Дедушка Иосиф Повесть о вере, звёздах и дороге к Иисусу Христу

— Кричать?

— Кричать: нечист, нечист. Чтобы все успели отойти.

Я сидел молча.

Я пытался это представить — что я иду и должен сам кричать людям, чтобы они от меня шарахались, — и не мог.

— И он должен это делать до самой смерти, — сказал дедушка. — А умирают они долго.

Костёр треснул.

— Сколько лет никто не касался такого человека? — сказал дедушка тихо, будто сам себя спрашивал. — Год. Пять. Десять. Представь, Давид: десять лет к тебе никто не прикоснулся. Ни разу. Даже случайно, плечом в толпе.

Я вдруг понял, что мне сегодня утром отец потрепал волосы, а мать поправила ворот. И я даже не заметил.

— И вот, — сказал дедушка, — Он спустился с горы. Толпа шла за Ним. И на дороге стоял такой человек.

— Как он там оказался? Ему же нельзя к людям.

— Нельзя, — сказал дедушка. — Он нарушил закон, когда подошёл. Он рисковал тем, что его прогонят камнями. Но он подошёл.

— Почему?

— Потому что он услышал про Него. Понимаешь, Давид, этот человек уже всё потерял. Ему нечего было терять. И он сделал последнее, что мог.

Дедушка выпрямился.

— Он не побежал в толпу. Он упал на колени поодаль, как и положено, чтобы не подходить близко. И крикнул. Только в этот раз не «нечист».

— А что?

— Он крикнул: Господи, если хочешь, можешь меня очистить.

Я подумал над этими словами.

— Дедушка, а почему «если хочешь»? Он что, не был уверен?

— Ты услышал самое важное, — сказал дедушка. — Слушай, как он построил свои слова. Он не сомневался, что Иисус может. В этом он был уверен: можешь очистить. Он сомневался в другом. Захочет ли.

— А почему бы не захотеть?

Дедушка посмотрел на меня.

— Давид, этому человеку десять лет все объясняли, что он наказан. Что Бог отвернулся от него. Что если он такой, значит, заслужил. Он привык, что от него отворачиваются. И он привык думать, что Бог — тоже.

Я молчал.

— Он и от Бога ждал того же, что от людей, — сказал дедушка. — «Можешь, конечно. Но захочешь ли Ты возиться со мной? Со мной, от которого шарахаются?»

Костёр горел ровно.

— И вот тут, — сказал дедушка, и голос у него изменился, — Он сделал то, чего не сделал бы ни один человек в мире.

— Что?

— Прежде чем ответить, Он протянул руку.

Дедушка медленно протянул свою руку к огню, будто показывал.

— Вся толпа отшатнулась. Я знаю, потому что стоял в этой толпе и сам отшатнулся. Мы все подались назад, разом. Тело само отходит, Давид, тут не думаешь.

— А Он?

— А Он шагнул вперёд. И коснулся его.

Дедушка замолчал.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он наконец.

— Он его вылечил.

— Нет. Подожди с этим. Он ещё ничего не сказал, не вылечил. Он сначала коснулся. Он тронул его раньше, чем очистил.

Дедушка наклонился ко мне.

— По нашему закону, кто коснётся прокажённого, сам делается нечистым. Понимаешь? Грязь переходит от больного к здоровому. Так у нас всё устроено: чистое боится нечистого. Здоровый бережётся от больного. Ты не подходишь к тому, кто в язвах, потому что это перейдёт на тебя.

— И Он стал нечистым?

— По закону — да. В ту секунду, когда Его рука легла на эту кожу, Он, по всем нашим правилам, стал таким же изгоем, как тот человек.

Дедушка поднял палец.

— Но случилось наоборот.

— Как наоборот?

— Не грязь перешла на Него. А чистота перешла на того. Не Он испачкался. А тот очистился.

Я сидел и старался это вместить.

— Всю жизнь, Давид, нас учат беречься. Не касайся, не то запачкаешься. И это правда работает: если ты сунешь чистую руку в грязь, чистой останется грязь, а не рука. Так всегда.

— А тут?

— А тут пришёл Тот, в Ком было столько чистоты, что она пошла в обратную сторону.

Дедушка откинулся назад.

— И только потом Он сказал слова. Он сказал: хочу, очистись.

— Хочу, — повторил я.

— Хочу. Первое слово. Понимаешь? Человек спросил: захочешь ли? И первое, что он услышал в ответ, было — хочу.

Я почувствовал, что у меня защипало в глазах, и мне стало стыдно, и я стал смотреть в огонь, чтобы дедушка не заметил.

Дедушка заметил, но ничего не сказал.

— И болезнь ушла, — добавил он тихо. — Сразу. Кожа стала как у ребёнка.

Мы долго молчали.

— Дедушка, — сказал я наконец. — А зачем Он коснулся? Он же мог просто сказать «хочу, очистись» и всё. Издалека. И тот бы всё равно вылечился.

Дедушка посмотрел на меня долго.

— Ты задал вопрос, над которым я думал тридцать лет, — сказал он.

— И что ты надумал?

— Слушай. Этот человек был болен телом. Иисус мог вылечить тело словом, не сходя с места. Но у этого человека была ещё одна болезнь. Ты её не увидишь глазами.

— Какая?

— Он десять лет был один. Его никто не касался. И вот если бы Иисус вылечил его словом издалека — тело бы выздоровело, а та, вторая рана, осталась бы.

Я начал понимать.

— То есть Он вылечил и то, что не видно?

— Он вернул ему не только кожу, — сказал дедушка. — Он вернул ему то, что человек теряет вместе с прикосновением. Он первый за десять лет сказал ему без слов: ты не грязь. К тебе можно подойти. Тебя можно тронуть.

Дедушка помолчал.

— Слово вылечило бы больного. А рука вылечила изгнанника.

Я смотрел на огонь и думал про человека, к которому десять лет никто не подходил.

— Дедушка.

— М-м.

— Мне отец сегодня потрепал волосы. Утром. Я даже не заметил.

Дедушка повернулся ко мне.

— А сейчас заметил.

— Сейчас заметил.

Он кивнул медленно.

— Вот. Значит, история дошла.

Я лёг и натянул плащ.

Мне было о чём подумать, но я так устал за две ночи с волком, что глаза закрывались сами.

— А завтра? — спросил я уже в полусне.

— А завтра будет буря, — сказал дедушка.

Я приоткрыл глаз.

— Настоящая?

— Настоящая. На озере. Они плыли ночью, и вода едва не потопила лодку. А Он спал.

— Спал в бурю?

— Спал. И вот тогда ученики впервые по-настоящему испугались. Не воды.

— А чего?

Дедушка укрыл меня краем своего плаща.

— Его.

И больше в тот вечер он ничего не сказал.

Глава 17. БУРЯ

Днём небо было странное.

С утра жара, а к полудню с запада поползла муть. Не тучи, а как будто кто-то развёл в небе молоко. Овцы беспокоились. Кедар не находил себе места и всё время смотрел в сторону холмов.

— Будет ветер, — сказал дедушка. — Загоним пораньше.

Мы спустили стадо к самой стенке, и я стал собирать ветки на ночь, побольше обычного, потому что в ветер огонь ест дрова быстро.

К вечеру задуло по-настоящему. Огонь ложился набок и рвался. Дым метался. Разговаривать приходилось громче.

— В такую погоду ты мне про бурю и расскажешь, — сказал я. — Заодно.

Дедушка усмехнулся.

— Заодно.

Он придвинулся ближе к стенке, где ветер был потише.

— Ты помнишь, я говорил, что среди тех, кого Он позвал, были рыбаки. Симон, Андрей, братья Зеведеевы.

— Помню. Они бросили сети.

— Так вот, эти люди выросли на воде. Они знали то озеро, как ты знаешь эти холмы. Они умели читать небо. Они знали, откуда придёт ветер и когда надо возвращаться.

— И что?

— А то, что в ту ночь испугались даже они.

Дедушка подтянул плащ.

— Был вечер. Он устал. Ты не думай, Давид, что Он не уставал. Целый день Его окружали люди. Кто болен, кто со своей бедой, кто просто поглазеть. К вечеру Он сказал ученикам: переправимся на ту сторону.

— Зачем?

— Чтобы побыть в тишине. На том берегу было пусто, ни городов, ни толп. Они сели в лодку и отплыли.

— А Он?

— А Он лёг на корме и уснул.

Дедушка показал рукой в темноту, будто там была лодка.

— Понимаешь, Он так устал, что уснул сразу, ещё пока было спокойно. Ему подложили что-то под голову, и Он спал.

— А потом?

— А потом пришла буря.

Ветер как раз рванул сильнее, и искры полетели в сторону. Я невольно проследил за ними глазами.

— То озеро, Давид, лежит низко. Ниже всех вод, какие есть. А вокруг него горы. И когда ветер срывается с этих гор вниз, он бьёт по воде так, что она встаёт стеной. И приходит это внезапно. Только что было тихо — и вот уже вода в лодке.

— И они не успели вернуться?

— Не успели. Они были на середине. Кругом чернота, вода, ветер. Волны стали перекатываться через борт. Лодку заливало. Эти люди, которые всю жизнь на воде, вычерпывали изо всех сил и понимали, что не справляются.

Я представил себе чёрную воду и лодку в ней, и мне стало не по себе, хотя я сидел у огня на твёрдой земле.

— А Он?

— А Он спал.

Я не поверил.

— Спал? В такое?

— Спал, — сказал дедушка. — На корме, на том же месте. Вода уже в лодке, люди кричат, а Он спит.

— Как можно спать в бурю?

Дедушка посмотрел на меня.

— Запомни свой вопрос. Мы к нему вернёмся.

Он поправил огонь палкой.

— И вот они не выдержали. Они бросили черпать и кинулись к Нему. И разбудили. И знаешь, что они закричали?

— Что?

— Учитель! Неужели Тебе нужды нет, что мы погибаем?

Я замолчал.

Что-то в этих словах было такое, что я сразу узнал, хотя не смог бы объяснить.

— Они не просто звали на помощь, — сказал дедушка. — Слышишь, в чём они Его упрекнули? Тебе нужды нет. Тебе всё равно. Мы тут тонем, а Ты спишь.

— Они на Него разозлились?

— Со страху — да. Так бывает, Давид. Когда человеку очень страшно и рядом кто-то спокоен, страх иногда оборачивается злостью. Им казалось, что Ему всё равно.

Ветер загудел в камнях стенки. Одна овца заблеяла, и Кедар поднялся, обошёл стадо и снова лёг.

— И что Он сделал? — спросил я.

Дедушка помолчал, готовя ответ.

— Он встал.

— И?

— И сначала — заметь это, Давид, — Он не стал ничего объяснять. Он не сказал: подождите, сейчас разберёмся. Он повернулся к воде.

Дедушка поднял руку.

— И сказал ветру и волнам два слова. Умолкни. Перестань.

— И что?

— И настала великая тишина.

Ветер за спиной у нас как раз на секунду опал, будто нарочно, а потом задул снова. У меня по коже пробежали мурашки.

— Сразу? — спросил я шёпотом.

— Сразу. Ты не понимаешь, что это, потому что не видел бури на воде. Когда ветер стихает, вода ещё долго ходит. Волны не могут остановиться враз, они по своей воле ещё качаются, качаются, потом успокаиваются. А тут — сразу. Ветра нет, и вода стоит гладкая, как масло. В один миг.

Я сидел молча.

— И вот тут, — сказал дедушка, — случилось то, ради чего я тебе всё это рассказываю. Ты думаешь, они обрадовались?

— Ну… да. Они же спаслись.

— Нет, Давид. Они испугались ещё сильнее.

Я поднял голову.

— Сильнее, чем в бурю?

— Гораздо сильнее. В буре они боялись воды. А теперь они посмотрели на Него — и стало страшно от Него.

— Почему?

Дедушка подался вперёд.

— Подумай. Кто может приказывать буре?

Я подумал.

— Никто.

— Никто, — повторил дедушка. — Человек может спрятаться от бури. Может её переждать. Может утонуть в ней. Но приказать ей — нет. Это не во власти человека. Это вообще ничьё дело, Давид. Море и ветер у нас никого не слушаются.

Он посмотрел на меня.

— И вот они сидят в мокрой лодке, вокруг мёртвая тишина, и до них медленно доходит. Они переспрашивали друг друга. Так и сказано: кто же это, что и ветер и море повинуются Ему?

— Кто же это, — повторил я.

— Вот. Это главный вопрос всей книги, Давид. Я тебе его буду задавать ещё много раз, разными словами. Ученики задали его в ту ночь первыми.

Костёр трещал и рвался на ветру.

— Дедушка, — сказал я. — А почему Он спал? Ты сказал, что мы вернёмся.

— Вернулись, — кивнул дедушка. — Думай сам. Почему человек спит?

— Когда устал.

— А ещё?

Я задумался.

— Когда… спокоен. Когда не боится.

— Вот, — сказал дедушка. — Ты не уснёшь там, где тебе страшно. Сон — это доверие. Ты засыпаешь, только если считаешь, что вокруг безопасно.

Он показал на воду в темноте, которой не было видно, но которую я теперь ясно себе представлял.

— Он спал в буре, потому что для Него это не была буря. Ты понимаешь? Мы видим стену воды и кричим «погибаем». А Он видел то же самое и спал. Значит, Он знал про эту воду что-то, чего не знали рыбаки, которые прожили на ней всю жизнь.

Я долго молчал.

— Дедушка, а Он их потом ругал?

— Не ругал. Спросил. Он спросил: что вы так боязливы? Как у вас нет веры?

— Это упрёк?

— Это вопрос, — сказал дедушка. — Разные вещи. Он не сказал: как вы посмели меня разбудить. Он спросил: почему вы решили, что тонете, если Я в лодке?

Я обдумывал это.

— Дедушка, но ведь они правда тонули. Вода была в лодке. Это же не выдумка.

— Не выдумка, — сказал дедушка. — И вот это, Давид, очень важно, и я хочу, чтобы ты это унёс с собой. Буря была настоящая. Он её не отменил заранее. Он позволил ей быть. Лодку правда заливало. Им правда было страшно, по-настоящему, не понарошку.

— Тогда в чём вера?

— Вера не в том, чтобы не было бури, — сказал дедушка. — Вера в том, Кто с тобой в лодке.

Ветер снова загудел, и я плотнее закутался в плащ.

— Смотри, — сказал дедушка. — У нас сейчас тоже ветер. И тебе немного не по себе, я вижу.

— Немного, — признался я.

— А теперь скажи: тебе так же страшно, как было бы одному?

Я подумал.

Ветер был тот же. Темнота та же. Волк, может быть, всё ещё бродил где-то у северной балки.

— Нет, — сказал я. — С тобой не так страшно.

— А что изменилось? Ветер тот же.

— Ты рядом.

Дедушка кивнул медленно.

— Вот и весь урок, — сказал он. — Ничего умнее я тебе не скажу.

Мы посидели молча, слушая, как ветер треплет огонь.

— Дедушка.

— М-м.

— А тебе бывает страшно?

Дедушка ответил не сразу.

— Часто, — сказал он. — Я старый, Давид. У старого человека много поводов бояться. Я боюсь за твоего отца. Боюсь за тебя. Боюсь того, что идёт на наш народ, а идёт беда, я это чувствую.

Он смотрел в огонь.

— И вот в такие ночи я вспоминаю ту лодку. И говорю себе: Он спал. Значит, можно.

— Что можно?

— Уснуть, — сказал дедушка. — Даже в бурю. Если знаешь, Кто в лодке.

Он подтянул плащ на плечи.

— Давай спать по очереди. Я первый посижу. Ты ложись.

Я лёг спиной к стенке, лицом к огню.

Ветер гудел, но дедушка сидел рядом с палкой, и Кедар лежал у самых моих ног, и я, сам не заметив как, уснул под этот вой — крепко, без снов, как спят только в детстве рядом с тем, кто не спит за тебя.

А наутро ветер стих, и небо было вымыто до синевы, как будто ночью кто-то сказал ему: умолкни.

Глава 18. ПОЧЕМУ ОН ЕСТ С ГРЕШНИКАМИ?

Мытаря я увидел в тот же день.

Мы гнали десяток овец на продажу к нижней дороге, где стоит будка сборщика. За столиком сидел человек, которого у нас звали Закхеем — не тем, знаменитым, а нашим, местным, я потом узнал, что имя это у мытарей частое.

Он взял с отца больше, чем отец рассчитывал.

Отец не спорил. С мытарем не спорят. За его спиной, в тени, сидел скучающий солдат.

Отец отсчитал монеты, забрал бумагу и пошёл прочь, и лицо у него было такое, что я не решился ничего спросить.

Вечером я рассказал дедушке.

— Дедушка, а почему их все ненавидят? Мытарей.

— Садись, — сказал дедушка. — Как раз про это.

Он подождал, пока я устроюсь.

— Скажи сначала сам: за что их не любят?

— Они забирают деньги.

— Сборщик податей есть у всех народов, Давид. Деньги забирают везде. У нас их ненавидят особенно. Подумай почему.

Я стал думать.

— Потому что для римлян?

— Вот. Мытарь — это наш, еврей. Свой. Он собирает деньги со своих же, чтобы отдать их римлянам. Тем самым, которые нас держат. Понимаешь? Он работает на тех, кто нас топчет. Против своих.

— Предатель, — сказал я.

— Так его и называют. И это ещё не всё. Он берёт больше, чем положено. Рим требует с него столько-то, а сколько он сдерёт сверху — его дело. Всё, что сверх, он кладёт себе. И ты ему ничего не докажешь, потому что за его спиной сидит солдат.

Я вспомнил солдата в тени.

— Значит, он ещё и вор.

— Предатель и вор, — сказал дедушка. — А теперь слушай, что было.

Он поворошил угли.

— Когда Иисус ходил по Капернауму, там сидел такой человек. У будки, за столом. Собирал пошлину с тех, кто вёз товар через город. Звали его Левий. Потом он стал зваться Матфеем.

— И что?

— Иисус проходил мимо. Толпа шла за Ним, как всегда. И вот все прошли мимо этого стола, как проходят мимо кучи навоза, — не глядя, чуть отвернувшись. А Он остановился.

— Возле мытаря?

— Возле мытаря. Посмотрел на него. И сказал два слова. Те же самые, что рыбакам. Следуй за Мной.

Я даже сел.

— За мытарем?!

— За мытарем.

— Но он же… Дедушка, рыбаки — ладно. Они честные, они работают. А этот — вор и предатель. Как можно такого звать?

— Вот, — сказал дедушка. — Ты сейчас сказал ровно то, что сказал весь город. Слово в слово.

Он посмотрел на меня.

— И вот что было дальше. Левий встал из-за стола и пошёл. Бросил всё. А ты понимаешь, что он бросил? Рыбак, если что, может вернуться к сетям. А мытарь, который бросил место, назад его не получит. На это место сразу сядет другой. Он сжёг за собой всё.

— И куда он пошёл?

— Домой. И позвал Иисуса к себе есть. И вот тут началось самое интересное.

Дедушка подложил ветку.

— У мытаря дом богатый. И друзья у мытаря — такие же, как он. Другие мытари. Люди, с которыми порядочный человек за один стол не сядет. И вот они все собрались. Полон дом того, кого в городе презирают. И Иисус сел с ними есть.

— Прямо ел с ними?

— Прямо ел. За одним столом. Из общих блюд.

Я нахмурился. Я пытался понять, почему дедушка говорит об этом так, будто это важнее исцелений.

— Дедушка, ну поел и поел. Что тут такого?

Дедушка посмотрел на меня внимательно.

— Давид, у нас с кем человек ест — с тем он свой. Ты понимаешь это не хуже меня. Мы не садимся за стол с кем попало. Разделить хлеб — это не просто поесть. Это сказать: ты мне свой, я тебя принимаю.

Он поднял палец.

— Поэтому когда Он сел есть с мытарями, Он этим как бы объявил на весь город: эти люди — Мои.

— И что город?

— А город возмутился. И правильно, с их точки зрения, возмутился. Пришли люди учёные, знающие закон, строгие, — фарисеи, ты ещё услышишь это слово не раз. И они не посмели спросить Его самого. Они подошли к ученикам и спросили с укором: почему Учитель ваш ест с мытарями и грешниками?

— Хороший вопрос, — сказал я. — Я бы тоже спросил.

— Ты и спросил. Заглавием этого вечера.

Я усмехнулся.

— И что Он ответил?

Дедушка помолчал, будто смакуя.

— Он услышал вопрос и ответил Сам. И ответил так, что крыть было нечем. Он сказал: не здоровые имеют нужду во враче, но больные.

Я подумал.

— Врач, — повторил я.

— Врач, — кивнул дедушка. — Смотри, как просто. Кого лечит врач? Больных. Если врач ходит к больным, ты же не скажешь: фу, он общается с больными, какой плохой врач. Наоборот. Он для того и врач.

— То есть Он сказал, что мытари — больные?

— Он сказал вот что: если Я пришёл лечить, странно требовать, чтобы Я сидел только со здоровыми. К здоровым Меня и звать незачем.

Я обдумывал это.

— И ещё Он добавил, — сказал дедушка. — Я пришёл призвать не праведников, но грешников.

Тут я запутался.

— Подожди. А праведники Ему не нужны?

— Хороший вопрос, — сказал дедушка. — Очень хороший. Слушай внимательно, тут легко ошибиться.

Он подобрал палку.

— Кого Он называет праведниками в этих словах? Тех, кто на самом деле хорош? Нет. Тех, кто сам себя считает хорошим. Кто уверен, что он здоров.

— А это разве плохо?

— А вспомни. Что я тебе говорил про руки, полные добра?

Я вспомнил разговор про нищих духом.

— Что в полные руки нельзя ничего положить.

— Вот. Человек, который уверен, что он здоров, к врачу не пойдёт. Зачем? Он же здоров. И вылечить его нельзя — не потому, что врач не может, а потому, что он не придёт.

Я начал понимать.

— То есть дело не в том, что праведники Ему не нужны. А в том, что они сами не идут.

Дедушка посмотрел на меня с гордостью.

— Давид, ты растёшь на глазах.

Мне стало тепло от этих слов.

— Те фарисеи, — сказал дедушка, — были не плохие люди. Пойми это, я тебя прошу. Их потом стали изображать злодеями, а это неправда. Они были самые старательные из всех. Они постились. Они молились. Они отдавали десятую часть всего, до последнего пучка укропа. Они очень старались быть хорошими.

— Тогда что с ними не так?

— То, что они на этом успокоились, — сказал дедушка. — Они смотрели на мытаря и думали: слава Богу, что я не такой. И в эту секунду дверь закрывалась.

— Какая дверь?

— Та, в которую входит врач. Понимаешь, к больному, который знает, что болен, врач войдёт. А к тому, кто заперся и кричит «я здоров», не войдёт никто.

Костёр горел ровно. Я долго молчал.

— Дедушка.

— М-м.

— А ты кто? Больной или праведник?

Дедушка ответил сразу, без раздумья:

— Я был праведником. Долго. И это было хуже всего, что со мной было.

— Почему хуже?

— Потому что праведнику не нужен Бог, — сказал дедушка. — Он и так доволен. Я двадцать лет ходил в синагогу и был уверен, что у меня всё в порядке с Богом. Мы с Ним, так сказать, в расчёте. Я делаю, что положено, Он мне не мешает.

Он усмехнулся.

— А потом Он посмотрел на меня на том берегу. И знаешь, что стало самым страшным?

— Что?

— Я вдруг понял, что я не в расчёте. Что я не здоров. Что под всем моим порядком — куча всего, что я прятал даже от себя. Помнишь, я говорил: меня увидели целиком.

— Помню.

— Вот тогда я перестал быть праведником и стал больным. И это, Давид, был лучший день. Потому что только больного можно вылечить.

Я смотрел в огонь и думал про отца. Про то, как он отсчитывал монеты мытарю, и какое у него было лицо.

— Дедушка.

— Что.

— А мытарь этот, наш, у дороги. Его тоже можно… ну… позвать?

Дедушка повернулся ко мне.

— Ты первый раз за все вечера спросил не про Него, а про живого человека рядом с тобой.

Я смутился.

— Я просто подумал.

— Хорошо подумал, — сказал дедушка. — Отвечу так. Матфей, который встал из-за стола, — он потом стал одним из двенадцати. Самых близких. Вор и предатель стал одним из тех, кому Он доверял больше всего.

— Правда?

— Правда. Так что наш Закхей у дороги — кто знает. Я бы на твоём месте не торопился ставить на нём крест.

Я подумал, что завтра, когда буду гнать овец мимо будки, посмотрю на него по-другому. И сам удивился этой мысли.

— А завтра о чём? — спросил я.

Дедушка помолчал.

— Завтра о девочке, — сказал он. — Которая умерла. И которую Он взял за руку.

Я вздрогнул.

— Умерла совсем?

— Совсем, Давид. Дом уже полон был плакальщиц. А Он вошёл и сказал, что она спит.

— А она?..

— Завтра, — сказал дедушка и укрыл огонь на ночь.

Глава 19. ДЕВОЧКА, КОТОРАЯ СНОВА ОТКРЫЛА ГЛАЗА

Весь день я думал о том, что дедушка сказал вечером.

Умерла совсем.

Я гонял овец и возвращался к этим словам, как язык возвращается к больному зубу. У нас в селении умирали дети. Я знал это. Я помнил маленький свёрток у Мариам с нижней дороги. Смерть ребёнка была для меня не сказкой, а тем, что бывает по-настоящему, и от чего взрослые становятся серыми.

Поэтому вечером я не торопил дедушку.

Я даже немного боялся этого рассказа.

— Ты сегодня тихий, — сказал дедушка.

— Ты вчера сказал про девочку.

— Сказал.

Он сел, устроил ногу и долго смотрел в огонь.

— Я расскажу тебе про два чуда сразу, — сказал он. — Потому что они случились в один день и переплелись друг с другом. Так и было. Он шёл делать одно, а по дороге сделал другое.

— Как это?

— Слушай.

Он подбросил ветку.

— К Нему пришёл человек. Не мытарь, не рыбак. Важный человек. Его звали Иаир, и он был начальником синагоги.

— Это много?

— Это очень много. Это первый человек в городе по части веры. Тот, кто распоряжается в синагоге, кого все уважают, кто сидит на почётном месте. Такой человек не станет бегать за бродячим проповедником.

— А он побежал?

— Он не просто побежал. Он упал Ему в ноги. При всех. Начальник синагоги, на глазах у всего города, упал в пыль перед Иисусом.

— Почему?

Дедушка помолчал.

— Потому что у него умирала дочь. Единственная. Двенадцати лет.

Я притих.

— И знаешь, Давид, вот тут я понял одну вещь про горе. Оно никого не спрашивает, кто ты. Этот человек был важный, уважаемый, у него было положение, которое надо беречь. И всё это перестало для него существовать, когда девочка стала умирать. Он бы в пыли ползал перед кем угодно, лишь бы помогло.