Лавка в Зарядье

Я расправил плечи. Под ребрами кольнуло, правая рука в обгорелом шарфе заныла в локте. Я сжал зубы и заговорил. Вчера при Хвоще голос срывался на фальцет, а теперь вышел сухим и ровным.

— Сорок дней — срок невозможный, Онуфрий, — сказал я, глядя ему в переносицу. — Лавка разгромлена, витрины нет, товар сгорел весь. Долг я закрою, но в рассрочку. Треть — через три недели, ещё сорок рублей на каждую сотню — к концу второго месяца, остаток — после осенних торгов. Так лавка встанет на ноги, а ты получишь всю сумму без убытка.

Стельбицкий даже не шелохнулся, только чуть прищурил один глаз.

— Дед твой тоже говорил про осенние торги, — сказал он. — Года три говорил.

— Я не дед.

— Оно и видно. — Он повёл набалдашником по лавке: черные половицы, дыра на месте витрины, обломки. — Товару у тебя на два рубля, а разговору на две сотни.

Меня повело. В прошлой жизни человек с такой тростью сидел бы в приёмной и ждал, пока секретарь вынесет ему чай.

— Ты говоришь со мной как с мальчишкой на посылках, Онуфрий, — сказал я. — А по бумагам хозяин лавки я, и платить тебе буду я. Значит, и условия тебе обсуждать со мной.

— Плати, — сказал он. — Условия у меня одни.

За стеной у Кутафьина уронили что-то железное, и женский голос помянул чёрта.

Он вытащил из рукава плоский деревянный пенал, достал оттуда тонкий листок копии и костяное перо с уже набранными чернилами.

— Распишись на копии, Алексей, — сказал он тем же сухим голосом, будто и не слышал ничего про рассрочку. — Сорок дней. Срок пошел.

Левую руку я вытянул к перу, и пальцы затряслись — тощие, в порезах от стекла, черные от сажи.

Прижав ладонь к обугленной доске прилавка, я попытался вести ровно, но перо процарапало бумагу. Вышла черная ломаная черта с брызгами по краям.

Стельбицкий забрал листок, поглядел на подпись, потом на мои пальцы. Усмехнулся уголком рта, сложил листок вчетверо, убрал за пазуху и пошел к выходу.

Трость стукнула по половице. Он вышел не оглядываясь, и сапоги застучали по булыжникам. В проёме я успел увидеть, как он свернул вниз, к меняльному двору, хотя лавка его была на Ильинке.

Я остался стоять у прилавка, и левая рука все еще дрожала.

Отступая от расколотого дубового бруса, я цеплял сапогами осколки витрины, и ноги совсем не держали. Возле стойки валялся ящик — боковина у него выгорела, но донышко уцелело. Я сел на него осторожно, чтобы не тревожить левые рёбра. Каждое движение отзывалось болью в боку, а сломанная правая рука висела плетью и оттягивала суконный рукав.

На коленях лежал листок из шкатулки — дедовская заемная бумага со столбцами цифр и сургучным оттиском. Под чертой стоял итог, и он сходился с тем, что назвал меняла.

Цифры я перечитал дважды. Так, значит, потребуется рефинансирование. Короткий кредит под залог лавочного места, перекрыть долг Стельбицкому, а дальше перевыпустить вексель под меньший процент... Стоп. Да какой кредит, какой залог?

У меня не было счёта в банке. Ни юрлица, ни выписки из реестра, ни даже паспорта с пропиской. Для любого чиновника или менялы я был пацан без гроша с пепелища. Ни проверенных номеров в телефоне, ни связей в министерстве, ни Вадима, который перехватил бы пару миллионов до пятницы.

Рука сама пошла к бедру — туда, где последние пятнадцать лет лежал телефон. Позвонить. Набрать Толика, отдать команду, проверить курс юаня...

Пальцы ткнулись в драное сукно кафтана, но кармана там не было — только прожжённая дыра и липкая сажа.

Я замер и сжал кулак. В голове снова вспыхнул белый свет — как тогда, за секунду до удара.

Мне сорок один год, два высших образования, двадцать лет в торговле и трое конкурентов, которых я сжевал, а я сижу на обгорелой доске в чужом городе, в чужом костлявом теле, и мне не на что купить хлеба.

Сердце пошло вразнос, в глазах поплыли тёмные круги. Я прижал ладонь к груди.

«Хватит, — приказал я себе. — Сдохнешь прямо здесь. Хватит».

Опёршись о стену — от брёвен несло гарью и старой олифой, — я заставил себя подняться. Ноги дрожали, но удержали.

У порога, возле выбитой двери, стояло ведро. Вода в нём была мутная, поверху плавали чёрные хлопья сажи и щепа, на дне отстоялась серая грязь.

Я нагнулся — в боку резануло, — зачерпнул горстью воду и плеснул в лицо. Сажа потекла по подбородку. Я умылся ещё раз, протёр веки и скулы.

В расщепе дверного косяка застрял осколок зеркала — мутный, с тёмными пятнами по краям.

Из осколка смотрел мокрый бледный заморыш с ввалившимися щеками и тёмными испуганными глазами. Ни седины на висках, ни тяжёлых щёк — только узкие плечи под обгоревшим кафтаном.

Я вытер губы рукавом и громко сказал в пустую лавку:

— Геронтий Ремовской.

Голос сорвался. Я подождал, пока по улице прогрохочет телега, набрал воздуха и сказал снова:

— Алексей Ремовской.

И в третий раз — раздельно, по слову:

— Я — Алексей Ремовской.

Павел Шумихин остался в смятой кабине «Ми-8» на алтайском гольце. А тут — семнадцатилетний сирота, лавка в Зарядье, вексель на дедово имя и два дня до прихода стражи.

Дрожь в пальцах утихла. Я потянул суконный пояс, пытаясь затянуть его на дедовом кафтане. Сукно было жёсткое, кафтан висел на мне мешком. Правая рука не слушалась: в локте дёргало при каждом движении, и я взялся за пояс одной левой, прижал конец ремня подбородком и с третьей попытки продел медный язычок в разношенную дырку. В боку под рёбрами дёрнуло так, что я согнулся и стал хватать ртом воздух, пока не переболело.

В кармане кафтана звякнула мелочь — два рубля сорок копеек, всё, что осталось от кассы.

Переступив через отвалившийся кусок косяка, я вышел на улицу Зарядья.

После полутьмы солнце резало глаза. Стоял обычный торговый гвалт, воняло конской мочой, прелой соломой и кислыми щами из харчевного ряда. Проехала телега под мокрой рогожей, окованное колесо ухнуло в выбоину, и грязная бурая вода брызнула мне на сапог. Я отшатнулся, задев плечом прохожего в сером армяке, тот буркнул что-то про «зеваку горелого» и пошел дальше. Из лавки напротив выскочил мальчишка в фартуке, заорал про свежую сельдь, но осекся, глянув на мой паленый кафтан и вымазанное сажей лицо, и отвернулся.

Я шёл вдоль деревянного настила, прижимая правую руку к животу. От запахов еды сводило пустой желудок: с утра в рот не попало ни крошки.

У лотка с пирогами, где на деревянном подносе дымились тощие ржаные кулебяки, толпился народ, и под ногами крутилась собака с рваным ухом. Я приостановился, нащупав в кармане медяшку: три копейки за пирог.

Пока я высматривал, какой пирог побольше да не подгорел с боку, баба в синем полинялом платке, подперев бока локтями, зычно перебивала торговку:

—...да говорю тебе, опять припозднились! Фрол-то Бахметьев со своими в Стигму ушел еще до Благовещения, и до сих пор ни слуху ни духу! Три дня уже лишних промышляют!

— Ну и что, что три дня? — огрызнулась торговка, с размаху заворачивая горячий пирог в промасленную тряпицу для какого-то деда. — Мало ли, застряли где на Хованской Прорве! Эка невидаль.

— А то невидаль, что сырье у мелких лавочников опять подскочит! — баба в платке сплюнула себе под ноги. — Муж вчера от нагульного ряда пришел, орет — мелкую искру уже по три рубля за золотник просят! Чем за квартиру платить будем, если Бахметьев опять поставку задержит? Артель у него, вишь ты, вольная, патента боярского не имеет, вот и крутит ценники как хочет!

— Так ты у боярских купи, — заржал стоявший рядом водовоз с пустым ведром. — Они тебе с патентом по пять рублей отвалят!

Баба махнула на него рукой и пошла дальше, ругаясь сама с собой. Собака с рваным ухом сунулась под лоток за упавшим куском теста, торговка пнула её валенком, и та, отбежав на три шага, снова села.

Рука с медяшкой замерла в кармане: Фрол Бахметьев, вольная артель, Хованская Прорва. Фрол Бахметьев, вольная артель, Хованская Прорва. Если артель задерживается в Стигме, сырье дорожает, а мелкие лавки в Зарядье начинают скидывать остатки или искать посредника подешевле. Что в Москве двадцать первого века, что тут — одно и то же.

Жрать хотелось зверски, но три копейки за ржаной пирог с визигой я пожалел. Вытащив руку из кармана, я побрел дальше, к скорняжным рядам.

У поста стражи двое мужиков стаскивали с подводы кадки и спорили, чья очередь в весовую. Стражник в зелёном кафтане слушал их, привалившись к столбу, и грыз семечки. Дальше уже пахло дублеными шкурами и тухлым жиром. Скорняк — кряжистый мужик с красной шеей — колотил деревянным молотом по натянутой на раму воловьей коже. Рядом его подмастерье, парень лет восемнадцати в засаленном кожаном фартуке поверх холщовой рубахи, соскабливал тупым ножом мездру. Пальцы у него были сплошь в мелких порезах, красные от холодной воды.

Я подошел ближе, стараясь не задеть правым локтем стойки навеса, от боли в боку кружилась голова.

— Эй, — позвал я. Голос все еще звучал сипло и срывался.

Подмастерье продолжал скоблить, только скосил на меня глаз:

— Чего надо, горелый? Хозяин только оптом берет. Мелочь не держим.

— Я не за шкурами, — я прислонился левым плечом к столбу. — Скажи, где Тихона Гаврилова найти? Из скупщиков он.

Подмастерье остановил нож, вытер измазанные жиром пальцы о фартук и повернулся ко мне:

— Гаврилова? — Он хмыкнул и сплюнул в опилки. — А тебе зачем? Долг пришел выбивать или сгоревший товар менять? Мы про твою лавку уже слышали. Говорят, у Ремовских склад к чертям взлетел. Хозяин мой аж три раза перекрестился, как услышал.

— Найти надо, — повторил я суше, чем собирался. — Дело к нему.

— Да какое с ним дело... — Подмастерье почесал за ухом, оставив на волосах сальный след. — Тихон складик держит на дальнем краю рынка, у выезда на Яузу, за лесными рядами. Только ты его там сейчас вряд ли застанешь, он по лавкам бегает, мелочевку свою пристраивает. С утра тут был, к нашему хозяину заходил, да не сговорились.

Он снова взялся за нож.

— Ты с ним осторожнее, Алешка, — сказал он, уже не глядя на меня. — Гаврилов-то мелким лавочникам артефактную дрянь возит, да только экономит на клеймах, паскуда. Печати защитные берет у беглых подмастерьев из Приказа Дара, а то и вовсе без клейма товар пускает, чтоб пошлину не платить. Оттого у него и дешевле. А потом у людей витрины вылетают да кафтаны горят. У сапожника в третьем ряду ларь так рвануло, что полдня сажу отскабливали.

Он со вкусом провел ножом по шкуре, снимая очередную желтую стружку.

Тихон Гаврилов. Склад на дальнем краю рынка, у выезда на Яузу.

Я кивнул подмастерью и медленно пошел вдоль скорняжных рам, нащупывая в кармане медяшки.

Солнце уже село за купеческие амбары, и от реки потянуло сырым холодом. Улица понемногу затихала, только за соседним забором долго и вздорно бранились из-за прокисшего кваса, да по мостовой гремела порожняя подвода.

Правый локоть ныл, под ребрами кололо, в затылке отдавался каждый шаг. По старой привычке я сунул правую руку в карман кафтана — нащупать телефон, глянуть время. Пальцы нашли дыру и две медяшки. Опять.

В лавке пахло горелым войлоком, сырой штукатуркой и остывшим углём. Окна совсем потемнели, но свечу я зажигать не стал. Сальные огарки тоже стоят денег.

Я опустился на колени перед разбитым прилавком. Доски хрустнули, в боку кольнуло так, что я затаил дыхание. На полу, в тени под уцелевшей стойкой, валялся дубовый ящик, в котором Гаврилов привёз товар. Боковую стенку выбило, дуб обуглился и растрескался по слоям, из щели торчала загнутая гвоздевая шляпка.

Если артефакт приехал в этом ящике, что-то от него должно было остаться. Не мог же он выгореть вчистую.

Левой рукой — правая почти не слушалась — я полез в серое месиво внутри ящика. Зола была мелкая и сухая, полезла под ногти, защекотала в носу. Я чихнул, и в боку стрельнуло. За стеной Кутафьин двигал что-то тяжёлое и покрикивал на работника: «Левей держи, левей!» — и стена подрагивала. Я отгреб верхний сгоревший слой. Под ним лежали спекшиеся мелкие угли и куски какого-то прогоревшего войлока, которым Гаврилов обкладывал товар при перевозке.

На глубине ладони пальцы наткнулись на тепло — ровное, как от печного кирпича через час после топки.

Пальцы сомкнулись на шершавом граненом куске. Я вытащил руку и поднес находку к окну, чтобы разглядеть получше.

Осколок был размером с грецкий орех, весь в копоти, с острыми неровными краями и неожиданно тяжелый. Я поворачивал его — грани цеплялись за кожу. И он грел ладонь.

Я вытер его об обгоревший рукав кафтана.

И в голове щелкнуло — само, без всяких формул и дедовских наук, как было с той глиняной бусиной. Ни цены, ни названия свойства. Только одно: это дорого. За такое подделывают вексель и выбивают двери.

Сердце заколотилось часто и больно, и пальцы сами сжались вокруг теплого осколка. Никому — ни Кутафьину с его десятирублевой подачкой, ни Стельбицкому с его тростью и тремястами сорока рублями. Пока я не пойму, что это за дрянь, сколько за неё дадут на меняльном дворе или у вольных охотников и как её продать, не подставив шею под Приказ Дара, — этот камень не увидит никто.

Я поднялся, тяжело опираясь левой рукой о край прилавка. Голова кружилась от голода, в животе давно и тоскливо урчало.

Возле стены стояла старая кирпичная печь с тяжелой чугунной заслонкой. Я выудил из-под прилавка кусок сухой ветоши — старый дедовский фартук, рваный по подолу, — и аккуратно, в два слоя, завернул теплый осколок.

Потянул за кольцо заслонки — она пошла с визгом. Внутри пахло старой сажей и сосновыми дровами. Я засунул сверток в самый дальний угол ниши, за кирпичный уступ, где его не нащупаешь, если не знать, куда лезть, и прижал заслонку обратно — стукнуло глухо. Для верности я подгреб к заслонке ведро с золой, что стояло тут же, и поставил сверху пустой мерный ковш — как оно и стояло при деде.

Я дошел до дедовой лежанки в углу за занавеской и, не снимая сапог, повалился на жесткие доски, накрыв плечи обгорелым кафтаном. На улице кто-то пьяный хохотал и звал не то Гришку, не то Мишку, потом хлопнула чужая калитка. Завтра надо было найти Тихона Гаврилова и узнать цену камня. До стражи оставалось два дня.

Глава 3. Первая монета

С утра я не мог вздохнуть глубоко: под левыми рёбрами кололо. Правый локоть за ночь отёк, руку дёргало до самого плеча.

Сев на лежанке, я вытер лоб левой ладонью и пару минут смотрел на скомканный кафтан, в котором спал: от него несло вчерашней гарью, и выходить на улицу в палёном было нельзя.

В углу за занавеской стоял дедовский сундук — сосновый, в железных полосах. Замок на нём давно выломали, крышка держалась на одной петле. За стеной у Кутафьиных закашляли и хлопнули печной заслонкой.

Опираясь левым локтем о стену и прижимая больную руку к животу, я опустился на колени перед сундуком. Опускался долго, дважды замирая и ожидая, пока отпустит бок. Сверху в сундуке лежали какие-то драные рогожи, связка сушёных можжевеловых веток и овчинный тулуп, который моль проела до кожи. Я стал отгребать всё это одной левой, но пальцы сгибались с трудом. Из-под ногтей сыпалась сажа.

Со дна я вытащил дедову одежду — сюртук из грубого тёмно-синего сукна и стоптанные сапоги. Сюртук был весь в заломах, пах полынью и старым жиром, а воротник стоял колом. Голенища сапог сморщились гармошкой, на носке левого темнела круглая заплата на суровой нитке.

Натягивать всё это одной рукой на больные рёбра пришлось минут десять. Сюртук налез легко, но плечевые швы съехали куда-то к лопаткам, а рукава закрыли пальцы.

Там же, на дне, нашёлся узкий ремень с потёртой латунной пряжкой. Я обернул его вокруг талии дважды и затянул до упора, продев язычок в пробитое гвоздём отверстие. Рукава поддёрнул и подоткнул, чтобы не свисали ниже пальцев.

В дверном косяке всё так же торчал осколок мутного зеркала, и до него я добрался мелким шагом, потому что левый сапог жал в подъёме.

По старой привычке я расправил плечи, поднял подбородок и сдвинул брови. Так я заходил на совет директоров.

Из стекла на меня смотрел тощий мальчишка в чужой одежде: сюртук пузырился на спине складками, мешок на плечах, впалые щёки в саже, подвёрнутые рукава. Я невольно фыркнул.

— Да уж, — пробормотал я. — Солидный инвестор, ничего не скажешь. Костылев бы от хохота поперхнулся.

У печи я отодвинул заслонку и вытащил ведро с золой. За кирпичным уступом лежал дедов фартук. Я развернул его, достал тяжёлый закопчённый осколок, оторвал от старой суконной подкладки чистую тряпицу и завернул в неё находку. Завязав узлом и проверив пальцами, сунул за пазуху, под ремень.

Потом вернулся к дубовому прилавку. Потрогал глиняную свистульку с отбитым хвостом — хлам, а вот пару оберегов забрал, медные кругляки с выдавленным узором.

Обереги легли в боковой карман сюртука и звякнули о медные двухкопеечники.

За дверью прокричал петух, на улице заскрипели по мостовой колёса первой водовозной бочки.

Выдохнув через нос, я прижал правую руку к животу и перешагнул выбитый порог.

До рынка я тащился полчаса, хотя ходу там было минут десять. Правая рука в повязке при каждом шаге отдавала в плечо, а под рёбрами кололо, будто внутри застряла щепка. Приходилось останавливаться у столбов, притворяясь, будто разглядываю подводы с сеном, и переводить дыхание. Сюртук на спине мок от пота, а ноги мёрзли в тонких сапогах.

Лавку Акима Тюфякина я нашёл за рядами скобяного ломья. Заведение было тёмное, с низким потолком, и воняло в нём горелым маслом, кислым супом и прелой ветошью. На стене висели ржавые стремена и кованые цепи без замков.

Сам Тюфякин — лысеющий мужик с жидкой бородой — сидел на низком табурете у верстака. Правый глаз у него слезился, и он промакнул его костяшкой, а левым щурился через треснутое увеличительное стекло в латунной оправе и разглядывал медную солонку со сломанной ножкой. На блюдечке рядом остывал чай с плавающей в нём мухой.

— Закрывай дверь, дует, — буркнул он, не поворачивая головы и не вынимая лупы из глаза. — Ходят тут, холод напускают. Что надо?

Спорить я не стал: потянул тугую, в дёгте, дверную ручку, прижал засов и подошёл к прилавку.

— Дело есть, Аким Игнатьич, — сказал я.

Достав из-за пазухи узел с находкой, я развернул тряпицу прямо на засаленном верстаке и выложил рядом два медных оберега. Медь звякнула о деревяшку.

Тюфякин отложил солонку, но стекло из глаза не вынул, а ткнул скрюченным пальцем в медный кругляк, потом покрутил осколок — медленно, брезгливо.

— Медь горелая, ушко перетёрто, — проговорил он тонким, гундосым голосом, разглядывая осколок через лупу. — А камень... тьфу, шлак из-под печи. Тихон, поди, привёз? Он такое по рублю за пучок берёт. Тут и смотреть не на что.

— Смотри лучше, — отрезал я.

— Да чё смотреть-то? — Тюфякин откинулся на спинку табурета, и тот жалобно взвизгнул. — Два рубля за всё сразу. И то по знакомству с покойным Геронтием. Из уважения к возрасту. Возись потом с этой копотью...

Я закрыл глаза и медленно выдохнул. В Сургуте мне однажды так же спокойно предложили за партию станков вексель леспромхоза. Левой ладонью я упёрся в холодный край верстака и уставился на тёмный шершавый камень.

«Ну же, — приказал я сам себе. — Считай».

В прошлый раз, с глиняной бусиной, цифру мне будто выговорил в ухо чужой голос. Теперь же она встала прямо перед глазами, поверх лысины Тюфякина и его треснутой лупы: восемь рублей пятьдесят копеек. А этот жук даёт два за всё.

— Два рубля? — я усмехнулся и облокотился о прилавок. — Ты, Аким, меня с Кутафьиным не путай. Восемь рублей только за осколок, и это если я тороплюсь.

Лупа выпала у Тюфякина из глаза, звякнула о верстак и покатилась по крошкам сухарей.

— Скока?! — переспросил он, вылупив красные глаза. — Восемь?! Да ты сдурел, Алешка! Тебе от взрыва башку окончательно перекосило! Да я за восемь рублей на Прорве арбуз из накопителей куплю!

— Купи, — ответил я, оглядывая лавку. — Если доедешь и не сгинешь. А у меня готовый товар. И греет он без всякой заправки, сам потрогай.

Тюфякин руку к камню тянуть не стал — наоборот, спрятал её в рукав.

— Нынче сырьё подешевело, — забормотал он, сгребая со стола крошки засаленной тряпкой. — Бахметьев артель привёл, товар валом повалил, на Ильинке ценники упали...

— Бахметьев задерживается в Стигме, — перебил я его. — Третий день как должен был прийти, а его нет. Нагульный ряд уже по три рубля за золотник искру просит. Ты мне сказки про дешевизну не рассказывай.

Тюфякин поперхнулся и стал вытирать пальцы о фартук.

В углу, за стопкой дров, лежали три пухлых суконных тюка. Понизу ткани шла тёмная влажная полоса, от пола тянуло сыростью. Несло прелой травой, а правее витринное стекло пошло трещиной, прикрытой рогожей.

— К тому же, — добавил я, — у тебя самого лавка плывёт. В углу тюки мокнут, через день всё плесенью сожрёт. А витрина под рогожей треснула — стража придёт с проверкой, заставит менять. Деньги тебе нужны прямо сейчас, Аким. И чистый товар нужен. Это гнильё у тебя никто не возьмёт.

Тюфякин покраснел и зло стукнул костяшкой по верстаку.

— Ты мне тут не указывай! — зашипел он, подавшись вперёд. — Раскомандовался! У самого лавка сгорела, долгов по уши, а он ходит, чужие стены считает! Три рубля! И забирай свои пятаки!

— Семь, — ответил я. — И медные обереги отдаю в придачу. Без доплаты. Они у тебя на витрине аккурат трещину прикроют, если на нитку подвесить.

— Четыре! — взвизгнул скупщик. — И ни копейки больше! Пойди найди, кто тебе за эту копоть больше даст!

— Шесть, — я протянул левую руку, раскрыл ладонь в порезах и саже. — Шесть рублей серебром. И обереги твои. Или я иду к Вдовину на верхний ряд. Он про Бахметьева знает, он шесть с половиной даст не торгуясь.

Тюфякин замер, потёр лысину ладонью, поглядел на подмокшие тюки в углу, потом на камень, ещё тёплый.

— Разбойник, — прохрипел он, залезая в карман кафтана. — Дед твой тихий был, а ты... выскочка.

Он вытащил кожаный кошелёк, отвязал тугой ремешок и выложил на доску шесть тяжёлых серебряных монет. Первую монету я поднял двумя пальцами и попробовал на вес.

— Забирай, — буркнул Аким и сдвинул камень с медью себе под локоть. — И чтоб ноги твоей тут больше не было.

Серебро я сгрёб левой рукой, пересчитал пальцами и опустил в карман сюртука, поверх мелочи.

До лесных рядов я брёл дольше, чем рассчитывал. Каждая выбоина в настиле отдавалась в сломанном локте. Правая рука затекла в шарфе, а сапог на левой ноге натёр пятку. Мимо проехала подвода с сырыми брёвнами, заляпав сукно кафтана серой щепой. За рядами с тёсом дорога круто уходила вниз, к самой Яузе. Пахло гнилым речным илом и мокрой сосной.

Склад я нашёл у самого съезда к воде. Сруб из потемневших брёвен, осевший на левый бок, а над дверью криво прибитая доска: «Гаврилов. Артефактная мелочь оптом». Буква «Т» была выведена так же, как на обгоревшей бирке из моей лавки.

Засов поддался с третьего рывка. Дверь скрипнула и тяжело шаркнула по глинобитному полу.

Внутри было сумеречно и воняло дёгтем, палёным воском и конской попоной. Длинный верстак был завален ящиками с отбитыми крышками, за ним стоял немолодой мужчина. Поверх потёртой кожаной безрукавки на нём висел засаленный холщовый фартук. Мужик перебирал в лотке мелкие медные кольца. Левая рука у него была странная: указательный и средний пальцы срослись в один толстый, негнущийся рубец.

Услышав скрип двери, он поднял голову и открыл рот:

— Не привезли ещё из Прорвы, сказано же...

И осёкся на полуслове. Гаврилов уставился на мой палёный кафтан, на руку в подпалённом шарфе у меня на животе, потом — прямо в лицо. Загорелые щёки его посерели. Он подался назад, ухватившись за край верстака, и лоток в его руке звякнул.

— Алексей? — выдохнул он, почти не разжимая губ. — Ты... живой?

— Живой, Тихон, — сказал я, останавливаясь у входа. Под рёбрами кольнуло, когда я набрал воздуха. — Живой. Хотя ты, поди, думал, что меня уже на кладбище снесли.

Гаврилов сдёрнул с плеча край фартука и начал крутить его в кулаке. Пальцы у него при этом заметно дрожали.

— Ты чего это... ты чего, Алёша? — затянул он нараспев, с деревенским выговором. — Бог с тобой, Алёша... Слава Создателю, что цел! А лавка-то... слыхал я, да. Ахнуло у вас вчера. Я ж деду твоему по осени воск даром скинул, три пуда, спроси кого хочешь...

— Лавка сгорела, Тихон, — перебил я. — Витрина вдребезги, прилавок пополам, товара на три сотни в угли. И ладно товар — меня самого едва не убило.

Я сделал шаг вперёд, и сапог хрустнул по сухой стружке.

— Ты что мне привёз, Гаврилов? За что дед тебе деньги отдавал?

Тихон отвёл взгляд в угол склада, где стояли пустые кадки. Рука со сросшимися от шрама пальцами нервно мяла промасленный край фартука.

— Так товар-то проверенный был... — пробормотал он. — Я ж его у вольных брал, на Прорве... Случайность это, Алёша. Бывает такое с редкими вещицами-то. Оценка — дело тонкое. Оно и само рвануть может, если аура не улеглась...