встречался с матерью.

Клим слегка нахмурился.

— Лидия Марковна в это время находилась в загородном доме. Почему для разговора с ней вам понадобилось встречаться где-то отдельно?

— Потому что она сама попросила не приезжать к дому. Есть небольшая улица за посёлком, возле старой водонапорной башни. Мать выехала туда на своей машине, мы поговорили, после чего она вернулась домой.

Мезенцев закончил фотографировать одну полку и посмотрел на него.

— Получается довольно серьёзная конспирация для семейной беседы. Видимо, вы оба не хотели, чтобы Глеб Аркадьевич узнал о встрече.

Всеволод усмехнулся без веселья.

— В семье Ромашиных даже обычный разговор иногда приходится организовывать как передачу секретных документов. Вчера как раз был такой случай.

Клим не торопил его.

— Мать хотела, чтобы я поговорил с отцом и убедил его не менять завещание, — продолжил Всеволод. — Именно поэтому ночью я и решил промолчать о поездке. Отец погибает через несколько часов после нашей тайной встречи, а я сообщаю полиции, что мы с матерью обсуждали его наследство. Даже человеку без юридического образования понятно, насколько удачно это выглядит.

— Вы правы, выглядело бы плохо. Теперь выглядит несколько хуже, потому что к завещанию добавилась сознательная ложь. Поэтому дальше лучше обойтись без попыток самостоятельно улучшать впечатление.

Всеволод кивнул.

— Отец собирался изменить завещание не в мою пользу. Мать узнала об этом случайно и решила, что я смогу на него повлиять.

— Каким образом она узнала?

— Нашла проект документа в его загородном кабинете. Не спрашивайте, искала она его специально или наткнулась случайно. Я не знаю и, если честно, предпочёл бы не узнавать. В семейных конфликтах существует момент, после которого подробности уже ничего не улучшают.

— Что именно собирался изменить ваш отец?

— Значительную часть имущества хотел передать в благотворительный фонд. Для меня речь шла о миллионах, поэтому, если вам нужен очевидный финансовый мотив, он действительно существует.

Мезенцев отложил телефон.

— Сам факт мотива ещё ничего не доказывает, но скрытая встреча с матерью делает его гораздо менее теоретическим. Именно поэтому нам придётся подробно проверить ваш вчерашний маршрут.

Всеволод посмотрел на него.

— Проверяйте. Если вы хотите спросить, мог ли я убить отца из-за этих денег, лучше спросите прямо. Я предпочитаю неприятный вопрос в лицо приятному предположению за спиной.

Клим сел напротив.

— Тогда сформулирую иначе. Вы были настолько злы из-за изменения завещания, что вчера собирались выяснять отношения с отцом?

Всеволод чуть усмехнулся.

— Я был зол, но не из-за самих денег. Деньги принадлежали ему. Он мог оставить их фонду, музею, приюту для собак или сжечь на площади, если бы это не нарушало закон. Меня раздражало другое: он объяснил матери, что хочет уменьшить мою долю, потому что большие деньги, по его мнению, окончательно лишат меня необходимости чего-то добиваться самому. В очередной раз отец принял решение за меня и одновременно объяснил, что делает это ради моего же блага.

— Заботливое объяснение.

— Отец умел оскорблять человека под видом заботы. Это был почти профессиональный талант.

— Но с ним вы так и не поговорили?

— Нет. Мать просила не выдавать, что видела проект, а я ещё не решил, как начать разговор, не подставив её. Поэтому и приехал вчера вечером в посёлок. Сначала хотел всё-таки зайти к отцу, потом передумал.

— Что заставило передумать?

Всеволод некоторое время молчал.

— Я сидел в машине примерно в двух кварталах от дома и мысленно репетировал разговор. В какой-то момент понял, что он уже полностью состоялся у меня в голове. Отец произнёс все свои аргументы, я ответил всеми своими. В воображении мы даже поссорились значительно лучше, чем сделали бы это в реальности. После этого желание идти к нему почему-то исчезло.

Мезенцев улыбнулся.

— Удобная форма семейной терапии. Единственный недостаток в том, что второй участник потом даже не знает, насколько убедительно проиграл спор.

— Именно. Я встретился с матерью, сказал, что сегодня разговаривать с отцом не буду, и уехал.

Клим внимательно посмотрел на него.

— К самому дому вы не подходили, через участок не проходили и забор не перелезали?

Всеволод впервые улыбнулся почти открыто.

— Мне двадцать девять, а не пятнадцать. Если бы я решил попасть к отцу, у меня был ключ от калитки. Кроме того, тайное преодоление собственного семейного забора кажется мне несколько избыточным способом нанести визит.

— Тогда понадобится обувь, в которой вы были вчера вечером. Следы возле дома пока остаются одним из вопросов, на которые у нас нет хорошего ответа.

— Обувь у меня дома. Могу отдать её сразу, когда поедем отсюда. Если вам важен размер, у меня сорок третий.

Мезенцев коротко взглянул на Клима.

Никакого сопротивления.

Клим отметил это, но не сделал выводов.

Человек мог спокойно отдавать обувь по двум причинам: потому что ему нечего скрывать или потому что он уверен, что обувь ничего не покажет.

Следствие вообще плохо переносило слово «поэтому».

Слишком часто после него появлялась уверенность там, где имелось лишь предположение.

Мезенцев закончил фотографировать шкаф.

— Теперь можно смотреть. Только лучше ничего не трогайте сами, Всеволод Глебович. Если понадобится ваше пояснение, мы спросим.

Клим надел перчатки и начал с верхней папки.

Банковские документы.

Вторая — недвижимость.

Третья — переписка с нотариусом.

Ни старого плана, ни упоминаний Керна.

Он достал большой конверт.

Внутри находились копии старых фотографий.

На первой — группа людей возле деревянного дома.

Клим разложил снимок на столе.

— Посмотрите внимательно. Кого-нибудь из этих людей узнаёте?

Всеволод подошёл ближе.

— Отца узнаю сразу, здесь он совсем молодой. Рядом, кажется, Арсений Викторович. Остальных уверенно называть не стану, потому что видел некоторых из них только ребёнком.

Мезенцев указал на мужчину справа.

— Это может быть Роман Керн?

Всеволод всмотрелся.

— Возможно. Я встречал его несколько раз, но почти не помню. Если сейчас скажу уверенно, то скорее потому, что вы уже назвали фамилию.

На обороте фотографии была надпись от руки:

«Лето. Созвездие».

Без года.

Клим посмотрел на Мезенцева.

Тот ничего не сказал.

На второй фотографии стояли семь домов, снятых с возвышенности.

Дома были разными. Два больших деревянных, несколько кирпичных, один светлый с высокой крышей.

На обороте — семь фамилий.

Одна была подчёркнута.

Керн.

— Похоже, существование старого «Созвездия» уже не приходится считать только воспоминанием старожилов, — произнёс Мезенцев. — У Ромашина сохранилась целая подборка.

— Вопрос теперь другой, — ответил Клим. — Почему он достал её именно сейчас и какое отношение эти фотографии имеют к тому, чем он занимался перед смертью.

Следующая фотография была сделана ночью.

Горел дом.

Огонь уже охватил крышу, над деревьями поднимался дым. На переднем плане стояли несколько людей.

Клим показал снимок Всеволоду.

— Это дом, который называли «Сириусом»?

Всеволод побледнел.

Не сильно.

Но достаточно.

— Да. Я хорошо помню этот пожар, хотя прошло уже лет пятнадцать.

— Вам тогда было около четырнадцати. Вы находились в посёлке в ту ночь?

— Мы жили там летом постоянно, поэтому я был неподалёку. Сам пожар тоже видел.

Клим некоторое время смотрел на него.

— Тарлецкий сказал, что в момент возгорания в доме никого не было. Вы почему-то сразу подчеркнули именно это обстоятельство, хотя я о Керне не спрашивал.

Всеволод отвёл взгляд.

— Наверное, потому что именно так эту историю потом всегда рассказывали: старый дом, пустой ночью, неисправная проводка. Керн куда-то уехал, поэтому никто не пострадал.

— Вы сейчас сделали то же самое, что Тарлецкий вчера. Я спросил о вас, а вы довольно быстро перевели разговор на Керна. Поэтому попробуем ещё раз: кроме самого пожара, вы в ту ночь видели что-нибудь, о чём следствию стоит знать?

Всеволод помолчал.

— Ничего такого, что я мог бы уверенно назвать важным. Но незадолго до пожара мы с Аглаей Керн находились возле «Сириуса». Не внутри дома, а рядом.

Клим взял следующую фотографию.

На ней было четверо подростков на велосипедах.

Один — Всеволод.

— Здесь тоже вы?

— Да. Рядом двое ребят, с которыми мы тогда дружили, а девушка — Аглая.

— Дочь Романа Керна?

— Да. Мы были детьми и часто проводили время вместе. Поэтому никакого противоречия в том, что её я помню значительно лучше, чем её отца, нет.

Клим слегка улыбнулся.

— Я пока и не сказал, что вижу противоречие.

Всеволод посмотрел на него.

— Вы умеете делать паузу так, что человек начинает сам искать слабые места в собственных словах.

— Это значительно дешевле экспертизы, а иногда приносит сопоставимый результат.

Мезенцев усмехнулся.

Всеволод машинально протянул руку к фотографии, но Клим мягко остановил его.

— Лучше пока не трогайте. Расскажите, что стало с Аглаей после пожара.

— Они уехали. Через несколько лет я слышал, что она живёт за границей. Некоторое время мы ещё переписывались, потом связь постепенно исчезла. Люди вырастают, меняют города, друзей, привычки, и в какой-то момент обнаруживают, что последнее письмо было написано несколько лет назад.

— Значит, специальной причины для разрыва общения не было?

Всеволод посмотрел на фотографию.

— Насколько я помню — нет. Но пятнадцать лет спустя я бы не стал превращать обычное взросление в драматическую историю только потому, что теперь это может показаться интересным следствию.

Клим не продолжил.

В конверте оставался последний лист.

Это была ксерокопия какого-то старого плана, но не кадастрового. Скорее нарисованная от руки схема посёлка.

На ней стояли семь кружков.

Между ними — линии.

Клим замер.

Мезенцев подошёл ближе.

Рисунок был почти таким же, как лист, найденный на столе убитого.

Не идентичным.

Но теперь сомнений почти не оставалось.

Семь домов были изображены как семь звёзд.

Возле одного кружка стояла буква «С».

— Теперь уже можно сказать, что рисунок на столе Ромашина не был случайной схемой, — произнёс Мезенцев. — Это практически тот же рисунок.

— Похожий рисунок, — поправил Клим. — Этого достаточно, чтобы связать их между собой, но недостаточно, чтобы объяснить, зачем Глеб Аркадьевич делал новую копию.

Мезенцев посмотрел на него с усмешкой.

— Иногда мне кажется, что ты испытываешь физический дискомфорт, когда в деле появляется хоть что-нибудь определённое.

— Это профессиональная гигиена. Уверенность полезна только после проверки, до неё она обычно мешает.

Всеволод продолжал смотреть на схему.

— Я помню её. Старики называли эти дома Большим Псом. Не знаю, кто первым это придумал, наверное, ещё до моего рождения. Если смотреть на старый план, дома стояли примерно как главные звёзды созвездия. Потом участки начали дробить, здания перестраивали, и название постепенно забылось.

Клим указал на кружок с буквой.

— А дом Керна называли «Сириусом» потому, что он находился на месте самой яркой звезды?

— Именно так. В детстве мне это казалось очень важным знанием, хотя сейчас я впервые вспоминаю о нём за много лет.

Мезенцев медленно выдохнул.

— Значит, Большой Пёс всё-таки не наша фантазия. Семь домов действительно были наложены на рисунок созвездия.

Клим рассматривал схему.

Вот теперь всё действительно складывалось.

Семь точек на столе Ромашина были не абстрактным созвездием.

Это были семь домов.

Один из них — «Сириус».

Дом, сгоревший пятнадцать лет назад.

Тарлецкий знал старый посёлок и не узнал рисунок.

Инга приехала из-за документа, связанного с землёй «Сириуса».

Ромашин перед смертью достал старые бумаги.

Связь существовала.

Она была настоящей.

И именно поэтому Клим почувствовал первое серьёзное беспокойство.

Мезенцев заметил его выражение.

— Ты наконец получил подтверждение почти всей нашей вчерашней версии, а выглядишь так, словно эксперт только что её уничтожил. Что именно тебе не нравится?

Клим аккуратно убрал схему в пакет.

— Мне как раз нравится слишком многое. Мы нашли объяснение, которое сразу связывает рисунок, Керна, пожар, Тарлецкого и документы Инги. Когда одна версия начинает настолько охотно принимать в себя каждый новый факт, возникает соблазн перестать проверять, действительно ли все эти факты относятся к убийству.

Всеволод наблюдал за ним.

— Но разве само совпадение не говорит о том, что старый посёлок имеет отношение к смерти отца?

— Оно доказывает только то, что ваш отец интересовался этой историей перед смертью. А вот почему он к ней вернулся и связано ли это непосредственно с убийством, нам ещё предстоит выяснить. Хорошее объяснение полезно, пока человек не начинает подгонять под него всё, что видит.

Всеволод помолчал.

— Тогда вам действительно нужно узнать, что случилось в ночь пожара. Потому что отец после него запретил мне рассказывать, что незадолго до возгорания мы находились возле дома Керна.

Клим посмотрел на него внимательнее.

— Теперь расскажите подробно. Не пытайтесь восстанавливать точное время, если его не помните. Нам важнее последовательность событий.

Всеволод некоторое время собирался с мыслями.

— Нас было четверо. Мы катались на велосипедах, потом сидели возле старого сарая неподалёку от «Сириуса». Аглая ушла домой, остальные разъехались. Пожар начался позже, но насколько позже, я сейчас честно не скажу. Если начну называть часы, половину наверняка придумаю из того, что слышал потом.

— Именно поэтому часы нам сейчас не нужны. Кто-нибудь из вас курил или разводил огонь?

— Я не курил. Один из ребят, Денис, кажется, тогда уже пробовал, но мы сидели возле сарая, а не возле дома. Фамилию его сейчас не вспомню, хотя, если понадобится, попробую найти через старые контакты.

— А ваш отец почему решил, что полиция может заинтересоваться вами?

— Когда выяснилось, что мы были рядом, он пришёл в ярость. Сказал, чтобы я никому об этом не рассказывал, потому что нас начнут таскать по вопросам и кто-нибудь обязательно решит, будто пожар устроили подростки. Тогда мне это объяснение показалось убедительным. Сейчас — уже меньше.

— Потому что, если он был уверен в вашей непричастности, такое беспокойство выглядит чрезмерным?

— Именно. Но я никогда не спрашивал его об этом после. Отец умел закрывать тему таким тоном, что продолжение разговора начинало казаться дурным воспитанием.

— Он помогал Керну после пожара?

— Насколько помню, занимался какими-то документами. Возможно, страховой или землёй, но мне тогда было четырнадцать, и юридические подробности интересовали меня значительно меньше велосипеда.

Клим кивнул.

— Для четырнадцати лет вполне разумная система приоритетов.

Всеволод улыбнулся, но ненадолго.

— Есть ещё одна деталь, которую я раньше вообще не связывал с пожаром. Через несколько дней отец выбросил мой телескоп.

Клим посмотрел на фотографию мальчика у треноги.

— Тот самый, который Тарлецкий помнит в гараже?

— Да. Сначала он действительно стоял там. После пожара отец сказал, что телескоп сломан, и избавился от него. Я тогда страшно возмутился, потому что знал: ничего с ним не было.

— Вы уверены, что он был исправен незадолго до пожара?

— Совершенно. Я пользовался им за несколько дней до этого. Обычно ставил у окна второго этажа или выносил в сад.

Клим немного помолчал.

— Дом Керна оттуда был виден?

Всеволод медленно поднял глаза.

Теперь он понял вопрос.

— Да. «Сириус» был виден довольно хорошо.

В комнате стало тихо.

Мезенцев заговорил не сразу:

— Вы сами пользовались телескопом в ту ночь или могли дать его кому-нибудь из друзей? Постарайтесь отделить то, что действительно помните, от того, что сейчас кажется логичным.

Всеволод задумался.

— Сам я, насколько помню, не смотрел. Аглая иногда приходила ко мне наблюдать за звёздами, ей это нравилось значительно больше, чем мне. Наверное, именно благодаря ей моя астрономическая карьера и продержалась целых полтора месяца. Но была ли она у нас с телескопом именно в ту ночь, я утверждать не могу.

Мезенцев улыбнулся.

— Вот и выяснилась настоящая движущая сила подростковой науки. Подозреваю, многие великие открытия начинались с причин, которые потом деликатно не включали в учебники.

Всеволод усмехнулся.

— В четырнадцать лет у науки вообще много неожиданных движущих сил.

Клим остался серьёзен.

— И не пытайтесь сейчас заставить себя вспомнить больше. Пятнадцать лет — достаточный срок, чтобы память начала незаметно дописывать удобные подробности. Лучше честное «не помню», чем очень убедительное воспоминание, которого никогда не было.

Он посмотрел на фотографию подростков.

Аглая Керн.

Дочь владельца «Сириуса».

Девочка, которая когда-то смотрела на звёзды через телескоп Всеволода.

Телескоп, который Глеб Ромашин почему-то выбросил вскоре после пожара.

Старая история становилась всё интереснее.

Слишком интересной.

И это беспокоило Клима больше, чем если бы она оставалась бессмысленной.

Он закрыл папку.

— Все документы из шкафа мы временно заберём, составим перечень и оформим всё как положено. Квартира пока останется закрытой. Кроме того, сегодня проверим вашу обувь и подтверждение встречи с матерью. Лидию Марковну мы всё равно будем опрашивать отдельно, поэтому лучше не пытайтесь заранее согласовывать с ней формулировки. Достаточно предупредить, что мы приедем.

Всеволод тяжело вздохнул.

— Она будет в восторге. Хотя, подозреваю, люди вообще редко радуются, когда следователь заранее сообщает о визите.

— По-разному бывает. Цветы, например, несколько улучшают впечатление, но по работе я этот метод не использую.

Мезенцев посмотрел на него с интересом.