Лавка в Зарядье

Вопрос был прямой, без купеческой раскачки. В прошлой жизни на такие заходы отвечали презентациями и туманом в цифрах — скрыть дыру в оборотке, набить цену перед инвестором.

— Возьмусь, — сказал я, глядя в его зрячий глаз. — Только скажу как есть. В кассе у меня сейчас одиннадцать рублей и семь гривен. Долг Стельбицкому — триста сорок рублей серебром. Торги через девять дней. Аванса я тебе дать не могу. Ни копейки вперёд не выгребу, потому что выгребать не из чего.

Бахметьев насупился, и мутный глаз его сузился. Он перевёл взгляд с моего немытого лица на сломанную руку в суконном шарфе, потом сгрёб медную пряжку со стола в ладонь и начал медленно подниматься со скамьи.

— Ну и о чём тогда говорить, Алёша? — хрипло пробурчал он, поворачиваясь к выходу. — Моим парням в Прорве порох покупать надо, хлеб да сапоги. Голыми обещаниями артель не накормишь. У Хлыстова хоть и грабёж, да деньги он выкладывал сразу.

Скамья под ним скрипнула. Кафтан его из сермяги пах сыростью, копотью и дёгтем.

— Постой, Фрол, — окликнул я.

Он замер, не поворачивая головы.

— У Хлыстова ты получаешь копейку от рубля, — сказал я. — Он твой товар забирает скопом, пишет в тетрадь что вздумается, а потом продаёт на Ильинке вчетверо дороже. Я аванса не дам, зато дам больше. Принёс вещь — я её при тебе на доске проверю, назову цену и отдам твою долю сразу, серебром. Без хлыстовских «как хозяин скажет» и без гильдейской усушки.

Фрол медленно развернулся.

За дверью проехала подвода — колёса глухо застучали по булыжнику, кто-то ругнулся на лошадь, и снова стало тихо, если не считать потрескивания фитиля. В левом сапоге пятку жгло: суконная портянка внутри сбилась в жёсткий комок, но перематывать её сейчас было некогда.

— Чем докажешь? — спросил старшина.

— Риском, — ответил я. — Рискнём оба, но помалу. Через три дня вечерком принеси мне не всю добычу, а пробную партию. Одно-два кольца или камень средней руки. На пять-семь рублей. Оценю, расплачусь из кассы на месте. Сработаемся — возьму следующую. Не расплачусь — заберёшь товар и пойдёшь обратно к своему Хлыстову. Потеряешь пару дней, не больше.

Бахметьев слушал, не двигаясь, а потом тяжело опустился обратно на скамью.

Он выпростал из рукава левую руку и стал медленно, с сильным нажимом тереть большим пальцем длинный белёсый шрам на запястье — старый след от когтя или ножа, и палец всё ходил по шраму взад-вперёд.

— Пробную, значит... — пробормотал он, уставившись на свечной нагар. — Семь рублей — это два мешка овса да пуд соли. В Прорве нынче туман стоит, искровые твари к самой меже подходят... Ребята за семь рублей рисковать не захотят.

— Зато за честный процент захотят, — возразил я. — Фрол, тебе Хлыстов за этот оберег пять копеек давал. Я отдаю два рубля. Посчитай сам.

Левый указательный палец под холстиной дёргало болью. Я осторожно переложил кисть на прилавок, подальше от свечи.

Фрол перестал тереть шрам и медленно поднял единственный зрячий глаз.

— Ладно, — проскрипел он и положил широкую ладонь на доску прилавка. — Условие одно, Ремовской. Поставишь хоть раз нечестную оценку, занизишь цену хотя бы на алтын или затянешь с расчётом — артель разворачивается и уходит к Хлыстову. И больше ко мне с разговорами не подходи. Второй раз я к тебе не приду, хоть проси, хоть плати вдвое. Понял?

— Понял, — сказал я. — Договорились.

На краю прилавка, рядом со свечой, лежал второй медный оберег из дедовских запасов — круглая бляшка с выбитым крестом-свидетелем, потемневшая от сажи. Я подвинул его пальцем на середину доски, между мной и Фролом.

— При обереге-свидетеле, — произнёс Бахметьев старую формулу, не спуская с меня глаз. — Через три дня, как стемнеет. Принесу три предмета. Готовь серебро.

— Будет серебро, — ответил я.

Он поднялся, на этот раз уже окончательно, сунул свой медный диск в карман армяка и шагнул к выходу. Щеколда звякнула, рогожа качнулась, впустив сырой ночной воздух, и старшина ушёл в переулок, не оглянувшись.

Значит, теперь товар пойдёт ко мне мимо Гаврилова и Хлыстова. Вот только через три дня Фролу надо будет выложить серебро на стол, а в кассе у меня пусто, и вексель ждать не станет.

Я вздохнул, поморщился от боли под рёбрами и придавил фитиль пальцами. Фитиль обжёг подушечку, и я подошёл к двери, опустил дубовую задвижку — та вошла в гнёзда с глухим стуком — и только потом вернулся за прилавок.

На столе стоял пустой жестяной котелок. Ещё утром в нём была жидкая овсяная затируха, а теперь на дне подсохла лишь серая плёнка. Живот скрутило так, что я упёрся кулаком под ложечку.

На секунду перед глазами встал ресторан на Неглинной из той, прежней жизни. Мясо на решётке, перечный соус, тёплый хлеб в корзинке под салфеткой... Рот тут же залило слюной, и я зажмурился и мотнул головой, едва не задев подвязанной рукой угол прилавка.

— Забудь, — прошептал я себе под нос, вытирая губы тыльной стороной левой ладони. — Выбей из головы.

Я посмотрел на здоровые пальцы левой руки и начал загибать их по одному, отсчитывая дни. До торгов на Гостином дворе оставалось восемь дней. Восемь дней до того момента, как лавку продадут с молотка за триста сорок рублей дедовского долга.

И теперь ещё эти партии от Фрола.

Сделка на словах, без расписки и без задатка. Если Мирон Хлыстов — перекупщик, под которым сидит половина Хованской Прорвы, — пронюхает раньше времени, что Бахметьев носит товар мне в обход него, он быстро наступит старшине на горло: надавит через других охотников артели, перекроет им сбыт или откажет в крупе на зиму. А если пробная партия через три дня окажется бракованной или совсем мелкой? Тогда три дня улетят впустую, до торгов останется всего пять, а денег в кассе так и не прибавится.

Нужно было прямо сейчас перебрать по памяти цены на артефакты низкого ранга, которые я видел в рядах и у Тюфякина за последние недели. Чтобы при Бахметьеве, когда он принесёт вещи, не сбиться и не назвать цену наугад.

Я зажмурился, пытаясь сверить цифры. Голова гудела, мысли сбивались и цеплялись за всякую дрянь — за трещину на котелке, за запах золы. Простая бытовая вещица с лёгким заговором... сколько за неё давал Аким? Два рубля? Нет, полтора. А накопитель низкой искры? Я запутался, на мгновение решил, что он стоит три рубля, но тут же поправил сам себя: три рубля — это с гильдейским клеймом, а без клейма выше двух с половиной никто в здравом уме не выложит.

Пришлось заставить себя открыть глаза, сделать глубокий вдох — под рёбрами привычно резануло — и начать заново.

Со второй попытки цифры встали на место. Низкий ранг, вроде того оберега Лыковой или простых бытовых пластин: от рубля до двух с половиной за штуку серебром на руки охотнику. Мелкие накопители без трещин — от четырёх до шести рублей, если искра держится ровно. Значит, если Фрол принесёт три предмета, мне потребуется минимум пятнадцать рублей, чтобы расплатиться и завязать поставку. А в кассе — одиннадцать рублей и семьдесят копеек.

Гаврилов, небось, в этот вечер тоже не спал. После того как его приказчик Данила Сычов убрался отсюда с поджатым хвостом, Тихон наверняка помчался сбывать остаток той бракованной партии кому-то из мелких лавочников в Гончарной слободе. Лишь бы покрыть убытки и избавиться от дряни до того, как гильдия начнёт копать.

Свеча оплыла, фитиль утонул в жидком сале и погас, коротко зашипев.

Сон пришёл не сразу. Пятка в сапоге горела, распухший указательный палец подёргивало, локоть под шарфом ныл при каждом движении. А голова всё считала, когда глаза уже слипались: одиннадцать-семьдесят... триста сорок... три дня... восемь дней...

Заснул я прямо за прилавком, положив голову на левый локоть — тот, что не ныл, — так и не решив, стоило ли соглашаться с Бахметьевым без единой бумаги.

Едва рассвело и серый свет только пробился сквозь щели горбылей на витрине, как в дверной косяк кто-то ударил. Не кулаком — железом, коротко и зло, три раза.

Не дожидаясь ответа, щеколду снаружи рванули, и дверь подалась внутрь, скребя по полу нижним углом.

На пороге стоял гильдейский смотритель Прохор Аниськин. В одной руке он держал трость с железным наконечником, которой только что и лупил в косяк, в другой — свиток, и ногтем поддевал на нём завязку под сургучом.

— Вылезай, Ремовской! — крикнул он, не переступая порога и щурясь в полутьму лавки. — По жалобе соседа твоего, Симеона Кутафьина, открыто разбирательство! Поднимайся, разговор не для улицы!