Дедушка Иосиф. Повесть о вере, звёздах и дороге к Иисусу Христу

— И знаешь что? Он в чём-то прав.

Я не ожидал этого.

— Как прав?

— Я не всё сделал правильно, — сказал дедушка. — Я не буду тебе рассказывать, что я святой. Я много раз перегибал. Я иногда раздавал не потому, что любил людей, а потому, что мне хотелось поскорее доказать самому себе, что я уже не тот.

Он замолчал.

— И семье было тяжело. Это правда, и я не буду её прятать.

Мне стало не по себе.

— Тогда… тогда, может, не надо было?

Дедушка поднял голову.

— Давид, я не знаю, как надо было. Я знаю только, что если бы я тогда ничего не менял, я бы сейчас сидел не здесь.

— А где?

— В доме. С сундуками. И моль бы их ела.

Он подтянул плащ.

— И я бы никогда не рассказал тебе всего этого. Потому что мне некогда было бы сидеть ночью с внуком и смотреть на звёзды.

Я лёг и стал думать.

Я думал про караван, и про кошель, и про то, как блестело у хозяина на пальце.

Странно, но теперь это уже не казалось мне таким красивым.

— Дедушка.

— М-м.

— А отец с тобой помирится?

Дедушка ответил не сразу.

— Я об этом молюсь, — сказал он.

Мы долго лежали молча.

— А завтра о чём? — спросил я.

— Завтра о том, почему я не имею права судить твоего отца, — сказал дедушка. — И почему ты не имеешь права судить меня.

Глава 14. НЕ СУДИ

В тот вечер к нам поднялся отец.

Он никогда не поднимался.

Я увидел его, когда он был уже совсем близко: он шёл быстро, как ходят люди, которые хотят поскорее сделать дело и уйти.

Кедар побежал к нему и завилял хвостом.

— Волк, — сказал отец вместо приветствия. — У северной балки. Хаим видел следы утром. Двух коз задрал у Аси.

— Слышу, — сказал дедушка.

Отец постоял.

— Загоняй к стенке. И не спи.

— Я не сплю, — сказал дедушка.

Отец посмотрел на меня.

— Ты как?

— Хорошо, — сказал я.

— Руку показывал матери?

— Показывал.

Он кивнул.

Потом наступила тишина, и она была такая тяжёлая, что я стал смотреть на огонь.

— Сядь, — сказал дедушка. — Хлеб есть.

— Мне идти надо, — сказал отец.

— Куда?

— Надо.

Он повернулся и пошёл вниз.

Уже шагах в десяти он остановился и сказал, не оборачиваясь:

— Плащ у тебя худой. Мать новый шьёт.

И ушёл.

Мы долго молчали.

Дедушка встал, взял палку и пошёл обходить стадо. Обошёл, подогнал двух отбившихся ярок к стенке, вернулся и сел.

— Ну, — сказал он. — Про сучок и бревно.

Я поднял голову.

— Дедушка, а вы почему…

— Не спеши, — сказал он. — Сначала слова, потом мы.

Он поправил плащ.

— Он сказал так: не судите, да не судимы будете.

Я сразу нахмурился.

— Дедушка, а как же тогда… Ну если человек ворует? Про него что, нельзя сказать, что он вор?

— Хороший вопрос, — сказал дедушка. — И ты не первый, кто его задаёт. Слушай внимательно, потому что тут очень легко всё вывернуть наизнанку.

Он поднял палец.

— Он не сказал: не отличайте хорошее от плохого. Он Сам всё время называл вещи своими именами, и довольно резко, ты ещё это услышишь. Он не был человеком, который со всем соглашается.

— Тогда что Он сказал?

— Есть разница, Давид, между «это плохо» и «этот человек плохой».

Я подумал.

— Не улавливаю.

— Смотри. Когда ты говоришь «воровать плохо» — ты говоришь про дело. А когда ты говоришь «Ефрем плохой» — ты уже говоришь про человека целиком. Ты как будто сел на место судьи, вызвал его, выслушал и вынес приговор.

— Ну и что?

— А то, что судья должен знать всё, — сказал дедушка. — Он должен знать, что было до. Что человек думал. Чего боялся. Что с ним делали в детстве.

Он посмотрел на меня.

— Ты про Ефрема это знаешь?

Я хотел сказать «знаю», но осёкся.

— Нет.

— И я не знаю. И никто не знает, кроме Одного.

Дедушка поворошил угли.

— А дальше Он сказал вот что: каким судом судите, таким будете судимы, и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить.

— Это как с прощением, — сказал я. — Как в молитве.

Дедушка повернулся ко мне.

— Молодец. Заметил.

Я почувствовал себя очень довольным.

— Это одно и то же, — сказал дедушка. — Ты сам себе выбираешь мерку. Если ты меряешь людей строго, ты и живёшь в мире, где всех меряют строго. В том числе тебя.

— А если мягко, то все будут наглеть.

Дедушка засмеялся.

— Ты сейчас говоришь как твой отец.

Я вздрогнул. Я не знал, обидеться или нет.

— А потом, — сказал дедушка, — Он сказал такое, что весь склон засмеялся.

Я удивился.

— Там смеялись?

— Ещё как. Давид, ты почему-то думаешь, что там все сидели с постными лицами. Нет. Он умел сказать так, что люди смеялись. И вот тут они смеялись громко.

— Что Он сказал?

Дедушка развёл руками.

— Он сказал: что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоём глазу не чувствуешь?

Я представил.

И тоже засмеялся.

— Бревно в глазу?

— Бревно, — кивнул дедушка. — Не щепка. Не палка. Балка. Такая, на которой крыша держится.

Он показал руками, какая.

— И заметь, откуда картинка.

— Откуда?

— Со стройки. Из мастерской. Он ведь вырос при плотнике, Давид. Он с детства видел, как тешут балки и как летит стружка. Он и говорил как человек, который работал руками.

Мне это почему-то очень понравилось.

— И это же правда смешно, — сказал я. — Человек с бревном в глазу подходит и говорит: погоди, у тебя там соринка, дай выну.

— Смешно, — согласился дедушка. — А потом Он назвал такого человека одним словом. И вот тут перестали смеяться.

— Каким?

— Лицемер.

Костёр тихо оседал.

— Он сказал: лицемер, вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего.

Я задумался.

— Дедушка, подожди. Значит, всё-таки можно вынимать сучок у брата?

Дедушка посмотрел на меня с удовольствием.

— Ты второй раз за вечер поймал самое главное.

— Правда?

— Правда. Слушай. Люди из этих слов делают вот что: раз я не идеальный, значит, я вообще молчу и не вмешиваюсь. Пусть каждый живёт как хочет.

— А это не так?

— Это не то, что Он сказал. Он не сказал: оставь сучок в покое. Он сказал: сначала своё бревно, потом увидишь, как вынуть.

— А зачем сначала своё?

— Затем, что глаз — вещь нежная, — сказал дедушка. — Ты когда-нибудь вынимал соринку у ягнёнка?

— Вынимал.

— Как?

Я вспомнил.

— Осторожно. Держишь голову, дуешь, потом краем платка.

— А если бы ты сам ничего не видел?

Я представил, как лезу пальцами в глаз ягнёнку вслепую, и поморщился.

— Я бы ему хуже сделал.

— Вот, — сказал дедушка. — Он не про то, чтобы отвернуться. Он про то, чтобы сначала научиться видеть.

Он замолчал.

Внизу, далеко, в стороне северной балки, кто-то из соседних пастухов стукнул палкой о камень: два раза, потом ещё два. Так у нас передают, что всё спокойно.

Дедушка послушал, кивнул сам себе и повернулся ко мне.

— А теперь про нас.

Я подобрался.

— Ты хотел спросить про отца.

— Хотел, — сказал я тихо.

— Спрашивай.

Я долго не решался.

— Дедушка, а он… — Я подбирал слова. — Он ведь неправ, да? Ну, что он на тебя злится из-за денег. Ты же ради Бога сделал. А он всё считает и считает.

Я говорил и чувствовал, что говорю правильно, и мне даже было приятно так говорить.

Дедушка слушал.

Потом сказал:

— Давид, ты сейчас вынимаешь у него сучок.

Я осёкся.

— Я просто…

— Ты просто сел на место судьи, — сказал дедушка. — Тебе одиннадцать лет, и ты уже вынес приговор своему отцу. И знаешь, самое неприятное: ты вынес его в мою пользу, поэтому мне очень хочется согласиться.

Я молчал.

— А теперь я тебе скажу про своё бревно, — сказал дедушка. — Слушай, потому что об этом я никому не рассказывал.

Он смотрел в огонь.

— Твой отец рос при мне. С шести лет я брал его в дорогу. Я учил его смотреть на товар. Я учил его торговаться. Я учил его не верить на слово и всегда пересчитывать. Я говорил ему: сын, деньги — это стены нашего дома.

Он замолчал.

— И он выучился. Хорошо выучился, лучше меня. Он у меня в четырнадцать лет уже сам сторговал партию масла.

— И что?

— А потом я переменился, — сказал дедушка. — И начал делать всё наоборот. И ни разу — ни разу, Давид, — я не сел и не объяснил ему по-человечески, что со мной случилось. Я просто раздавал. А он смотрел.

Я начал понимать, и мне стало нехорошо.

— Я двадцать лет учил своего сына считать, — сказал дедушка. — А потом обиделся на него за то, что он умеет считать.

Он поднял на меня глаза.

— Вот это и есть бревно.

Мы долго молчали.

— И что теперь? — спросил я.

— Теперь я стар, а он взрослый, и между нами двадцать лет молчания, — сказал дедушка. — И я не знаю, как это разбирают. Наверное, по одной балке за раз.

Он усмехнулся невесело.

— Ты заметил, что он сказал перед уходом?

Я вспомнил.

— Про плащ.

— Про плащ, — сказал дедушка. — Он поднялся сюда в темноте, чтобы предупредить про волка, а сказал ещё и про плащ.

— Это много?

— Это очень много, Давид.

Я лёг на бок и стал смотреть на огонь.

— Дедушка.

— М-м.

— А я как? У меня есть бревно?

Дедушка помолчал.

— Ты хочешь, чтобы я тебе сказал?

— Хочу.

— Тогда я скажу одно. Ты очень любишь быть правым.

Я хотел возразить и понял, что как раз собирался возразить.

— Это не самое страшное, — сказал дедушка. — Но это тяжёлая штука. С этим потом всю жизнь ходят.

Он подтянул угли.

— Ладно. Про волка не забудь. Спим по очереди.

— А завтра о чём?

— Завтра конец проповеди, — сказал дедушка. — Он в самом конце рассказал про двух человек, которые строили дома.

— И что?

— У одного дом устоял, а у другого рухнул. И вся разница была в том, чего не видно.

Я хотел спросить ещё, но дедушка уже встал и пошёл с палкой к северному краю стада.

Глава 15. ДОМ НА КАМНЕ

Волк не пришёл.

Всю ночь мы спали по очереди. Дедушка будил меня в середине, я сидел с палкой у огня, слушал темноту и вздрагивал от каждого шороха. Кедар лежал, положив морду на лапы, и время от времени поднимал одно ухо.

Под утро я разбудил дедушку, потому что мне показалось, что внизу мелькнула тень.

Оказалось, осёл соседа сорвался с привязи.

Дедушка не рассердился, что я поднял его зря.

— Правильно разбудил, — сказал он. — Лучше сто раз зря, чем один раз поздно.

Днём мы отсыпались по очереди, и вечером я был вялый и не такой быстрый на язык, как обычно.

— Устал? — спросил дедушка.

— Немного.

— Тогда сегодня простое. Конец проповеди.

Он подождал, пока разгорится костёр.

— Давид, ты помнишь, с чего Он начал?

Я стал вспоминать.

— Со счастья. Счастливы плачущие.

— А чем закончил, я тебе сейчас скажу. И между этими двумя концами — вся проповедь. Про щёку. Про молитву. Про сокровище. Про суд. Всё, о чём мы с тобой говорили эти дни.

Он поворошил угли.

— И вот люди слушали. Долго. Уже начало клониться к вечеру, тени вытянулись. И многие, я думаю, устали так же, как ты сейчас.

— И что?

— И тут Он сказал вещь, из-за которой всё сказанное превращается либо в жизнь, либо в ничто.

Я поднял голову.

— Он сказал: не всякий, говорящий Мне «Господи, Господи», войдёт в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного.

— Я не совсем понял.

— Сейчас поймёшь. Скажи мне: легко сказать «Господи»?

— Легко.

— А легко подставить щёку?

Я поморщился.

— Нет.

— Вот в этом всё дело. Слова ничего не стоят. Их произнести — раз плюнуть. Он сказал: можно всю жизнь говорить Мне красивые слова и не сделать ни одного.

Дедушка подобрал палку.

— А потом Он рассказал про двух строителей. И это, Давид, я запомнил на всю жизнь, потому что тут Он снова говорил про то, что знал руками.

Он начал чертить палкой по земле.

— Представь двух человек. Оба строят дом. Оба хотят одного: чтобы дом стоял и чтобы в нём было тепло и сухо. Оба, заметь, кладут одни и те же стены. Со стороны их дома не отличишь.

— В чём же разница?

— В том, чего не видно. В основании.

Он ткнул палкой в землю.

— Ты видел, как у нас строят?

— Видел. Копают.

— Копают, — кивнул дедушка. — И вот один человек ленивый или спешит. Он приходит на ровное сухое место, где мягкая земля, и говорит: здесь и поставлю. Копать не надо, земля хорошая, лопата легко идёт. Он быстро складывает дом и к осени уже живёт.

— А другой?

— А другой мучается. Он выбрал место похуже, где под тонким слоем земли — камень. Он бьёт кирками, откалывает, ровняет. Он злится, у него ломит спину, соседи над ним смеются: чего ты копаешь, вон рядом мягко. А он докапывается до скалы и на ней ставит первый камень.

Дедушка выпрямился.

— И оба дома стоят. Всё лето стоят. И осенью стоят. И со стороны первый дом даже красивее, потому что тот человек не устал на основании и успел украсить.

— А потом?

— А потом приходит зима.

Дедушка провёл палкой длинную борозду.

— Ты знаешь наши дожди, Давид. Полгода сухо, а потом за одну ночь небо прорывает. И вода идёт не как у равнинных народов, тихонько. У нас вода идёт стеной. Сухое русло, где летом играют дети, за час превращается в реку, которая тащит камни.

Я знал. Позапрошлой зимой у нас так снесло мостик у нижней дороги.

— И вот эта вода приходит к двум домам, — сказал дедушка. — Он так и сказал: пошёл дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот.

— И что?

— Дом на камне устоял. Вода била в него, ветер рвал, но он стоял, потому что был связан со скалой. А дом на песке…

Дедушка резко провёл палкой поперёк своих линий.

— Он сказал: и было падение его великое.

Я поёжился.

— Великое, — повторил дедушка. — Не «покосился». Не «дал трещину». Упал весь, сразу, целиком. Ночью, в бурю, вместе с теми, кто внутри спал.

Мы помолчали.

— Дедушка, а это про что? — спросил я. — Про настоящие дома?

— А ты как думаешь?

Я подумал.

— Про людей, наверное.

— Про людей. Он ведь прямо сказал, кто есть кто. Тот, кто слушает Мои слова и исполняет их, — тот строит на камне. А кто слушает и не исполняет — тот строит на песке.

Я нахмурился.

— Значит, тот, кто на песке, тоже слушал?

— Вот, — сказал дедушка. — Ты опять поймал. Оба слушали. Понимаешь? Разница не в том, слышал человек или нет. Оба сидели на склоне. Оба кивали. Может, оба даже плакали в нужных местах.

— Тогда в чём?

— В том, что один пошёл домой и стал жить по-другому, а другой пошёл домой и остался прежним. Вот и всё основание, Давид. Оно не в ушах. Оно в руках и ногах.

Я смотрел на бороздки, которые дедушка начертил в пыли.

— А буря — это что? — спросил я тихо.

Дедушка ответил не сразу.

— Буря у всех разная, — сказал он. — У кого-то это горе. У кого-то нищета. У кого-то война, а её, Давид, на наш век ещё хватит.

Он посмотрел в темноту.

— Но одна буря приходит ко всем без разбора.

— Какая?

— Смерть.

Слово упало в тишину, и я почему-то не испугался, а просто затих.

— Она приходит и к дому на камне, и к дому на песке, — сказал дедушка. — Одинаково. Она не спрашивает, красивый дом или нет. И вот в эту бурю становится видно, на чём человек стоял всю жизнь.

Костёр тихо горел.

— Дедушка.

— Что.

— А ты на чём стоишь?

Я сам испугался своего вопроса.

Дедушка долго молчал.

— Я тебе честно скажу, — произнёс он. — Полжизни я строил на песке и был очень доволен своим домом. Он был большой и красивый, и я украшал его каждый год.

— А потом?

— А потом я увидел Человека на берегу. И начал перекладывать основание. А это, Давид, страшнее, чем строить заново.

— Почему страшнее?

— Потому что дом уже стоит. В нём живут. И чтобы добраться до основания, надо разобрать часть того, что построил. По живому.

Он посмотрел на свои руки.

— Я до сих пор перекладываю. Я не достроил. Я умру, наверное, на середине.

Мне стало грустно от этих слов.

— Это плохо? — спросил я. — Умереть на середине?

Дедушка вдруг улыбнулся.

— Нет, — сказал он. — Потому что дом строю не только я.

Я не понял.

— А кто ещё?

— Об этом ты узнаешь позже. Пока просто запомни: тот, кто кладёт основание на этой скале, кладёт его не в одиночку.

Он подтянул плащ.

— Ну вот и вся проповедь. От счастья до дома на камне.

— А что было, когда Он закончил?

— Народ дивился, — сказал дедушка. — Так и осталось у меня в памяти это слово: дивился. Люди сидели и не расходились. Он замолчал, а тишина ещё держалась.

— Почему?

— Потому что, сказано, Он учил их как власть имеющий, а не как книжники.

— Опять это, — сказал я. — Как в тот раз. «А Я говорю вам».

Дедушка посмотрел на меня с уважением.

— Ты хорошо запоминаешь, Давид. Держи это в уме. Мы к этому ещё придём, и тогда всё сойдётся.

Я лёг.

— А завтра?

— А завтра, — сказал дедушка, — я расскажу тебе, как Он спустился с горы. Внизу Его ждала толпа. И из толпы вышел человек, к которому у нас никто не подходил ближе, чем на бросок камня.

Я приподнялся.

— Почему?

— Потому что он был прокажённый.

— И что Он сделал?

Дедушка помолчал.

— Он его коснулся.

— И всё?

— Давид, — сказал дедушка, — ты не понимаешь, что я тебе сейчас сказал. Но завтра поймёшь. А сейчас спи, потому что снова наша очередь стеречь.

Глава 16. ПРИКОСНОВЕНИЕ

— Ты вчера сказал слово, — начал я, едва мы сели. — Прокажённый.

— Сказал.

— Я знаю это слово. Но я никогда не видел.

— И слава Богу, что не видел, — сказал дедушка.

Он долго молчал, глядя в огонь, будто решал, как об этом говорить с одиннадцатилетним.

— Давид, я расскажу тебе, что это, потому что без этого ты не поймёшь, что Он сделал. Но это будет неприятно.

— Я не боюсь.

— Дело не в страхе.

Он подбросил ветку.

— Есть болезнь, от которой тело человека начинает умирать по кусочку, пока он ещё жив. Кожа идёт пятнами, потом язвами. Пальцы… — Он запнулся. — Пальцы человек может потерять и не почувствовать. Лицо меняется так, что мать не узнаёт сына.

Я сглотнул.

— И это заразно, — сказал дедушка. — Или люди так думают, я не знаю точно. Но из-за этого по нашему закону такой человек должен уйти.

— Куда уйти?

— Из селения. Совсем. Он не может жить с людьми. Не может войти в дом. Не может прийти в синагогу. Не может обнять жену и детей.

— А где же он живёт?

— Где придётся. Такие сбиваются вместе, живут в пещерах за городом, у свалок, у дороги. Кормятся тем, что бросят.

Я представил и почувствовал холод.

— И ещё одно, Давид, самое тяжёлое. Когда такой человек идёт по дороге и видит людей, он обязан кричать.

— Кричать?

— Кричать: нечист, нечист. Чтобы все успели отойти.

Я сидел молча.

Я пытался это представить — что я иду и должен сам кричать людям, чтобы они от меня шарахались, — и не мог.

— И он должен это делать до самой смерти, — сказал дедушка. — А умирают они долго.

Костёр треснул.

— Сколько лет никто не касался такого человека? — сказал дедушка тихо, будто сам себя спрашивал. — Год. Пять. Десять. Представь, Давид: десять лет к тебе никто не прикоснулся. Ни разу. Даже случайно, плечом в толпе.

Я вдруг понял, что мне сегодня утром отец потрепал волосы, а мать поправила ворот. И я даже не заметил.

— И вот, — сказал дедушка, — Он спустился с горы. Толпа шла за Ним. И на дороге стоял такой человек.

— Как он там оказался? Ему же нельзя к людям.

— Нельзя, — сказал дедушка. — Он нарушил закон, когда подошёл. Он рисковал тем, что его прогонят камнями. Но он подошёл.

— Почему?

— Потому что он услышал про Него. Понимаешь, Давид, этот человек уже всё потерял. Ему нечего было терять. И он сделал последнее, что мог.

Дедушка выпрямился.

— Он не побежал в толпу. Он упал на колени поодаль, как и положено, чтобы не подходить близко. И крикнул. Только в этот раз не «нечист».

— А что?

— Он крикнул: Господи, если хочешь, можешь меня очистить.

Я подумал над этими словами.

— Дедушка, а почему «если хочешь»? Он что, не был уверен?

— Ты услышал самое важное, — сказал дедушка. — Слушай, как он построил свои слова. Он не сомневался, что Иисус может. В этом он был уверен: можешь очистить. Он сомневался в другом. Захочет ли.

— А почему бы не захотеть?

Дедушка посмотрел на меня.

— Давид, этому человеку десять лет все объясняли, что он наказан. Что Бог отвернулся от него. Что если он такой, значит, заслужил. Он привык, что от него отворачиваются. И он привык думать, что Бог — тоже.

Я молчал.

— Он и от Бога ждал того же, что от людей, — сказал дедушка. — «Можешь, конечно. Но захочешь ли Ты возиться со мной? Со мной, от которого шарахаются?»

Костёр горел ровно.

— И вот тут, — сказал дедушка, и голос у него изменился, — Он сделал то, чего не сделал бы ни один человек в мире.

— Что?

— Прежде чем ответить, Он протянул руку.

Дедушка медленно протянул свою руку к огню, будто показывал.

— Вся толпа отшатнулась. Я знаю, потому что стоял в этой толпе и сам отшатнулся. Мы все подались назад, разом. Тело само отходит, Давид, тут не думаешь.

— А Он?

— А Он шагнул вперёд. И коснулся его.

Дедушка замолчал.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он наконец.

— Он его вылечил.

— Нет. Подожди с этим. Он ещё ничего не сказал, не вылечил. Он сначала коснулся. Он тронул его раньше, чем очистил.

Дедушка наклонился ко мне.

— По нашему закону, кто коснётся прокажённого, сам делается нечистым. Понимаешь? Грязь переходит от больного к здоровому. Так у нас всё устроено: чистое боится нечистого. Здоровый бережётся от больного. Ты не подходишь к тому, кто в язвах, потому что это перейдёт на тебя.

— И Он стал нечистым?

— По закону — да. В ту секунду, когда Его рука легла на эту кожу, Он, по всем нашим правилам, стал таким же изгоем, как тот человек.

Дедушка поднял палец.

— Но случилось наоборот.

— Как наоборот?

— Не грязь перешла на Него. А чистота перешла на того. Не Он испачкался. А тот очистился.