Созвездие Большого Пса

— Именно поэтому я ещё работаю.

Через несколько минут впереди показался поворот к старому посёлку.

Где-то там их ждал Арсений Тарлецкий — человек, который позвонил Ромашину перед убийством, приехал к нему в дождливый вечер и пока ещё не объяснил зачем.

А семь точек впервые перестали быть просто точками.

ГЛАВА III

Старый сосед

«Чем дольше люди знают друг друга, тем меньше им нужно слов для ссоры и тем больше — для объяснения её причин.»

Дом Арсения Викторовича Тарлецкого стоял через две улицы от дома Ромашина.

Он был заметно старше соседних построек и выглядел так, словно пережил несколько эпох и ни одну из них не счёл достаточно убедительной, чтобы полностью измениться. Кирпичный первый этаж, деревянная мансарда, тёмная черепичная крыша, застеклённая веранда. За невысоким металлическим забором росли яблони, давно переставшие быть декоративными и жившие теперь в соответствии с собственными представлениями о порядке.

Мезенцев остановил машину у ворот.

— Симпатично.

Клим посмотрел на дом.

— Тебе всё старое кажется симпатичным.

— Неправда.

— Ты вчера хвалил кофейник в управлении.

— Он работает с две тысячи восьмого года.

— Именно.

Савелий выключил двигатель.

— Думаешь, Тарлецкий будет сложным?

— Почему?

— Старый друг погибшего. Состоятельный. Возраст. Положение. Такие обычно уверены, что следствие существует для других людей.

— Это не зависит от возраста и положения.

— Согласен. Иногда достаточно дорогих часов.

Они вышли.

Калитка оказалась незапертой.

На крыльце их уже ждали.

Арсений Викторович Тарлецкий был высоким, худым мужчиной лет шестидесяти, с прямой спиной и густыми седыми волосами, зачёсанными назад. На нём были тёмные брюки, светлая рубашка и длинный домашний кардиган. Выглядел он не как человек, которого разбудили неожиданным визитом полиции, а скорее как хозяин, ожидавший неприятных гостей и заранее решивший не получать от этого удовольствия.

— Фрязин? — спросил он.

— Да.

— А вы, значит, Мезенцев.

Савелий слегка удивился.

— Хорошая память.

— Мне сообщили фамилии.

— Тогда обычная.

Тарлецкий посмотрел на него внимательнее.

— Вы всегда так разговариваете?

— Только когда не успел позавтракать второй раз.

Клим едва заметно улыбнулся.

— Арсений Викторович, нам нужно поговорить о вчерашнем вечере.

— Я догадался. Проходите.

Дом внутри оказался ещё менее современным, чем снаружи. Старые книжные шкафы, тяжёлая мебель, большие фотографии на стенах, деревянные полы. Никакой демонстративной роскоши. Скорее вещи, которые покупали давно и не меняли потому, что они всё ещё выполняли свою работу.

Тарлецкий провёл их в гостиную.

— Чай? Кофе?

— Нет, спасибо, — ответил Клим.

Мезенцев посмотрел на него.

— Я бы не отказался.

Тарлецкий кивнул.

— Человек, который отказывается от кофе утром, либо болен, либо что-то скрывает.

Тарлецкий ушёл на кухню.

Мезенцев тихо сказал:

— Кажется, мы нашли тебе собеседника.

— Не радуйся раньше времени.

— Почему?

— Умный человек осложняет расследование ровно настолько, насколько глупый его портит.

— И что лучше?

— Честный.

— Таких не бывает?

Клим посмотрел на него.

— Бывают. Но редко в полном объёме.

Тарлецкий вернулся с подносом.

Он поставил перед Савелием чашку и сел напротив.

— Итак. Что именно вам нужно?

Клим не открыл блокнот.

— Вы вчера звонили Глебу Аркадьевичу.

— Да.

— Потом приехали к нему.

— Да.

— Зачем?

Тарлецкий несколько секунд смотрел на Клима.

— Вы хотите короткий ответ или точный?

— Точный обычно длиннее.

— Значительно.

— Тогда точный.

Тарлецкий откинулся в кресле.

— Мы с Глебом знали друг друга тридцать два года, и за это время дружба успела перейти в привычку, привычка — в обязанность, а обязанность иногда хуже вражды.

— Почему?

— Возраст дружбы иногда становится сильнее её качества, и люди продолжают встречаться не потому, что им есть что сказать, а потому, что слишком многое уже было сказано когда-то.

Клим кивнул.

— Что произошло вчера?

— Он позвонил мне днём.

— Сам?

— Да. Сказал, что хочет поговорить.

— О чём?

— Не уточнил.

— А вечером уже вы позвонили ему.

— Потому что он так и не перезвонил.

— И после звонка поехали?

— Да.

— Почему не поговорили по телефону?

Тарлецкий усмехнулся.

— Потому что Глеб произнёс именно ту фразу, которую люди почему-то считают признаком серьёзности: «Это не телефонный разговор».

— Вы знаете, о чём он хотел говорить?

Тарлецкий посмотрел в сторону окна.

— Теперь думаю, что знаю.

— А тогда?

— Тогда предполагал.

— Что именно?

Он немного помолчал.

— О старом участке.

Клим не изменил выражения лица.

— Каком участке?

— Здесь, в посёлке.

— Конкретнее.

— Когда-то вся эта территория выглядела иначе. Большие участки, старые дома, почти никакой новой застройки. Потом землю начали делить, продавать, перестраивать. Глеб в своё время занимался несколькими юридическими вопросами, связанными с этим.

— И вчера хотел говорить об этом?

— Думаю, да.

— Почему сейчас?

— Вот этого я не знаю.

Мезенцев поставил чашку.

— Вы хотите сказать, что спустя много лет Ромашин вдруг решил обсуждать старую землю?

— Я хочу сказать ровно то, что сказал.

— Удобная формулировка.

Тарлецкий посмотрел на него.

— Для следователя, возможно. Для свидетеля — необходимая.

Клим вмешался:

— Вы приехали к нему когда?

Тарлецкий назвал приблизительное время.

— Кто открыл?

— Нелли.

— Вы прошли в гостиную?

— Сначала да.

— Потом?

— Глеб пришёл из кабинета.

— О чём говорили?

Тарлецкий посмотрел на Клима.

— Вот здесь точный ответ снова будет длинным.

— Нас это не пугает.

— Меня тоже.

Он сложил руки.

— Глеб спросил, помню ли я старый план посёлка.

Клим чуть наклонил голову.

— Какой именно?

— Один из первых после раздела земли. Там было несколько крупных участков, принадлежавших людям, которых теперь почти никого нет.

— Почему он спрашивал?

— Не объяснил.

— И вы не спросили?

— Конечно спросил.

— Что ответил?

— Что нашёл документы, которые давно считал потерянными.

Клим услышал в этой фразе не воспоминание, а защиту: Тарлецкий говорил о прошлом так, будто оно всё ещё могло предъявить счёт.

— Какие?

— Не показал.

— Вы ему поверили?

Тарлецкий усмехнулся.

— Глеб редко говорил бессмысленные вещи. Он мог говорить неприятные, самодовольные, иногда жестокие, но бессмысленные — редко.

— Вы поссорились?

— Немного.

— Из-за чего?

— Потому что я сказал, что если он снова собирается вытаскивать старые истории, то делает глупость.

— Какие истории?

Пауза стала длиннее.

— Никаких преступлений, если вы об этом.

— Я пока ни о чём.

— Следователи всегда ни о чём, пока не выясняется, что именно об этом.

Клим слегка улыбнулся.

— Хорошо. Тогда скажите, что вы называете старыми историями.

Тарлецкий провёл ладонью по подлокотнику.

— Споры о земле, чужие обиды, старые семейные обещания и сделки, после которых люди десятилетиями здороваются через зубы; в маленьких посёлках память всегда длиннее забора.

Мезенцев поднял глаза.

Клим продолжал:

— Глеб хотел что-то пересмотреть?

— Похоже.

— Что именно?

— Не сказал.

— Но вы начали спорить.

— Потому что мне не понравился сам принцип.

— Какой?

— Возвращаться туда, где уже ничего нельзя исправить.

Клим посмотрел на него.

— Почему нельзя?

— Потому что прошло много лет.

— Это не ответ.

— Для закона, возможно. Для жизни — вполне.

— Вы боялись, что он что-то найдёт?

Тарлецкий усмехнулся.

— Наконец-то.

— Первый действительно неприятный?

— Первый действительно неприятный вопрос.

— Нет. Не боялся.

— А чего тогда?

— Что он снова начнёт вмешиваться в чужие судьбы под видом восстановления справедливости.

— Вы считаете его таким человеком?

— Глеб любил исправлять мир с интонацией человека, которому мир уже проиграл спор.

— Звучит не слишком по-дружески.

— Настоящая дружба вообще редко звучит по-дружески после тридцати лет.

Клим откинулся на спинку.

— Чем закончился ваш разговор?

— Я сказал, что не хочу в этом участвовать.

— А Ромашин?

— Ответил, что мне, возможно, придётся.

— Почему?

— Не объяснил.

— Вы разозлились?

— Да.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы уйти.

— И всё?

— И всё.

— Вы не возвращались?

Тарлецкий посмотрел прямо на него.

— Нет.

— Вашу машину видели позже.

— Знаю.

— Откуда?

— Потому что мне уже звонили ночью.

— Тогда объясните.

Тарлецкий вздохнул.

— После разговора я не поехал домой.

— А куда?

— К знакомому.

— Имя?

— Сергей Вадимович Кольцов.

Клим не отреагировал на фамилию, лишь сделал пометку.

— Где живёт?

Тарлецкий назвал улицу.

Мезенцев посмотрел на него.

— Это в противоположную сторону.

— Именно.

— Значит, машина не могла оставаться возле дома Ромашина.

— Могла.

Клим поднял глаза.

— Почему?

— Потому что я пошёл пешком.

Мезенцев нахмурился.

— Оставили машину у Ромашина?

— Не у дома. На соседней улице.

— Зачем?

— Выпил у Глеба.

— Сколько?

— Два бокала коньяка.

— И решили не садиться за руль.

— Представьте себе, даже люди моего поколения способны иногда принимать разумные решения.

— Я не сомневался.

— По вашему лицу трудно сказать.

Клим слегка улыбнулся.

— Вы дошли до Кольцова пешком?

— Да.

— Зачем?

Тарлецкий задумался.

— Потому что не хотел идти домой.

— Это причина?

— Для моего возраста вполне.

— А точнее?

— Был раздражён. Кольцов живёт недалеко. Я позвонил, спросил, не спит ли он.

— Он подтвердит?

— Конечно.

— Потом вы вернулись за машиной?

— Уже позже.

— Насколько позже?

— Через час с небольшим.

Клим не стал уточнять до минуты.

— И к Ромашину не заходили?

— Нет.

— Даже не подходили к дому?

— Нет.

— Кто-нибудь видел, как вы забирали машину?

— Не знаю.

Клим сделал паузу.

— Арсений Викторович, вы помните, какая обувь была на вас вчера?

Тарлецкий посмотрел сначала на него, потом на Мезенцева.

— Интересный переход.

— Иногда обувь знает больше владельца.

— Тёмные ботинки.

— Размер?

— Сорок четвертый.

Мезенцев записал.

— Спортивная обувь есть?

— Разумеется.

— Сорок третий?

— Нет. Вся сорок четвёртая.

— Покажете?

Тарлецкий пожал плечами.

— После разговора.

Клим кивнул.

— Вы знали, кто ещё должен был приехать к Ромашину?

— Нет.

— Матвей Касьянов?

— Видел его машину позже.

— Вы уже были у Кольцова?

— Нет. Я как раз уходил.

— С ним пересеклись?

— Нет.

— Ингу Верницкую знаете?

Тарлецкий чуть нахмурился.

— Имя знакомо.

— Бывшая клиентка.

— Возможно, видел когда-то.

— Всеволода?

— Конечно.

— Как у него складывались отношения с отцом?

— Плохо.

— Почему?

— Потому что Глеб очень долго считал сына ребёнком.

— А сын?

— Очень долго пытался доказать обратное.

— Деньги?

— Не только.

— Что ещё?

Тарлецкий посмотрел на окно.

— Самостоятельность. Работа. Выбор людей. Обычный набор.

— Наследство?

— Я не знаю содержания завещания.

— Но знаете, что оно есть.

— Разумеется.

Клим помолчал.

— Вы сказали: старый план посёлка. Как выглядел этот план?

Тарлецкий впервые изменился.

Совсем немного.

Но Клим заметил.

Не испуг.

Не тревога.

Скорее внутреннее раздражение.

— Обычная схема участков.

— Сколько?

— Не помню.

— Примерно.

— Семь или восемь.

Клим достал телефон.

Открыл фотографию рисунка Ромашина.

Положил перед Тарлецким.

— Это вам что-нибудь напоминает?

Тарлецкий посмотрел.

Его лицо осталось почти неподвижным.

Слишком неподвижным.

Клим не отвёл взгляд.

— Нет.

— Совсем?

Отказ Тарлецкого был слишком ровным: не незнание, а хорошо поставленная точка в месте, где следствие ждало продолжения.

— Нет.

— Семь точек.

— Я вижу.

— Линии.

— Тоже.

— Вы только что говорили о старом плане.

— И?

— Ничего.

Тарлецкий поднял глаза.

— Вы хотите, чтобы я сказал, что это план посёлка?

— Я хочу знать, что вы видите.

— Семь точек.

Клим улыбнулся.

— Осторожный ответ.

— Вы сами учите людей не придумывать то, чего они не знают.

— Учусь у вас.

Тарлецкий вернул телефон.

— Я не знаю, что это.

— Ромашин мог рисовать старые участки?

— Мог.

— Так?

— Не знаю.

— Вы видели подобный рисунок раньше?

— Нет.

Пауза.

Клим не стал продолжать.

Он убрал телефон.

Мезенцев сменил тему:

— У вас с Ромашиным были общие финансовые дела?

— Когда-то.

— Сейчас?

— Нет.

— Совместная собственность?

— Нет.

— Долги?

— Нет.

— Судебные споры?

— Нет.

Тарлецкий усмехнулся.

— Вы хотите найти простой мотив.

— Мы всегда начинаем с простого.

— Почему?

— Потому что сложное обычно состоит из нескольких простых вещей, которые плохо сложили.

Тарлецкий посмотрел на Клима с интересом.

Клим использовал момент.

— Кто ещё знал о том старом плане?

Улыбка исчезла.

— Многие.

— Кто конкретно?

— Старожилы.

— Имена.

Тарлецкий назвал несколько фамилий.

Ни одна пока ничего не говорила Климу.

— Керн? — спросил он, глядя на записи.

Тарлецкий поднял глаза.

— Откуда вы знаете эту фамилию?

Клим промолчал.

Он не знал её.

Просто одно имя значилось в предварительных документах на старые участки, которые Мезенцев успел получить утром.

Тарлецкий понял это слишком поздно.

— Роман Эдгарович Керн, — сказал Клим спокойно. — Вы его знали?

— Да.

— Хорошо?

— Достаточно.

— Его дом находился рядом?

— Да.

— Он жив?

— Нет. Умер несколько лет назад.

— Семья?

— Дочь.

— Аглая?

Тарлецкий снова посмотрел на него.

На этот раз чуть дольше.

— Вы быстро работаете.

— Иногда.

— Она давно не живёт здесь.

— Где?

— За границей.

— Связь поддерживаете?

— Нет.

Клим закрыл блокнот.

— Что произошло с домом Керна?

Тарлецкий молчал.

Мезенцев уже не пил кофе.

— Арсений Викторович?

— Сгорел.

— Когда?

— Лет пятнадцать назад.

— Причина?

— Электрика.

— Кто-нибудь погиб?

— Нет.

— Почему вы так не хотите об этом говорить?

Тарлецкий резко посмотрел на него.

— Я не говорил, что не хочу.

— Тогда говорите.

Пауза.

— Дом был старый. Проводка тоже. Пожар начался ночью. Керна в тот момент не было. Потом участок долго стоял пустой.

— Что с ним сейчас?

— Разделён.

— Кому принадлежит?

— Не знаю.

— Ромашин имел отношение к оформлению?

— Возможно.

Клим заметил слово.

— «Возможно» сегодня популярно.

— Удобное слово.

— Касьянов сказал то же самое.

Тарлецкий чуть усмехнулся.

— Значит, адвокаты всё-таки чему-то учат окружающих.

Клим поднялся.

— Покажите обувь.

Тарлецкий тоже встал.

— Вы серьёзно?

— Более чем.

— Вы думаете, что я ночью лазил через забор?

— Пока я думаю только, что кто-то это делал.

— И обязательно в кроссовках?

— Было бы странно в ластах.

Мезенцев тихо кашлянул, скрывая улыбку.

Тарлецкий посмотрел на Клима.

— Хорошо. Идёмте.

Они прошли в прихожую.

В большом шкафу стояло несколько пар обуви.

Тарлецкий без раздражения вытащил спортивные кроссовки.

— Сорок четвёртый.

Мезенцев посмотрел подошву.

— Рисунок другой.

— Счастлив?

— Пока только разочарован.

— Вы все такие?

— Нет. Некоторые хуже.

Клим осмотрел обувь.

Грязи почти не было.

— Вчера в них не ходили?

— Нет.

— В чём были?

Тарлецкий указал на ботинки.

На подошвах сохранились следы влажной земли.

Мезенцев присел.

— Заберём на экспертизу.

— Забирайте.

— Без возражений?

— Если начну возражать против каждого очевидного действия полиции, мы проведём вместе весь день.

Клим посмотрел на него.

— Вам куда-то нужно?

— Да.

— Куда?

Тарлецкий усмехнулся.

— Вот теперь это уже почти ревность.

— Профессиональная.

— В банк.

— Зачем?

— Иногда люди ходят в банк потому, что им нужен банк.

— Редкий случай.

Тарлецкий протянул ботинки Мезенцеву.

— Что-то ещё?

Клим задержался у двери.

— Да.

— Я слушаю.

— Когда вы уходили от Ромашина, окно кабинета было открыто?

Тарлецкий задумался.

— Не знаю.

— Вы были в кабинете?

— Нет.

— Разговор проходил в гостиной?

— Да.

— Значит, окна не видели.

— Нет.

Клим кивнул.

— И последнее. Глеб когда-нибудь интересовался астрономией?

Тарлецкий посмотрел на него с искренним удивлением.

— Чем?

— Звёздами. Созвездиями.

— Нет.

— Совсем?

— Он однажды купил телескоп сыну. Всеволоду было лет двенадцать. Через месяц телескоп стоял в гараже.

— Ромашин им пользовался?

— Насколько знаю, нет.

— А вы?

— Я предпочитаю объекты, которые можно увидеть без инструкции.

— Звёзды тоже можно.

— Но понять значительно труднее.

Клим слегка улыбнулся.

— Это относится не только к звёздам.

Они вышли.

На улице стало светлее.

Дождевые облака окончательно уходили на восток, между ними появлялись голубые просветы.

Мезенцев положил пакет с ботинками в багажник.

— Ну?

Клим посмотрел на дом.

— Он что-то знает.

— Это я тоже заметил.

— Про рисунок.

— Думаешь?

— Не уверен.

— Тогда почему?

— Он слишком тщательно увидел в нём только семь точек.

Мезенцев закрыл багажник.

— Может, действительно не узнал.

— Может.

— Ты снова начинаешь.

— Я и не заканчивал.

Они сели в машину.

Савелий завёл двигатель, но не тронулся.

— Что тебе не понравилось больше всего?

— Керн.

— Почему?

— Не фамилия. Реакция.

— Он удивился, что мы знаем.

— Да.

— Нормально.

— Нормально.

Мезенцев повернул голову.

— Но?

— Он не спросил, зачем нам Керн.

— И что?

— Если человек действительно считает старую историю неважной, он обычно хочет понять, почему следствие вдруг ею заинтересовалось.

— А Тарлецкий?

— Просто начал отвечать.

— Потому что понял.

— Именно.

— Что понял?

Клим посмотрел через лобовое стекло.

— Что мы уже идём туда, куда он не хотел нас вести.

Мезенцев некоторое время молчал.

— Старый дом. Пожар. Земля. Керн.

— И рисунок.

— Который ты теперь считаешь созвездием.

— Пока считаю, что он нарисован как созвездие.

— Разница?

— Огромная.

— Объясни.

— Если я нарисую семь точек в форме ковша, это может быть Большая Медведица. А может быть схема семи домов, которая просто выглядит как Большая Медведица.

— Понял.

— Наконец-то.

— Не порть момент.

Они выехали с улицы Тарлецкого.

Несколько минут ехали молча.

Клим смотрел на дома за окном.

Старые деревянные строения перемежались новыми коттеджами. Где-то между ними оставались пустые участки, заросшие травой и кустами. Посёлок действительно выглядел так, словно несколько разных времён наложились друг на друга и не договорились, какое из них главное.

— Вернёмся к Ромашину? — спросил Мезенцев.

— Нет.

— Тогда куда?

— Найдём старый план.

— Тот самый?

— Любой. Начнём с кадастра.

— А Кольцов?

— Проверишь алиби Тарлецкого.

— Я?

— Ты хотел участвовать в расследовании.

— Иногда мне кажется, что участие ты понимаешь слишком буквально.

Клим улыбнулся.

— Делегирование — искусство заставить другого человека делать то, что ты сам делать не хочешь.

— Наконец-то честное определение руководства.

— Я не руководитель.

— Тем хуже. Значит, делаешь это бесплатно.

Телефон Клима зазвонил.

Он посмотрел на экран.

Рейнгардт.

— Да.

— У меня есть предварительное.

— Уже?

— Не радуйся. Только одна деталь.

— Какая?

— Удар был нанесён очень близко.

— Насколько?

— Практически вплотную.

Клим перестал улыбаться.

— Он видел человека перед собой?

— Скорее всего.

— Защитных повреждений?

— Почти нет.

— Значит, не ожидал.

— Вероятно. И ещё.

— Говори.

— Клинок вошёл под углом, который больше соответствует человеку, стоявшему прямо перед ним, а не нападавшему сбоку.

Клим посмотрел на Мезенцева.

— Что-нибудь ещё?

— Пока нет.

— Спасибо.

Он отключил телефон.

— Рейнгардт?

— Да.

— Что?

— Ромашин, скорее всего, стоял лицом к убийце.

— И не защищался.

— Почти.

— Значит, знал.

— Возможно.

Мезенцев усмехнулся.

— Теперь это слово говоришь ты.

— Оно удобное.

— Касьянов был прав.

Клим убрал телефон.

— Если Ромашин впустил человека сам, окно становится ещё интереснее.

— Почему?

— Потому что убийце вообще не нужно было через него уходить.

— Кроме случая, если он хотел скрыть, что находился в доме.

— Да.

— Или создать видимость постороннего.

— Да.

— Или кто-то действительно вышел через окно.

— И это тоже.

Мезенцев вздохнул.

— Ненавижу моменты, когда у нас сразу три разумные версии.

— Почему?

— Потому что ты выглядишь довольным.

— Чем больше разумных версий, тем меньше шансов случайно влюбиться в одну.

— Ты часто говоришь о версиях как о женщинах.

Клим посмотрел на него.

— Не часто.

— Достаточно.

— Тогда прекращу.

— Вера услышит — будет поздно.

Клим повернул голову.

— При чём здесь Вера?

— Ни при чём.

— Савелий.

— Что?

— У тебя очень короткая память для человека, который хочет дожить до пенсии.

Мезенцев рассмеялся.

— Вот теперь узнаю тебя.

Они свернули на шоссе.

Клим снова открыл фотографию рисунка.

Семь точек.

Линии.

Он приблизил изображение.

Тёмная точка находилась немного ниже остальных.

— Найди мне нормальную карту созвездий, — сказал он.

— Прямо сейчас?

— Да.

— Я за рулём.

— Именно поэтому я попросил, а не приказал.

— Великодушно.

Мезенцев остановился на светофоре и быстро открыл поиск на телефоне.

— Какое созвездие?

— Не знаю.

— Это немного осложняет задачу.

— Ищи самые узнаваемые из семи крупных звёзд.

— Медведицу уже исключили.

— Да.

Светофор переключился.

— Потом.

Клим убрал телефон.

— У меня дома есть книга по астрономии.

— Неожиданно.

— Не у меня. У Веры.

— Ещё неожиданнее.

— Она архитектор.

— А архитекторы обязаны знать звёзды?

— Нет.

— Тогда логика слабая.

Клим задумался.

— Она как-то говорила, что любит смотреть на ночное небо за городом.

— Вот.

— Что?

— Уже лучше.

— Не начинай.

— Я ничего.

— Это самая подозрительная твоя фраза.

Мезенцев улыбнулся и больше тему не продолжал.

Клим смотрел на дорогу.

Пока всё дело складывалось из отдельных фрагментов, которые упорно не хотели становиться единой картиной.

Убитый адвокат.

Несколько вечерних гостей.

Старая земля.

Сгоревший дом.

Человек, перелезший через забор.

Семь точек.

И Тарлецкий, который утверждал, что ничего не узнал.

Клим подумал, что расследование иногда напоминает разговор с человеком, который говорит правду, но каждый раз на полшага в сторону от вопроса.