Темное пламя: Порочный круг

Каждая клеточка моего существа протестовала против этого издевательства. Он изломал мои барьеры, растоптал остатки гордости, довёл до самого края пропасти — и бросил там, наотрез отказавшись дарить разрядку, оставив гореть в этом безумном внутреннем огне. Зачем он это сделал? Чтобы в очередной раз показать, кто здесь хозяин? Чтобы наказать меня за то прикосновение Ская во дворе? Или для того, чтобы доказать мне и самому себе, что даже на расстоянии сотен миль и после трёх месяцев фальшивой свободы моё тело всё ещё принадлежит ему безраздельно?

Я судорожно застегнула юбку, пытаясь спрятать следы нашего греха, хотя прекрасно понимала, что этот запах и этот жар въелись в меня намертво. На бёдрах липкими дорожками застывала влага. Пальцы дрожали так сильно, что я едва смогла подобрать с пола разбросанные свитки и убрать их в сумку.

Как возвращаться в спальню? Как смотреть в глаза Стелле, которая завтра снова начнет расспрашивать о моих кошмарах? Как вообще существовать в этом стерильном, правильном мире Алфеи, когда внутри тебя полыхает пепелище после визита настоящего демона?

Я подошла к узкому библиотечному окну, распахивая створку навстречу холодному ночному ветру. В лицо ударила резкая волна свежести, но она не принесла облегчения. Внизу, во дворе школы, всё так же безмятежно белел камень скамьи, где ещё вчера сидел Скай. Скай, который предлагал мне чистоту, заботу и безопасность — всё то, чего я подсознательно боялась как огня, потому что моя испорченная, привязанная к тёмной магии душа жаждала исключительно боли, разрушения и его жёстких, безжалостных рук.

Я прижалась лбом к холодному каменному подоконнику, закрыв глаза. На запястье всё ещё отчётливо пульсировала татуировкой раскалённая алая нить. Связь не ослабла — она стала ещё прочнее, вплетясь в каждое сухожилие, в каждый удар сердца. Я знала наверняка: это была не последняя наша встреча. Он вернётся. И в следующий раз от меня не останется даже пепла.

Ночь тянулась бесконечно, превращаясь в тягучее, липкое испытание. Время потеряло всякий смысл. В тишине пустой библиотеки тени казались живыми — они изгибались вдоль стен, напоминая о его силуэте, о том, как тяжело вздымалась его грудь, когда он прижимал меня к столу. Я закрывала глаза и всё ещё физически ощущала этот невыносимый, давящий вес его тела, жесткость его бедер, влажность между ног и садистское удовольствие в его глазах, когда он заставил меня умолять, а потом отступил в самый последний момент, оставляя висеть над пропастью.

Это была изощрённая пытка. Валтор прекрасно знал анатомию моей зависимости от него. Он изучил каждый мой изгиб, каждую болевую точку, каждый нервный узел, научившись управлять мной одним движением брови или тёмным шепотом. И сейчас, оставляя меня в таком состоянии — неудовлетворённую, исступлённую, с саднящей плотью и сочащейся меж бёдер влагой, — он наносил удар куда более сильный, чем любое заклинание разрушения. Он заставлял меня желать его ещё сильнее, сжирая остатки моего разума изнутри.

Я медленно опустилась на колени прямо на холодный каменный пол библиотеки, утыкаясь лицом в скрещенные руки. В груди клокотало что-то среднее между истерикой и диким, животным экстазом. Пальцы сами собой скользнули вниз, касаясь рассудочно-влажной, горячей кожи, но тут же отдернулись, словно от ожога. Прикасаться к себе самой после его рук казалось кощунством, фальшивкой, грязной издевкой. Никакие собственные ласки не могли заменить тяжесть его ладоней, жесткость его пальцев и тот обжигающий ток, который исходил исключительно от его магии.

«Ты моя», — эхом отдавался в ушах его голос, звучащий не снаружи, а в самом центре черепной коробки.

Да. Кажется, я действительно была его. Насквозь пропитанная его дымом, помеченная его невидимым клеймом, привязанная этой проклятой багровой нитью к его сердцу. Как бы отчаянно я ни пыталась убедить себя в обратном днём, как бы ни улыбалась Скаю и ни кивала преподавателям на занятиях по защитной магии, правда оставалась неизменной: стоило ему появиться из темноты, стоило его пальцам коснуться моей кожи, как все мои принципы, вся гордость и все стены Алфеи рушились в один миг, превращаясь в труху.

Я поднялась на ноги, чувствуя, как тело ломит от напряжения. Нужно было уходить до того, как рассветные лучи окрасят башни академии в золотой цвет и ночные дозоры начнут утренний обход. Если бы кто-то обнаружил меня здесь в таком виде — растрёпанную, с опухшими от слёз губами, пахнующую им на расстоянии мили, — объяснять что-либо было бы бесполезно.

Осторожно ступая по скрипучим половицам, стараясь не издавать ни звука, я выскользнула из полуразрушенного сектора библиотеки в главный коридор. Ночной воздух за дверьми сектора казался ледяным, обжигающим легкие. Каждый шаг давался с трудом — ноги подкашивались, а внизу живота всё ещё пульсировало эхом тех жестоких, глубоких толчков, которые выбили из меня весь воздух.

Добравшись до своей комнаты в общежитии, я бесшумно повернула ручку двери. Стелла всё так же мирно спала на своей кровати, укутавшись в шёлковое одеяло, погруженная в безмятежные сны. Я тихонько проскользнула в ванную комнату, заперла за собой дверь на задвижку и прижалась к ней спиной, наконец-то давая волю подступающим слезам.

В зеркале на меня смотрела незнакомка: бледная, с лихорадочным румянцем на щеках, растрёпанными волосами и безумными, потемневшими от пережитого шока глазами. На шее отчетливо багровели следы от его пальцев и лёгких прикусов, которые я поспешно попыталась прикрыть высоким воротом пижамы.

Я включила холодную воду и подставила под ледяные струи дрожащие ладони, пытаясь смыть с себя этот жар, эту вязкую правду, эту зависимость, от которой не существовало противоядия. Но вода не смывала ничего. Она лишь заставляла кожу покрываться мурашками, в то время как внутри по-прежнему полыхал неугасимый, проклятый Огонь Дракона, завязанный намертво на чужую тёмную волю.

Пройдет день. Пройдет неделя. Он вернётся снова. И я знаю, что не смогу сопротивляться.

Глава 6. Свинцовый рассвет

Утро в Алфее пришло с тяжелым, свинцовым светом, который с трудом пробивался сквозь затянутое пеплом небо. На северной границе магического измерения всё ещё тлели остаточные очаги невидимого пожара, и хотя ночные сирены смолкли, в самом воздухе висело зловещее предчувствие беды — тонкое, звенящее, как натянутая до предела струна, которая грозила лопнуть от любого неосторожного движения.

Я сидела на краю постели, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет от застарелого, выматывающего напряжения. Прошлая ночь оставила после себя странное, липкое ощущение нереальности происходящего. На правом запястье, там, где кожа ещё хранила фантомный жар от его пальцев и тугой стягивающей нити, по-прежнему пульсировало глухое, тупое жжение. Каждая клеточка моего существа помнила тяжесть его тела, вкус поцелуев и ту жестокую, бескомпромиссную страсть, которой он клеймил меня всего несколько часов назад.

— Блум? Ты уже встала? — раздался за дверью сонный, но уже полный привычной энергии голос Стеллы. — Фарагонда созывает экстренный совет для старших курсов. Говорят, барьеры на рубеже не восстанавливаются магией учителей. Что-то выжигает их изнутри.

Её слова падали на мой измученный мозг тяжелыми, раскаленными каплями. *«Что-то выжигает их изнутри»*. Я знала, что именно. Точнее, знала кто. Это был его почерк — чистая, тёмная магия Огня Дракона, обращенная в разрушение.

— Сейчас иду, Стелла, — ответила я, стараясь сделать голос ровным и спокойным, чтобы подруга не заподозрила ничего лишнего, не услышала дрожь в моих связках.

Я поднялась, накинула футболку и подошла к зеркалу. На меня смотрела девушка с бледным, почти прозрачным лицом и огромными, испуганными глазами, в глубине которых зловеще мерцал непокорный, упрямый огонь. Вчерашний инцидент со Скаем во дворе школы не давал мне покоя. Его простая, дружеская забота, его рука, коснувшаяся моего плеча, вызвали в моих венах такой отклик, который принадлежал вовсе не мне. Это была проекция. Эхо чужой собственности, чужой бешенной ревности, переброшенной через сотни миль тёмной магией, вплетенной в мою кровь в те дни, когда я была его пленницей, его живым трофеем.

Мысль о том, что он наблюдает за мной, что каждое мое движение, каждый жест рядом с бывшим парнем отзываются в его сознании слепым, бешеным раздражением, жгла сильнее раскаленного железа. Он отпустил меня не потому, что сжалился. Он выбросил меня, как отработавший инструмент, но оставил поводок — тонкую, невидимую нить, которую я тщетно пыталась оборвать все эти месяцы. И теперь эта нить натягивалась с каждым днем всё туже, грозя задушить меня в собственных кошмарах.

Спустившись в большой зал, где уже собрались взволнованные студентки и несколько специалистов из Красного Фонтана, я сразу заметила Ская. Он стоял у высокой колонны в парадном мундире, хмурый и сосредоточенный, обсуждая что-то с Тимми и Брендоном. Заметив меня, он тут же отделился от группы и направился в мою сторону. В его взгляде читалась искренняя, неподдельная тревога.

— Ты как, Блум? — тихо спросил он, останавливаясь в шаге от меня и привычным движением пытаясь поправить прядь волос, упавшую мне на лоб.

От этого движения у меня внутри всё сжалось. Не от нежности — от внезапного, леденящего душу предчувствия. На секунду мне показалось, что сквозь кожу на запястье снова проступит раскаленный ожог. Я инстинктивно отступила на полшага назад, избегая его прикосновения, и Скай удивленно замер, занеся руку в воздухе. Его пальцы рассекли пустой воздух.

— Всё в порядке, Скай, — как можно спокойнее произнесла я, отводя глаза в сторону. — Просто… последствия вчерашнего прорыва на границе. Плохо спала. Голова раскалывается.

— Это не просто прорыв, Блум, — в голосе Ская послышались жесткие, командные нотки, выдающие в нем будущего короля Эраклиона. — Фарагонда говорит, что это почерк конкретного мага. Мага, которого мы считали побежденным. Печать на северных рунах выглядит так, будто кто-то испытывает новые контуры тёмной силы, используя Алфею как полигон для тренировок. Если это снова он…

Он не договорил, но в тишине зала и так повисело имя, которое никто не решался произнести вслух при свете дня. *Валтор*.

В этот момент высокие дубовые двери главного зала распахнулись, и на возвышение перед преподавательским столом поднялась мадам Фарагонда. Её лицо было непривычно суровым, а в глазах читалась глубокая усталость человека, который понимает: на этот раз дипломатией и школьными щитами отделаться не удастся. Рядом с ней стояла Гризельда, скрестив руки на груди, и её строгий взгляд скользил по рядам затихших учениц.

— Дорогие студентки, — голос директорши прозвучал надломленно, но властно, мгновенно пресекая любые шепотки. — Вы все знаете о ночных происшециях на северном рубеже. Защитные контуры нашей академии подверглись целенаправленной атаке неизвестной силы. Это не случайный выброс дикой магии измерений. Это вызов. И хотя наши преподаватели совместно с отрядами Красного Фонтана смогли стабилизировать периметр, мы должны признать суровую правду: безопасность Алфеи больше не является абсолютной.

По рядам учениц прокатился глухой испуганный ропот. Стелла крепко стиснула мою руку под длинным рукавом мантии, её пальцы ледяными тисками впились в моё запястье, но я почти не чувствовала боли — моя собственная внутренняя боль была куда острее.

— До выяснения всех обстоятельств, — продолжала Фарагонда, возвысив голос, — вводится особый режим безопасности. Ни одна студентка не имеет права покидать пределы главного здания после наступления темноты. Тренировки на приграничных полигонах временно приостановлены. Охранные заклинания усилены тройным контуром. Старшие курсы находятся под персональным наблюдением преподавателей. На этом всё. Занятия продолжаются по расписанию.

Собрание было окончено, но напряжение в зале не рассеялось — оно стало почти осязаемым, густым, пахнущим грозой и озоном. Студентки поспешили разойтись по аудиториям, обсуждая новости вполголоса, а преподаватели мгновенно окружили Фарагонду плотным кольцом для закрытого совещания.

— Блум, ты идешь на зельеварение? — тихо спросила Стелла, обеспокоенно заглядывая мне в лицо. — Ты совсем белая. Может, сходишь к школьному целителю? Тебе действительно нужно отдохнуть.

— Иди без меня, Стелла, — покачала головой я, чувствуя, как стены вокруг начинают давить на грудь. — Я загляну в библиотеку за архивными свитками по защите. Мне нужно доделать контуры, которые просил проверить профессор Палладиум.

— Только не засиживайся там допоздна, ладно? — вздохнула принцесса Солярии, бросив на меня долгий, тревожный взгляд, но спорить не стала и побежала догонять Музу с Текной.

Я осталась стоять посреди пустеющего коридора, прислонившись спиной к прохладной каменной стене. Мне нужно было движение. Мне нужно было уйти туда, где шумит ветер, где можно вдохнуть полной грудью, а не задыхаться в этом искусственном порядке охраняемой школы. Вместо того чтобы повернуть к библиотеке на втором этаже, я незаметно свернула в узкий боковой коридор, ведущий к старому запасному выходу у подножия восточной башни — туда, где аллея парка упиралась в глухую каменную ограду, за которой начинались дикие леса, переходящие в туманные равнины.

Воздух здесь был сырым и прохладным. Осенние листья шуршали под ногами, а низкое, свинцовое небо давило на плечи своей тяжестью. Я шла медленно, кутаясь в теплый плащ, и с каждым шагом чувствовала, как внутри меня нарастает глухое, изнуряющее отчаяние. Это было не просто эхо ночного кошмара. Это был внутренний надлом — осознание того, что я больше не принадлежу сама себе. Каждое движение, каждый вдох в этих стенах казался фальшивым театром. Мой разум отчаянно цеплялся за иллюзию безопасности, за школьные будни, за образ правильной феи, но тело помнило правду. Тело помнило темноту, тяжесть его рук и ту дикую, неразрешенную страсть, которую он оборвал на самом краю, оставив меня гореть в этой липкой, невыносимой пустоте.

Я остановилась у полуразрушенной каменной беседки, обвитой сухим диким виноградом, и оглянулась. Пустая дорожка. Серый туман стелелся по жухлой траве, а вдалеке мелькали силуэты патрульных стражей. Никаких следов чужой магии снаружи. Но внутри меня всё горело так ярко, будто он всё ещё стоял за моей спиной, касаясь пальцами затылка.

Я опустилась на низкую каменную скамью — ту самую, где вчера сидела со Скаем, — и обхватила голову руками. Мысли путались, налезая одна на другую, причиняя физическую боль. Почему я не могу просто забыть его? Почему прикосновение Ская вызывает во мне глухое отторжение, а воспоминание о его жестких, безжалостных толчках заставляет замирать сердце? Я ненавидела его за то, что он сделал со мной, за то, как легко он сломал мои принципы, превратив меня в послушную игрушку своей темноты. И в то же самое время я сгорала от ненависти к самой себе за то, что прямо сейчас, сидя в холодном парке Алфеи, я отчаянно, до боли в рёбрах ждала его возвращения.

Дни в Алфее после прорыва превратились в затянувшуюся агонию. Охранные заклинания гудели по ночам так громко, что стекла в оконных рамах вибрировали от малейшего перепада магического фона, а студентки передвигались по территории исключительно группами. Для меня же этот всеобщий страх был лишь блеклым фоном к настоящей драме, разворачивающейся в моей крови. Незавершенность прошлой ночи преследовала меня повсюду. Всякий раз, закрывая глаза, я ощущала эту звенящую, неразряженную тяжесть внизу живота, этот жгучий зуд от неутоленного желания, который не могли заглушить ни ледяной душ, ни изнуряющие тренировки на полигоне.

Скай продолжал делать попытки сблизиться. Он поджидал меня у аудиторий, предлагал проводить, смотрел с той навязчивой, правильной нежностью, которая теперь выворачивала меня наизнанку. Его чистые руки казались мне чужеродными. Каждый раз, когда он пытался коснуться моего плеча, во мне поднималась волна глухого физиологического протеста. Я отступала, оправдываясь усталостью, а в мыслях отчетливо звучало эхо вчерашнего вечера и его жесткое предупреждение о том, что он никому и никогда не намерен меня делить.

И ведь он был прав. Я принадлежала ему целиком — со всеми своими светлыми крыльями, школьными дипломами, защитным пламенем и подавленной темнотой. Любая попытка начать заново с кем-то другим была обманом, хрупким карточным домиком, который рухнет от первого же дуновения его тёмной магии.

Ночь снова опускалась на Алфею тяжело и безрадостно. Я лежала в постели, глядя в темноту потолка и чувствуя, как с наступлением сумерек нить на запястье натягивается туже, отзываясь пульсирующей болью в сердце. Стены академии больше не казались защитой. Они были лишь временным укрытием перед неизбежной бурей, и я знала, что когда он вернется снова, у меня уже не останется сил сопротивляться.

Учеба превратилась для меня в сюрреалистичный спектакль. На лекциях по истории Магикса профессор монотонно вещал о древних договорах между светлыми орденами и стихийными магами, но каждое его слово тонуло в гулком шуме собственных мыслей. Я сидела на третьем ряду, бездумно водя пером по пергаменту, механически выводя защитные руны, которые под кончиком моего пальца мгновенно чернели и рассыпались пеплом от неконтролируемого жара. Стелла, сидевшая рядом, тревожно косилась на мои руки, пару раз попыталась заговорить о предстоящих выходных, но, встретив мой пустой, стеклянный взгляд, тут же замолчала, обеспокоенно закусив губу.

Они все пытались вернуть меня к жизни. Они искренне верили, что после трех месяцев изгнания и ночных кошмаров мне поможет школьная рутина, общение с подругами и безопасная забота Ская. Но никто из них не понимал простой, страшной истины: я была надломлена еще там, в залах его цитадели, когда позволила своему Огню Дракона сплестись с его тёмной магией. То, что они считали травмой, было моей новой реальностью. Я привыкла к боли, к жесткости, к этому постоянному внутреннему ожогу, который делал меня живой. Обычный мир Алфеи казался мне теперь блеклым, плоским и фальшивым, лишенным настоящего вкуса и цвета.

Когда день наконец сменился сумерками, а по коридорам академии пронеслись тяжелые звуки вечерней поверки, я не стала спускаться в трапезную. Сославшись на головную боль и сильную усталость после утреннего совета, я заперла дверь своей комнаты изнутри, погасила магические свечи и уселась на подоконник, прижавшись лбом к холодному стеклу.

За окном простирался парк Алфеи, погруженный в багровые сумерки. Патрульные лучи магических кристаллов медленно шарили по аллеям, выхватывая из темноты силуэты деревьев и подстриженные кусты. Всё выглядело тихим, почти умиротворенным, но моя кожа буквально звенела от напряжения. Нить на запястье не давала покоя — она пульсировала в такт моему учащенному дыханию, словно живое существо, требуя действия, выхода наружу, расплаты за ту недосказанность, которую он оставил между нами на краю библиотеки.

Перед глазами снова и снова проносились кадры прошлой ночи. Как он зажал мне рот ладонью. Как его жесткие пальцы раздвинули мои бедра, не оставляя выбора. Как его тяжелый, раскаленный член вошел без предупреждения, разрывая изнутри и выбивая из легких весь воздух. И то жестокое наслаждение, с которым он остановился в самый последний момент, лишив меня разрядки и заставив захлебнуться в собственном безумии.

От этих воспоминаний внизу живота снова вспыхнула тугая, болезненная волна жара. Пальцы непроизвольно сжались на подоконнике до побелевших костяшек. Я задохнулась от нахлынувшей волны стыда и одновременно дикого, всепоглощающего голода. Я ненавидела себя за эту зависимость, за то, что мое тело помнило его прикосновения лучше, чем собственное имя, но сделать с этим ничего не могла.

За стеной тихо скрипнула кровать — Стелла готовилась ко сну. Её тихие шаги и бормотание доносились сквозь тонкую перегородку, напоминая о том, что я нахожусь среди людей, в безопасности, под защитой сильнейших барьеров Магикса. Но эта безопасность казалась мне сейчас самой страшной тюрьмой. Я знала, что ни одна стена, ни одно заклинание Фарагонды не смогут остановить его, когда он решит прийти снова. И самое пугающее заключалось в том, что в глубине души я молилась об этом с каждой секундой всё сильнее.

Ночь разрасталась за окном, наполняя комнату причудливыми тенями и глухими звуками засыпающей академии. Я сидела на подоконнике, подтянув коленки к груди и кутаясь в теплый плед, но холод шел не из открытой створки, а из самой глубины истерзанной души. Каждый вдох давался с трудом, наполняя легкие горьковатым привкусом пепла и озона — тем самым фантомным ароматом, который навсегда впечатался в мою память вместе с его прикосновениями.

Сколько еще я смогу притворяться? Сколько дней смогу улыбаться подругам, кивать наставникам и позволять Скаю касаться моих рук, делая вид, что внутри меня не бушует пожар, способный уничтожить половину измерения? Ответ был очевиден: ровно до того момента, пока он не появится снова. Его игра только началась. Прорыв на северной границе, разрушенные руны, сожженный алтарь и ночной визит в библиотеку были лишь первыми предупреждениями, знаками на песке, которые оставлял хозяин, проверяя крепость ошейника.

Я закрыла глаза, позволяя темноте внутри сознания вытеснить утренние тревоги. Там, за гранью реальности, в тишине опустевших коридоров и разрушенных залов, существовала только наша с ним связь — чистая, жестокая, неумолимая, в которой не было места ни для жалости, ни для компромиссов. И с каждым новым ударом пульса в запястье я понимала: я готова сгореть дотла, лишь бы снова оказаться в его руках.

Глава 7. Разрушенные мосты

Дни в Алфее тянулись серой, удушливой чередой, в которой стёрлись границы между рассветом и закатом. После той ночи в полуразрушенном секторе библиотеки, где Валтор оставил меня гореть на самом краю пропасти, не дав ни разрядки, ни успокоения, внутри меня словно надломился какой-то важный внутренний механизм. Злость — глухая, обжигающая, липкая до тошноты — вытеснила прежний страх. Я больше не вздрагивала от каждого шороха в коридоре и не ждала его шагов в темноте с замиранием сердца. Теперь в груди клокотало яростное, требующее выхода сопротивление. Он думал, что может играть со мной, как с марионеткой: ломать мои барьеры, клеймить своим присутствием, а потом исчезать в тенях, оставляя меня захлёбываться в собственном огне?

Обида копилась сутками, превращаясь в тяжёлый, давящий ком у самого горла. Я устала быть жертвой собственной зависимости, устала просыпаться с ощущением того, что моё тело больше не принадлежит мне. Каждое утро, одеваясь и глядя в зеркало на собственное бледное лицо, я клялась себе, что в следующий раз не позволю ему сломить меня так легко. Но стоило закрыть глаза, как память отчетливо возвращала тяжесть его рук и холодную усмешку.

Между тем Валтор стал другим. Если раньше в его не предсказуемых появлениях читалась хотя бы искра дикой, разрушительной одержимости, то теперь его стратегия изменилась. Он стал ледяным, отстранённым, недосягаемым. Он больше не навещал меня в стенах школы, не оставлял своих жгучих посланий в моём сознании, погрузившись в укрепление собственной Цитадели и сбор древних артефактов. И от этого демонстративного, холодного игнорирования внутри закипала ещё большая ярость. Связь не рвалась — она тугой, раскалённой цепью натягивалась между нашими душами, причиняя глухую физическую боль, но внешне он словно вычеркнул меня из своих планов.

В школе обстановка тоже накалялась с каждым часом. На северных рубежах магический фон оставался нестабильным: защитные барьеры, восстановленные преподавателями, едва сдерживали остаточные всплески тёмной энергии. Гризельда усилила патрули, а студенткам строго-настрого запретили покидать корпуса после отбоя.

Учеба превратилась в сущий кошмар. На лекциях по стихийной магии я едва справлялась с собственным пламенем. Огонь Дракона внутри меня словно сорвался с цепей: стоило малейшей эмоции — гневу, обиде или усталости — шевельнуться в груди, как кончики моих пальцев непроизвольно вспыхивали багровым маревом, прожигая пергамент и оставляя обугленные следы на учебниках. Профессор Палладиум лишь с тревожной жалостью качал головой, но я молча отводила глаза, не в силах объяснить учителям, что мой настоящий учитель находился за сотни миль отсюда.

Стелла и Флора пытались вытащить меня из этого эмоционального кокона, но безуспешно. Любые попытки завести разговор о моих кошмарах или состоянии наталкивались на глухую стену отчуждения. Я отгораживалась короткими фразами, предпочитая оставаться наедине со своим пеплом.

Но если подруги хотя бы уважали моё молчание, то Скай не оставлял попыток пробиться сквозь броню.

Он появился во внутреннем дворе Алфеи как раз в тот момент, когда я возвращалась с полигона, уставшая и раздражённая до предела. Скай ждал меня у каменного фонтана, в парадном мундире Специалиста, с тем самым привычным, тошнотворно правильным выражением заботы на лице. За последние дни он стал невыносимо назойливым. Его беспокойство превратилось в тяжёлую, удушливую опеку, от которой у меня сводило скулы.