Созвездие Большого Пса

Клим посмотрел на Мезенцева.

— Вы слышали слова второго человека?

— Нет. Только голос.

— Мужской?

Она медленно покачала головой.

— Я сначала сказала полицейскому, что мужской. Теперь не уверена. Я была на кухне, телевизор работал, дождь шумел. Голос был тихий.

— Хорошо. Не пытайтесь вспоминать то, чего не слышали.

Нелли Яковлевна посмотрела на него внимательнее.

— Обычно меня как раз заставляют вспоминать.

— Это плохой способ получать правду.

Она немного помолчала.

— Глеб Аркадьевич сказал: «Нет. Этого я делать не буду». Потом ещё что-то. Потом: «Потому что слишком поздно». И в конце — что завтра утром всё закончится.

— Именно «всё закончится»?

— Да.

— Не «мы закончим»? Не «я закончу»?

— Нет. «Всё закончится».

— Что было потом?

— Через несколько минут хлопнула дверь.

— Какая?

— Я решила, что входная.

— Решили или слышали именно её?

Нелли Яковлевна нахмурилась.

— Не знаю.

— Это важно.

— Я понимаю.

— Не старайтесь сейчас подобрать правильный ответ. Просто вспомните звук.

Она закрыла глаза.

Мезенцев молчал.

Через несколько секунд Шафран открыла глаза.

— Нет. Я не могу сказать точно. Просто дверь.

— Хорошо.

— Потом стало тихо.

— И вы пошли в кабинет.

— Не сразу. Минут через…

Она остановилась.

Клим поднял ладонь.

— Время пока не нужно. Вы подождали какое-то время и пошли?

— Да.

— Дверь кабинета?

— Приоткрыта.

— Обычно Глеб Аркадьевич держал её закрытой?

— Когда работал — почти всегда.

— Окно?

— Открыто.

— До этого оно было открыто?

Нелли Яковлевна посмотрела на него.

— Нет.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Почему?

— Потому что я сама закрыла его перед дождём.

Клим чуть подался вперёд.

— Когда?

— Ещё вечером, до приезда гостей. Начало капать, я прошла по комнатам. В кабинете Глеб Аркадьевич сидел за столом. Я сказала, что будет дождь, и закрыла окно.

— Он потом мог открыть его сам?

— Конечно.

— Он часто открывал окно во время дождя?

Шафран впервые едва заметно улыбнулась.

— Глеб Аркадьевич мог делать странные вещи, но мокрый паркет не любил.

Клим откинулся на спинку кресла.

— Спасибо. Пока достаточно.

Она посмотрела в сторону кабинета.

— Вы найдёте того, кто это сделал?

Вопрос прозвучал спокойно, почти буднично.

Клим не ответил сразу.

— Сначала мне нужно понять, что здесь произошло.

— Разве это не одно и то же?

— Не всегда.

Он поднялся.

В коридоре Мезенцев тихо сказал:

— Окно тебе нравится всё меньше.

— Наоборот. Очень нравится.

— Почему?

— Потому что оно слишком старается.

Мезенцев посмотрел на него.

— Иногда я жалею, что спрашиваю.

Они вернулись в кабинет.

Рейнгардт уже собирала инструменты.

Клим подошёл к окну ещё раз.

Снаружи постепенно светлело.

Мокрый участок был хорошо виден. Следы действительно начинались почти под самым окном и уходили через газон.

Клим смотрел на них долго.

Потом перевёл взгляд на внутренний подоконник.

— Савелий.

— Что ещё?

— Найди обувь всех, кто находился в доме после начала дождя. Ромашина, его жены, Шафран. И отдельно — тех, кто приезжал вечером.

— Думаешь сравнивать со следами?

— Конечно. Но не только.

— А что ещё?

Клим указал на паркет.

— Если человек только вышел через окно, всё просто.

— А если вошёл?

— Тогда он должен был принести сюда улицу.

Мезенцев посмотрел на чистый пол.

— Но не принёс.

— Именно.

— Значит, убийца находился в доме и после убийства вышел через окно.

— Возможно.

— Ты сейчас опять скажешь, что это только версия?

— Конечно.

Мезенцев вздохнул.

— Хорошо. Какая ещё?

Клим посмотрел наружу.

— Что через окно вообще никто не выходил.

Мезенцев замолчал.

— Следы, Клим.

— Я их вижу.

— Они начинаются под окном.

— Я тоже это вижу.

— Тогда как?

Фрязин покачал головой.

— Пока не знаю.

Он отошёл от окна и снова взял прозрачный пакет с рисунком.

Семь точек.

Несколько линий.

Тёмная отметка.

На этот раз Клим рассматривал лист дольше.

— Савелий, тебе это ничего не напоминает?

Мезенцев подошёл.

— Я уже сказал. Схему.

— Кроме схемы.

— Детский рисунок.

— Кроме детского рисунка.

— План рассадки очень маленькой свадьбы.

Клим усмехнулся.

— Полезный человек.

— Стараюсь.

Фрязин повернул лист немного вправо. Потом влево. Ничего.

— Отправь фотографию ребятам. Пусть проверят, не похоже ли на логотип, схему объекта, условное обозначение. Без фанатизма.

— А сам что думаешь?

— Пока ничего.

Он вернул пакет. Это было неправдой. Одна мысль у него уже появилась. Очень слабая.

Настолько неопределённая, что произносить её вслух не имело смысла.

Он когда-то видел похожее расположение точек.

Где именно, вспомнить не мог. На карте? В книге? На каком-то рисунке?

Клим подошёл к столу Ромашина и посмотрел на бумаги.

— Завтра утром всё закончится, — негромко повторил он.

— Что?

— Ничего.

Мезенцев прислонился к шкафу.

— С чего начинаем?

— С людей.

— Тарлецкий, Верницкая, Касьянов?

Первая линия была практической: мотивы и алиби живых людей следовало проверять быстрее, чем старую символику на странном рисунке.

— Со всех. Но сначала выясним, зачем они приехали.

— Они нам расскажут.

Клим посмотрел на него.

— Конечно.

— Не веришь?

— Верю. Каждый расскажет совершенно правдивую историю.

— Это плохо?

Фрязин снова посмотрел на семь точек.

— Иногда хуже лжи.

За окном окончательно рассвело.

Ночное небо исчезло, и вместе с ним пропали последние звёзды.

Клим этого не видел.

Он смотрел на лист бумаги и пытался вспомнить, где уже встречал такой рисунок.

Ответ находился совсем близко.

Но пока семь точек оставались просто семью точками.

ГЛАВА II

Человек, который ничего не скрывал

«Ложь редко начинается с выдумки. Гораздо чаще она начинается с тщательно выбранной части правды.»

Матвей Олегович Касьянов приехал сам.

Это понравилось Мезенцеву и не произвело никакого впечатления на Фрязина.

— Добровольно явившийся человек всегда вызывает у тебя подозрения? — спросил Савелий, когда им сообщили, что партнёр Ромашина ждёт внизу.

— Нет.

— А добровольно не явившийся?

— Тоже нет.

— Тогда объясни мне, какие люди у тебя вообще не вызывают подозрений.

Клим закрыл папку.

— Незнакомые.

— Прекрасная профессия для человека с таким мировоззрением.

Они находились в небольшом кабинете на первом этаже управления. За окном тянулось серое утро, оставшееся после ночного дождя. Город уже проснулся, но выглядел так, словно сделал это исключительно из чувства долга.

Клим успел поспать меньше двух часов, принять душ и выпить кофе, который на этот раз действительно имел право так называться.

На столе перед ним лежали первые материалы по делу Ромашина.

Первые материалы по делу теперь нужно было разделить на две линии: то, что произошло в кабинете ночью, и то, что могло привести людей к Ромашину именно в этот вечер.

Глеб Аркадьевич Ромашин, пятьдесят семь лет. Адвокат. Один из основателей юридической фирмы «Ромашин и Касьянов». Женат. Один взрослый сын. Судимостей нет. Угроз, официально зафиксированных в последнее время, нет.

Зато имелось множество клиентов, проигравших противников и людей, которые считали, что адвокат обязан обеспечить справедливость именно в том виде, в каком они её себе представляли.

— У адвоката всегда достаточно врагов, — сказал Мезенцев, перелистывая распечатки.

— У хорошего адвоката особенно.

— Почему?

— Плохой просто проигрывает дела. Хороший иногда выигрывает их не для тех людей.

Мезенцев посмотрел на него.

— Записать это для будущей книги?

— Касьянов был у Ромашина вчера вечером. Шафран его опознала.

— Он не отрицает?

— Нет. Более того, сам сообщил об этом ещё ночью, когда с ним связались.

— Значит, начнём с человека, который ничего не скрывает.

— Ты произнёс это так, будто уже поймал его на трёх убийствах.

— Не преувеличивай. Пока только на хорошем воспитании.

Мезенцев вышел за Касьяновым.

Через минуту дверь открылась.

Матвею Касьянову был сорок один год. Среднего роста, худощавый, аккуратно одетый. Тёмно-синий костюм сидел безупречно, но не выглядел демонстративно дорогим. Галстук отсутствовал. Белая рубашка была расстёгнута у воротника.

Он вошёл спокойно.

Не слишком уверенно.

Не слишком подавленно.

Клим отметил это почти машинально.

Люди, привыкшие выступать в судах, хорошо умеют выбирать выражение лица. Иногда настолько хорошо, что лицо перестаёт сообщать что-либо вообще.

— Матвей Олегович?

— Да.

— Клим Фрязин. Это Савелий Юрьевич Мезенцев.

Они обменялись рукопожатиями.

Касьянов сел.

— Полагаю, я понимаю процессуальный интерес к моему визиту.

— Это облегчает работу, — сказал Клим. — Обычно люди стараются доказать, что нам лучше не знать лишнего.

Клим чуть улыбнулся.

Первый обмен состоялся.

Касьянов ему понравился.

Именно поэтому Клим сразу решил относиться к нему особенно внимательно.

Симпатия была плохим инструментом расследования. Антипатия — ещё хуже.

— Расскажите о вчерашнем вечере.

— Я приехал к Глебу около десяти.

— Зачем?

— Рабочая необходимость, если пользоваться самым безопасным словом.

— В десять вечера?

— Мы оба адвокаты. Для нашей профессии время существует скорее как рекомендация.

— У следователей примерно так же. Только рекомендации нам обычно дают родственники.

Касьянов улыбнулся.

— У нас возникла проблема с одним клиентом. Я хотел поговорить лично.

— Почему не утром?

— Потому что утром Глеб собирался принять решение, которое мне не нравилось.

— Какое?

Касьянов помолчал.

— Отказаться от клиента.

— Назовёте?

— Если это необходимо.

— Пока я просто спрашиваю.

— Компания «Арден Групп».

Клим отметил не только название клиента, но и то, как аккуратно Касьянов отделил проблему фирмы от собственной ответственности.

Мезенцев записал название.

— Чем занимается?

— Девелопмент. Несколько крупных проектов в Москве и области.

— В чём проблема?

— Глеб обнаружил несоответствия в документах.

— Какие?

— Финансовые.

— Незаконные?

Касьянов немного помедлил.

— Возможно.

— Вы адвокат, Матвей Олегович. Обычно люди вашей профессии особенно хорошо знают разницу между «возможно» и «да».

— Именно поэтому я сказал «возможно».

— Хороший ответ.

Клим кивнул, но отметил осторожность формулировки.

Клим откинулся в кресле.

— Ромашин собирался отказаться от клиента?

— Да.

— А вы были против?

— Да.

— Почему?

— Потому что «Арден Групп» — один из наших крупнейших клиентов. Отказ означал бы серьёзные финансовые потери.

— Насколько серьёзные?

— Достаточно, чтобы приехать к партнёру в десять вечера.

— И недостаточно, чтобы его убить?

В комнате стало тихо.

Мезенцев поднял глаза от блокнота.

Касьянов посмотрел на Клима.

Несколько секунд он не отвечал.

— Вы формулируете вопрос так, будто уже выбрали правовую квалификацию.

— Это экономит время.

— Иногда чрезмерная экономия времени приводит к плохим решениям.

— Согласен. Поэтому я пока только задаю вопросы.

Касьянов слегка кивнул.

— Нет. Недостаточно, чтобы его убить.

— Вы поссорились?

— Мы спорили.

— Громко?

— Возможно.

— Опять «возможно».

На этот раз Касьянов улыбнулся заметнее.

— Хорошо. Да, мы говорили громко.

— Ромашин смеялся?

Улыбка исчезла.

— Откуда вы знаете?

— Значит, смеялся.

— Один раз.

— Почему?

Касьянов посмотрел в сторону окна.

— Я сказал, что он ставит под угрозу фирму из-за принципов.

— А он?

— Ответил, что фирма без принципов называется несколько иначе.

Мезенцев хмыкнул.

— Хорошая фраза.

— Глеб умел быть неприятно остроумным.

Клим посмотрел на Касьянова.

— Вы обиделись?

— Мне сорок один год, Клим…

Он остановился.

— Простите. Клим…?

— Просто Клим.

— Мне сорок один год, Клим. Если бы я убивал каждого, кто меня обидел, моя профессиональная биография была бы значительно короче.

— Зато уголовное дело значительно длиннее.

Касьянов впервые рассмеялся.

Смех был естественным.

Клим отметил и это.

— Чем закончился разговор?

— Ничем. Глеб сказал, что утром ещё раз просмотрит документы и примет окончательное решение.

— Вы уехали?

— Да.

— Во сколько?

Касьянов назвал приблизительное время.

Клим не стал уточнять минуты.

— Кто-нибудь видел, как вы уезжали?

— Нелли Яковлевна.

— Она говорит, что гостей было несколько.

— Я видел машину Тарлецкого.

— Самого Тарлецкого?

— Нет.

— Ещё кого-нибудь?

— Нет.

— После ухода вы с Ромашиным разговаривали?

— Нет.

— Созванивались?

— Нет.

— Переписывались?

— Нет.

Клим немного помолчал.

— Кто должен был встретиться с ним утром?

Касьянов нахмурился.

— Не знаю.

— Он говорил, что утром собирается что-то закончить?

— Нет.

— Передать документы?

— Мне не говорил.

— Обратиться в полицию?

На этот раз пауза была совсем короткой.

Но она была.

— Насколько мне известно, нет.

Клим ничего не сказал.

Мезенцев тоже.

Касьянов посмотрел сначала на одного, потом на другого.

— Что?

— Ничего, — ответил Клим.

— Вы специально замолчали.

— Иногда молчание полезнее вопроса.

— В суде это называется психологическим давлением.

— Здесь нет присяжных.

— Зато есть адвокат.

— Именно поэтому я стараюсь.

Касьянов чуть покачал головой.

— Глеб не говорил мне, что собирается обращаться в полицию.

— Хорошо.

Клим открыл папку.

— Вы знали, кто ещё приезжал к нему вчера?

— Нет.

— Инга Верницкая?

Касьянов задумался.

— Имя знакомое.

— Бывшая клиентка Ромашина.

— Тогда возможно. Глеб вёл много дел лично.

— Арсений Тарлецкий?

— Конечно. Они знакомы много лет.

— Всеволод Ромашин?

— Его сын.

— Отношения между ними?

— Сложные.

— Насколько?

— Настолько, насколько могут быть сложными отношения между отцом, который привык считать заботу формой управления, и сыном, однажды обнаружившим, что вырос.

— Они ссорились?

— Иногда.

— Из-за денег?

— В том числе.

— Наследство?

Касьянов усмехнулся.

— Вы действительно быстро работаете.

— Наследство обладает удивительным свойством. Оно начинает интересовать следователя раньше, чем наследника.

— Иногда наследника значительно раньше.

— Вот поэтому я и спрашиваю.

Касьянов задумался.

— Насколько я знаю, завещание есть.

— Вы его составляли?

— Нет. Глеб занимался этим через другого нотариуса.

— Почему не через вас?

— Потому что мы партнёры. И потому что он не любил смешивать личное и профессиональное.

Клим посмотрел на него.

— При этом работал до ночи дома.

— У каждого человека есть собственное определение последовательности.

Клим достал фотографию листа с семью точками и положил перед Касьяновым.

— Видели это раньше?

Адвокат посмотрел.

Сначала быстро.

Потом внимательнее.

— Нет.

— Что это?

— Не знаю.

— На что похоже?

— На схему.

Мезенцев тихо произнёс:

— Второй голос за схему.

Клим бросил на него взгляд.

— Демократия в расследовании не предусмотрена.

Касьянов взял фотографию.

— Семь точек. Линии. Возможно, какой-то план.

— Какой?

— Понятия не имею.

— Ромашин рисовал во время разговоров?

— Иногда.

— Что обычно?

— Квадраты. Стрелки. Подчёркивал слова. Глеб не был художником.

— Этот рисунок его?

— Не могу сказать.

— Почерк возле точки?

— Там почти ничего нет.

— Именно.

Касьянов вернул фотографию.

— Где вы это нашли?

— В кабинете.

— На столе?

— Почему спрашиваете?

— Просто интересно.

— Адвокаты редко говорят «просто».

Касьянов улыбнулся.

— Следователи тоже.

Клим убрал фотографию.

— Пока всё, Матвей Олегович. Но город лучше не покидать.

— Это просьба или запрет?

— Пока просьба.

— Я никуда не собирался.

Он поднялся.

У двери остановился.

— Клим.

— Да?

— Вы ведь понимаете, что у Глеба было много людей, которые могли желать ему зла?

— Разумеется.

— Я не имею в виду клиентов, проигравших дела. Иногда он заходил дальше, чем следовало.

— Куда?

Эта оговорка стала первой настоящей зацепкой в его показаниях: Касьянов не обвинял Ромашина, но осторожно готовил для него тёмную биографию.

Касьянов посмотрел на него.

— Если бы знал, сказал бы.

Мезенцев дождался, когда дверь закроется.

— Ну?

— Что?

— Понравился?

— Да.

— Мне тоже.

— Плохо.

— Почему?

Клим посмотрел на дверь.

— Потому что приятный человек заставляет нас незаметно менять стандарт доказательств.

— А неприятный?

— Тоже. Только в другую сторону.

Мезенцев сел напротив.

— Врёт?

— Пока не знаю.

— Но что-то тебе не понравилось.

— Пауза.

— Перед полицией?

— Именно.

— Полсекунды.

— Может быть.

— Ты обещал не считать время.

— Я и не считаю. Я замечаю.

Мезенцев задумался.

— Он мог просто удивиться вопросу.

— Конечно.

— Тогда зачем мы об этом говорим?

— Чтобы не забыть.

Телефон Савелия завибрировал.

Он прочитал сообщение.

— Пришли первые результаты по следам возле окна.

Клим поднял глаза.

— И?

— Размер примерно сорок третий. Рисунок подошвы достаточно распространённый. Спортивная обувь. Следы действительно свежие, появились во время дождя.

— Направление?

— Вот тут интереснее. Эксперт не готов уверенно сказать, что человек двигался именно от окна.

— Почему?

— Грунт слишком размок. Несколько следов смазаны. Там, где можно определить направление, человек шёл к забору. Но самый первый нормальный отпечаток находится не под окном, а почти в двух метрах от него.

Клим встал.

— А непосредственно под окном?

— Просто продавленная грязь. Можно предположить прыжок.

— А можно?

— Что кто-то подошёл туда, потоптался и пошёл обратно.

Клим улыбнулся.

— Вот видишь.

— Что?

— Окно перестало стараться.

— Ты сейчас доволен?

— Нет. Но мне спокойнее, когда улика перестаёт объяснять преступление целиком.

— Странный человек.

— Целые объяснения вообще подозрительны. Жизнь обычно поставляется без инструкции.

Мезенцев снова посмотрел в телефон.

— Есть ещё кое-что.

— Говори.

— Телефон Ромашина. Последний входящий звонок, после которого он сказал кому-то приезжать.

— Кто?

— Номер зарегистрирован на Арсения Викторовича Тарлецкого.

Клим остановился.

— Старый друг.

— И сосед.

— Который, по словам Касьянова, вечером действительно был поблизости.

— Да.

— А Шафран говорила, что первый посетитель приехал раньше Касьянова.

— Тарлецкий.

— Значит, совпадает.

Мезенцев убрал телефон.

— Поедем к нему?

— Поедем.

— Сейчас?

— А что ты предлагаешь?

— Позавтракать.

Клим посмотрел на часы.

— Это разумная мысль.

Мезенцев удивился.

— Ты согласился?

— Я становлюсь старше.

— Наконец-то.

— И понял важную вещь.

— Какую?

— Голодный следователь гораздо быстрее раскрывает преступление.

— Вот.

— Неправильно.

Мезенцев вздохнул.

— Конечно.

— Он гораздо быстрее назначает виновного.

Савелий несколько секунд смотрел на него, потом поднялся.

— Иногда я не понимаю, ты шутишь или читаешь мне лекцию.

Клим надел куртку.

— Хорошая шутка отличается от лекции только тем, что её дослушивают.

Они вышли из кабинета.

Через двадцать минут сидели в небольшом кафе неподалёку от управления. Утренних посетителей было немного. За стеклом двигались машины, по мокрому тротуару торопились люди.

Мезенцев ел омлет.

Клим пил кофе и смотрел на фотографию семи точек в телефоне.

— Опять?

— Опять.

— Может, это действительно просто каракули.

— Может.

— Тогда ты зря тратишь время.

— Это выяснится только после того, как я его потрачу.

Мезенцев отложил вилку.

— Тебе никогда не приходило в голову, что некоторые вещи ничего не означают?

— Постоянно.

— И?

— Обычно именно после этого выясняется, что они что-то означают.

— Невыносимый подход.

Клим увеличил фотографию.

Семь точек.

Линии.

Одна темнее остальных.

Он повернул телефон.

— Знаешь, что меня раздражает?

— Список нужен?

— Рисунок.

— Почему?

— Я его видел.

— Где?

— Если бы помнил, он бы меня не раздражал.

Мезенцев протянул руку.

— Дай.

Клим передал телефон.

Савелий повертел изображение.

— Карта метро?

— Нет.

— План участка?

— Возможно.

— Семейное дерево?

— Нет.

— Маршрут?

— Не похоже.

— Большая Медведица?

Клим поднял глаза.

Мезенцев продолжал смотреть на экран.

— Что?

— Повтори.

— Большая Медведица. Все знают семь звёзд, ковш, ручка. Может, Ромашин пытался нарисовать её и плохо умел рисовать.

Клим забрал телефон.

Посмотрел.

Повернул.

— Нет.

— Откуда знаешь?

— Медведица выглядит иначе.

— Ты специалист?

— Нет.

— Тогда почему так уверенно?

Клим уже искал изображение в телефоне.

Через несколько секунд рядом появились две картинки.

Он сравнил их.

— Не она.

— Поздравляю. Мы исключили созвездие из списка подозреваемых.

Но Клим его уже почти не слушал.

Он смотрел на рисунок Ромашина.

Потом на схему Большой Медведицы.

И вдруг понял, что именно беспокоило его с самого начала.

Не рисунок.

Способ изображения.

Точки разного размера.

Линии между ними.

Это была не схема объекта.

Так рисовали созвездия.

— Савелий.

Мезенцев допивал кофе.

— Я здесь.

— Это звёзды.

— Я только что сказал.

— Не Медведица.

— Тогда какая разница?

Клим посмотрел на него.

— Пока никакой.

— Отлично. Поехали к Тарлецкому.

Фрязин убрал телефон.

Но мысль уже не отпускала.

В машине он снова открыл изображение.

Семь точек.

Если это действительно созвездие, оставалось выяснить какое.

А потом возникал значительно более неприятный вопрос.

Зачем успешный московский адвокат незадолго до своей смерти сидел один в кабинете и рисовал звёзды?

Мезенцев завёл двигатель.

— Адрес Тарлецкого в семи минутах от дома Ромашина.

Клим пристегнулся.

— Поехали.

— О звёздах будем думать потом.

— Разумно.

— Ты опять согласился.

— Не привыкай.

Машина выехала на мокрую улицу.

Над Москвой медленно расходились облака.

Ночное небо давно исчезло, и звёзд теперь нельзя было увидеть даже при большом желании.

Клим смотрел в окно.

Ему вдруг пришла в голову простая мысль.

Люди тысячи лет соединяли далёкие, никак не связанные между собой звёзды воображаемыми линиями и видели в них зверей, героев и богов.

Возможно, потому, что человеку вообще трудно смотреть на несколько отдельных точек и соглашаться с тем, что между ними нет связи.

Он усмехнулся.

— Что? — спросил Мезенцев.

— Ничего.

— Ты всегда улыбаешься, когда думаешь «ничего».

— Значит, у меня богатая внутренняя жизнь.

— Или плохая привычка не делиться.

Клим посмотрел на него.

— Савелий, большинство человеческих заблуждений начинается с фразы: «Теперь всё понятно».

— А большинство твоих расследований — с фразы: «Пока ничего не понятно».