На тельняшке, как и в жизни, две полосочки всего...

- А тебе куда ехать? – мы стоим на Сенной автостанции с Сашкой Абрамовым, которому с того же вокзала по Московской ветке ехать минут пятнадцать.

- Я уже не успел на Московский вокзал, теперь в центр Сормова. Там в девятнадцать десять будет электричка на Заволжье, на ней и поеду. Да вот, как ехать туда, не знаю. С мамой только с Московского ездил.

- А вот, читай, Сормово, Починки, седьмой микрорайон. Садись на сорок пятый автобус и доедешь, а там спросишь, - Санёк махнул мне на подкативший и открывший двери жёлтый «Икарус».

- И то правда, тогда я поехал, - пожал я ему руку и вскочил на подножку, поддерживая в руке «дипломат».

- А я с тобой, там по переходу дойду, - и он прыгнул вместе со мной в чрево большого автобуса.

Вечерний город живет своей жизнью, своей толкотнёй и массой ярких огней, жизнью огромного количества суетных машин и спешащих куда-то жителей. Я смотрю в окно автобуса и размышляю над тем, что и меня теперь можно назвать городским жителем, таким же суетным и вечно куда-то бегущим. На мне новёхонькая курсантская форма, мешковатая и великоватая, но я горд носить и такую. Я причастен к семье будущего флота страны, будущего командира теплохода или земснаряда, начальника вахты и властителя судеб подчинённых. А осень берёт свои права, городские деревья постепенно одеваются в яркие краски, под дуновением забияки ветерка медленно сбрасывают юбки и кофточки одеяний, посыпая предметами своего туалета проезжую часть и тротуары, аллеи парков и дворы многоэтажек. Осень в большом городе, в столице Матушки-Волги…

- Я пошёл, до завтра, тебе еще долго ехать, не проспи, - Санёк вывел меня из раздумий, ему пора выходить, улыбнулся и выскочил в распахнувшуюся «гармошку».

Огни железнодорожного вокзала яркими стайками обрамляют перроны и само здание, подъездные пути и составы, стоящие под парами и без оного. Автобус вырулил на широкий и светлый Московский проспект, помчавшись дальше. Мне бы, действительно, не проехать свою остановку, хотя, я и не знаю, какая здесь будет моя. Надписей на остановках не видать…

Минут через двадцать я начинаю нервничать и пытаюсь глазами отыскать вдоль проспектов и улиц хоть что-то знакомое, какое-нибудь название магазина или остановки. Тщетно. Город большой и пока ещё не знакомый, совсем чужой поселковому парню, привыкшему ездить сюда только с родителями, не считая одного случая, когда мы с одноклассником Сашкой Тихомировым ездили за грампластинками. Съездили и угодили в переплёт с отсутствием денег на автобусный проезд. Да, есть, что вспомнить…

- Скажите, пожалуйста, а куда идёт автобус? – спрашиваю сидящую пожилую женщину.

- В седьмой микрорайон, а тебе куда, курсантик? – в ответ спросила она, увидев слегка испуганное лицо первокурсника.

- В центр Сормово, - совсем испугался я, понимая, что и на эту электричку могу опоздать, - на железнодорожную станцию.

- Эх, проехали мы центр, - вздохнула она, сердобольно поняв, что я потерялся.

- А почему я не видел универмага в центре?

- Этот автобус, внучек, идёт по другой улице и не заезжает к универмагу. Ты теперь езжай до конца и там дойдёшь до станции Починки. С неё и поедешь. Тебе на Заволжье?

Я кивнул в ответ и понял, что домой сегодня попаду в лучшем случае на электричке, что идёт в двадцать один тридцать с Московского вокзала и дома буду только к полуночи. А что там делать во столько? Мама не успеет высушить форму, машинка у нас с ручным отжимом. Приехал!..

Так и получилось, что в дверь квартиры на четвёртом этаже я постучал ближе к полуночи, чем очень напугал маму.

- Ты чего так поздно, сынок? Что-то случилось? Ой, в новенькой форме! – через мгновение отойдя от шока моего появления, тут же обрадовалась она и обняла крепко-крепко, мы не виделись десять дней.

- Мам, ничего не случилось. Сегодня получили обмундирование и всем городским дали увольнительные до восьми утра ушить и постирать форму.

- А какой же ты городской? И почему так поздно отпустили?

- Да совсем не поздно, в пять часов вечера отпустили, просто я в Горьком заблудился и не на тот автобус сел, опоздал на электричку из Сормово. Приехал только на двадцать один пятьдесят семь из Починок.

- Так тебе же на шесть двадцать восемь уезжать надо обратно, - посмотрела мама на часы, которые показывали первый час ночи.

- Встану и уеду, а форму тогда Света ушьёт, когда я на выходной приеду.

- Постирать-то я успею. Суконные вещи ушивают после стирки, что бы посмотреть, как подсядут.

- Не успеет высохнуть, - засомневался я.

- Ложись спать, курсантик, я всё сделаю…

А рано утром, на переполненной «студенческой» электричке я уехал в училище. Уехал в чистой, сухой и отглаженной заботливыми мамиными руками, форме, слегка подсевшей и смотревшейся уже не так мешковато. Она всю ночь занималась моим новеньким курсантским обмундированием, стирала, выжимала своими больными руками, сушила сначала на чуть тёпленькой батарее, а потом досушивала утюгом. Моя любимая мама сделала всё, что бы её сын приехал вовремя из увольнения и в сухой одежде. А пока сойдёт не ушитая, до следующего увольнения прохожу, не страшно. Главное, что я уже настоящий курсант, осталось сфотографироваться в форме и получить курсантский билет для предъявления патрулям в городе…

ПЕРВЫЙ КАНДИДАТ НА ОТЧИСЛЕНИЕ

- Рота, становись на утреннюю проверку! – голос дневального совсем по иному звучит и совсем по иному воспринимается, ведь, сегодня мы похожи на настоящих курсантов первого курса.

Я успел из первой увольнительной, хотя, в переполненном автобусе мне чуть не выдавили кишки и не оторвали ручку «дипломата». Ровный строй юных ребят в сине-чёрной форме обходит наш «дед»:

- Вот, теперь вы похожи на настоящих курсантов «кулибинцев», - слегка улыбнулся своей тёплой доброй улыбкой, - прошу ещё раз вас о том, что нося эту форму, не забывайте то боевое флотское братство, в которое вы влились. Будьте всегда внимательны к чужому горю и не завидуйте чужому счастью, ибо нет чужой беды, завтра она может прийти к тебе. Помните, что вы теперь вместе на четыре года учёбы, а там, может, и на всю жизнь. Вечером вас будут фотографировать на курсантские билеты, будьте готовы. Разойтись!

Курсантский строй, состоящий из полутора десятков рот по полсотни человек, уже по-другому смотрится на улицах города. Девушки заглядывают в наши глаза и выискивают того, единственного, взрослые мужчины и женщины с уважением относятся к парням в форме, а мы гордо шагаем по Верхневолжской набережной, вышагивая под чёткий бой барабанов. Дисциплинирует, однако, ох, как дисциплинирует!..

Время учёбы, ранние подъёмы и зарядка на улице в «форме номер три», даже, при температурах близких к нулю, закаливание и физические нагрузки, самоподготовка и приём пищи по расписанию – жизнь идёт вперёд семимильными шагами по отсчёту «девяносто шагов в минуту». С каждым днём мы всё больше и больше свыкаемся с вниманием извне к нашим персонам.

Да и дружба моя с соседом по койке и парте завязывается всё крепче. По утрам мы подбадриваем друг друга весёлыми жизнерадостными улыбками, в строю слегка подгоняем шутками, за партой я помогаю ему с освоением школьных предметов. Вовка окончил школу с тройками в аттестате по основным предметам, по которым у меня всё в порядке, зато рисует классно, почерк аккуратный. На самоподготовке подсказываю ему решения задач и проверяю ошибки в русском языке. А после неё, в свободное время, мы познаём прошлое друг друга, рассказывая истории из детства.

- А тебе, что так часто письма ходят? – Вовка глянул на несколько конвертов с красивым ровным почерком.

- А, это мне девушка моя пишет. Олей зовут.

- Понятно, давно её знаешь?

- Она к нам в пятом классе пришла, в седьмом стали ближе общаться, в одной компании гулять, а в восьмом понял, что, наверное, я её люблю. Она тоже перед отъездом в речное училище призналась в своих чувствах и вот теперь у нас любовь по переписке. Она же в девятый пошла, много пишет о классе, их два соединили. Гуляют гурьбой теперь без меня, а я жду увольнения на выходные, что бы её увидеть, - вздохнул я.

- А мне никто не пишет, родители в рейсе, сеструха замужем, она намного меня старше и у неё маленькие дети. Одна бабушка на Бору живет, так ей не до писем с огородом. Так, хоть, я помогал, а теперь некому, сама всё убирает…

За конами незаметно надвигается октябрь, жёлто-красные сухие листья вальсируют по плацу, скрипят предсмертными всхлипами о мокрый асфальт и укладываются «спать» в закоулках и проулках, прибиваемые к подмерзающей земле крупными «слезами» ливней. Подходит окончание нашего «карантина», после которого мы можем получать увольнительные на все выходные. Городские ребята, живущие почти за контрольно-пропускным пунктом дома курсантов, с нетерпением ждут этого момента, только в жизни иногородних почти ничего не меняется, разве что…

- Курсант Папушев! Подъём! Почему все на зарядке, а вы под двумя одеялами? – командир роты зашёл в кубрик и увидел лежащего «с одним торчащим длинным азербайджанским носом из-под одеяла» курсанта.

Я дневальный, сейчас на подвахте и убираюсь у кубрике, пока все на зарядке. На улице градусов пять тепла, не больше.

- Мне холодно, я замёрз, - высунул нос наш южный друг, приехавший из Баку.

- А общий распорядок для вас не закон? – «дед» начал багроветь от такой наглости первокурсника, сдирая с него одеяла.

Папушев лежит во всей рабочей одежде и шерстяных носках. Правильно, отопление в городе запускают в жилые дома только в середине октября, в кубрике прохладно, вот южный товарищ и не выдерживает.

- Вы знаете, что бывает на военно-морском флоте за невыполнение распорядка дня и неподчинение старшему офицеру? – Василий Степанович сама серьёзность военно-морского «волка» и гроза подчинённым. – Увольнение с флота!

Папушев подорвался с койки и, надев ботинки, выскочил на улицу, я остолбенел, впервые увидев нашего командира таким раздражённым.

Это потом, после ноябрьских праздников, мы узнаем, кто такой Папушев в нашей группе. Только потом и об этом по порядку…

ФРАЗА НА ВСЮ ЖИЗНЬ

Первый снежок, робкий, мелкий, жёсткий и нагловатый, падает на замороженные лужи и потрескавшийся асфальт, скованную землю и совсем скрюченные трубочками «уснувшие» листву и траву, пытаясь нам показать, что приближается зима. Первая наша зима в курсантах, а стало быть, скоро мы оденем зимнюю форму одежды, тяжёлую и тёплую одновременно. Слегка сковывающую быстрые движения на марше и помогающую уберечься от холодных хлёстких осенних ветров и простуды. Болеть некогда, мы готовимся к параду на площади Ленина, главной площади города, который должен пройти 7 ноября, в День годовщины Октябрьской социалистической революции.

- Товарищи курсанты первого и второго курса речного училища имени Ивана Петровича Кулибина! Вам оказана почётная честь завершать демонстрацию трудящихся нашего города! С сегодняшнего дня мы начинаем строевую подготовку к этому мероприятию! – голос заместителя начальника училища по политической части, а по простому «замполита», Владимира Аркадьевича Банифатьева, звучит громко и торжественно.

Мы, вытянувшись в «струнку», все в чёрных шинелях с золотыми «якореватыми» пуговицами, в зимних шапках с кокардами «огурцами», в рабочих брюках и в подшитых белыми тряпочками «сопливчиках», на плацу перед домом курсанта. Скоро ноябрь и парад, а потом увольнение на трое суток, которое ещё надо заслужить хорошей учёбой и прилежным поведением. А нам, редакционной коллегии ещё и газету к празднику рисовать, запомнив с первого раза и помня до конца дней напутствие нашего «деда», когда он первый раз собрал актив в своём кабинете:

- Я собрал вас к себе, что бы вы уяснили и запомнили одну мою хорошую фразу, которой должны и обязаны в дальнейшем соответствовать. Мы люди скромные, нам нужно только первое место! Всё, что вы делаете, должно быть лучшим в училище. Тогда и в увольнение будете ходить первыми и чаще других, и при распределении на работу будете иметь хорошую фору перед другими, - сказанное спокойно, но твёрдо, словно забивание гвоздей в металлическую палубу его военного крейсера, пыталось уложиться в головах пятнадцатилетних курсантов путейцев.

Что тогда означали его слова, мы мало поняли с первого раза. Только потом, спустя несколько бессонных ночей перед праздником революции, когда мы, а это ваш покорный слуга, мой друг Вовка Миронов, Сашки Машагин и Горбылёв выдумывали рисунки и патриотические тексты наших стенгазет, аккуратно ползая на коленях по листу ватмана формата А1. Когда он приходил утром и рвал наши труды безжалостно и хладнокровно со словами «Не годится!!! Думайте и не забываёте об увольнении на праздник!!!». Когда наши мысли после такого обращения с нашими же трудами начинали по другому вылезать наружу, а глаза от недосыпания становились красными и мы засыпали на лекциях. Когда… Впрочем, однажды мы чётко себе уяснили, что мы люди скромные и нам нужно только первое место в смотре стенгазет. Нам очень хотелось на три дня домой, всем хотелось!..

…Сегодня, спустя более трёх десятков лет, я не знаю, стали ли мы четверо его любимчиками, но относиться к нам он начал совсем по родному, по-дедовски. Поощрял лишний раз добродушной мягкой улыбкой деяния на благо всей роты. Наверное, именно тогда, ещё на первом курсе, я понял, что людей, несущих тебе удовлетворение своими трудами, отличными от учёбы, а стало быть, приносящими пользу себе и другим, должно поощрять. Впоследствии, став командиром речного флота, а затем и начальником большого флотского предприятия, я всегда поощрял тех, кто делал общее полезное дело в свободное от работы время, приносил славу и уважение всему коллективу. Будь то спортивные достижения или рационализаторская работа, творческая деятельность или…

Впрочем, меня опять понесло вперёд…

Пока я только курсант первокурсник…

Пролетел не только сентябрь, а октябрь закругляет свои временные рамки, сильнее прикрывая сухую потемневшую листву и холодный асфальт хлопьями свежего белого снега и одевая в зимнюю одежду деревья и кусты. На улице становится холоднее, в помещениях немного теплее. При любой погоде, кроме ливневых дождей, мы по два-три часа «драим» своими ботинками плац в строевой подготовке под командованием начальника ОРСО или его заместителя. Строгие мужики не дают спуску, мы не должны опозорить училище, мы новое поколение «кулибинцев». Всё, как в армии, по часам, по дням, по минутам, по распорядку жизни. Курсантской жизни полувоенного училища…

Наконец…

- Товарищи курсанты! Через полчаса строй выходит на улицу и в районе площади Минина примыкает к колонне района, замыкая всю демонстрацию! – последнее напутственное слово замполита.

Мы, в белых парадных ремнях поверх шинелей, в белых перчатках и суконной форме, готовые к новым свершениям и не ударим лицом в грязь перед «большими людьми города». Не опозоримся, потому, что мы «кулибинцы» и хотим после парада в увольнение на все праздники. О том, кто попал в список хорошистов с хорошим же поведением и получит увольнительную сразу после парада, мы знаем, редколлегия в полном составе весь вечер и полночи заполняла увольнительные листы роты. Естественно, что мы все четверо входим в этот список, наша газета попала в тройку призёров из числа двадцати с лишним газет, представленных на праздничный конкурс. С первого раза ошеломительный успех, хотя, от нашего «деда» мы дождались только похлопывания по плечу и спокойного «спасибо, товарищи курсанты»! Да и ладно, в увольнение поедем, даже Вовка на Бор к бабушке!

А пока…

…А ТАМ БЫЛ МОЙ КУРСАНТСКИЙ БИЛЕТ

Снег метёт неприятным образом, крупный и сплошной стеной, словно пытаясь нас остановить. Да куда там, разве нас остановишь. Несколько «коробок» под бой барабанов идёт ровным шагом по улице Минина, прямо на одноимённую площадь. Прохладно, мы греем уши, прижимая их парадными перчатками к головам, ветерок тоже помогает обдувать наши лица. Хорошо, что шинель не пропускает ветра и холода, а быстрый шаг придаёт тепла телу и ногам. Мы переговариваемся тихим шёпотом, что бы старшины не слышали. У нас эйфория! Немного и мы дома!

Вот уже и площадь с Валерием Павловичем Чкаловым, стоящим в неизменной позе и в одном и том же комбинезоне во все времена года и при любой погоде. Стоит и собирается в полёт, натягивая лётческие краги. А на площади колонны разношерстного народа, с транспарантами и флагами в честь Октября. Нас примыкают к хвосту строя и все двигают вниз, по Зеленскому спуску, между высокими насыпями, некогда воздвигнутыми защитниками и жителями Нижнего Новгорода. Что-то и холод пробирает, и ноги устают, а подумать, сколько идти до площади Ленина, уму непостижимо!..

Вот и Канавинский мост через Оку, знаменитая Волжская стрелка с её вмёрзшими в лёд двух великих русских рек кранами и теплоходами, баржами и катерами. Большущий грузовой порт отдыхает, навигация окончена, а мы шагаем по мосту. Осталось совсем немного, совсем чуть-чуть и домой. А там мама и Светик, Ольгунька и отдых на целых трое суток! Ура! Первое полноценное увольнение, первый раз я могу гулять по посёлку моего детства с любимой девушкой и…

Да к тому же, у неё сегодня день рождения, моей Ольгуньке исполняется 16 лет! Я в форме, прямо с электрички и завалюсь в гости, обрадую её.

- Да здравствуют курсанты Горьковского ордена «Знак Почёта» речного училища имени Ивана Петровича Кулибина! Ура!!! – услышали мы зычный сильный, увеличенный громкостью сотен колонок, развешанных на столбах площади, голос диктора, ведущего праздничное шествие.

И так гордо стало за себя, за друзей, вышагивающих рядом, за свою маму и сестрёнку, что я с их помощью смог осуществить мечту юности и стать курсантом речного училища, прикоснувшись к его истории и влившись в братство речников.

- Ура!!! Ура!!! Ура!!!! – ответило дружное троекратное эхо несколькими сотнями юных сильных голосов.

Никакой снег и ветер не смогли нам помешать чётко, строевым шагом, пройти перед трибунами. Мы не опозорили своего звания…

- Курсант Абрамов! Курсант …! Курсант Климов! Курсант …! – выкрикивает наши фамилии старшина роты Серёга Лисин, вызывая из строя и раздавая увольнительные, в которых каллиграфическим почерком написаны дни и часы увольнения.

Мы завернули с улицы Коминтерна на Советскую, стоим своими «коробками» по ротам, в предвкушении разбегания в разные стороны после команды «Разойтись!». Через десять минут после прозвучавшей команды улица опустела, а мальчишки в чёрных шинелях с белыми ремнями и перчатками, кучками и группками отправились кому куда надо. На перронах Московского вокзала, что в пяти минутах ходу, нас собралось человек пятьдесят и я впервые увидел в вагоне своей электрички незнакомого парня тоже с одной «соплёй» на рукаве. Познакомиться с ним получилось чуть позже. В этот день народу было много и пересесть к нему не получилось, а вышел он на моей же станции Правдинск и быстро растворился в толпе пассажиров…

- Ой, сыночек, - мама обняла меня, словно ожидала, чувствовала, что родная кровинка приедет сегодня в увольнение, - снимай форму, сразу постираю.

- Привет, мам, нет. Сегодня же у Оли день рождения, 16 исполняется, схожу в форме, - твёрдо ответил я.

- А постирать-то и ушить успеем? Скоро Света приедет на праздники.

- Да, у меня трое суток. 9-го числа в 20.00 я должен быть в расположении роты. Завтра и постираешь…

- Стаська мой приехал! – Ольгунька, довольная и со счастливой улыбкой, в праздничном платье, обняла меня.

Мы не виделись с конца августа, когда расставались перед моим отъездом в училище. За это время разлуки успели написать друг другу по нескольку писем, нескольку тёплых и дружелюбных писем, с пятью-шестью исписанными страничками, с рассказами о её учёбе в девятом классе и моём привыкании к жизни в закрытом заведении полувоенного типа. Она мне присылала желтые и багровые листики гербария из нашей аллеи, вложенные между страниц, наивные красные сердечки из цветной бумаги. Я в свою очередь искренние строки об ожидании первой полноценной увольнительной и однообразном, хотя, и очень интересном образе жизни курсантов, о новых друзьях и всё большем уважении к тем людям, дорогу которых я выбрал и, конечно же, о долгожданной встрече и грустной разлуке длинною в два месяца…

- Привет! С днём рождения, Ольгунька! – именно так мне захотелось её назвать, а они и не противится.

- Какая у тебя форма красивая, проходи, мы с подружками сидим.

Вечер вдвоём не получился, праздник есть праздник, да ладно, у меня еще вечер в запасе и дни есть, наверстаем поговорить…

Утром я проснулся поздно, отоспался хорошо, отвлёкшись от распорядка дня, услышав шум работающей в коридоре стиральной машинки. Сон, как рукой сняло:

- Мама! А ты карманы проверила? – кричу маме, занимающейся чем-то на кухне.

- Конечно, чего ты так кричишь? Вот, платок носовой и деньги были в кармане, - показывает содержимое.

- А курсантский билет?

- Не было, сынок. Может, в шинели?

- Какая шинель, мама, - уже убитым голосом проговорил я, - в брюках билет, там специальный карман для него есть, на поясе.

Мама остановила машинку и начала доставать брюки:

- Точно, есть, - и она достаёт книжечку в синей корочке с надписью «Курсантский билет».

Моему шоку нет предела. Мама раскрыла и я увидел только свою лысую физиономию в форме и больше ничего. Ни-че-го…

И это в первом же увольнении! И с этим билетом мне ходить четыре года! Вот попал, комсорг недоделанный!

- Извини, сынок, я не знала, что там такой карманчик есть. Проверила боковые и кинула в машинку, - виновато глядя на меня, оправдывается мама.

- Да, мам, они специально так скроены, с откидным фасадом для удобства на воде и сильном ветру. Здесь кармашек потайной для удостоверения личности, - показал ей я…

- А другой не могут дать?

- Не знаю… Стыдно, комсорг роты и так облажался в первое же увольнение. Посмотрим, у меня Вовка друг есть, художник. Да и я с командиром роты дружу, может, придумаем что, - успокоил я маму, совсем расстроившуюся…

Какого же было моё удивление, что ещё несколько парней с такими билетами из праздничного увольнения вернулись. Не все же мамы знают секреты военно-морской формы. Не все. Смешно и до слёз обидно так лохануться в самом начале учёбы. Как же его теперь в библиотеке показывать или патрулю в городе?..

- Да, Стас, я тебе забыла сказать с этими праздниками. Моя племянница и твоя старшая двоюродная сестра Ира выходит замуж 12 ноября, приедешь? – перед самым уходом на вечернюю электричку говорит мама.

- А ты напиши записку нашему «деду», может, отпустит.

- Какому деду? – искренне удивилась мама.

- Мы так командира роты называем. Ему под семьдесят.

Мама так и сделала, а мне предстояло через несколько дней вернуться домой, правда, всем перипетиям предстоящей свадьбы предшествовало ещё много интересных событий, наваливающихся на меня, словно декабрьский снежный ком, хотя, на дворе установился только ноябрь. Очень интересных…

Я бегу на электричку, попрощавшись днём с моей девушкой, обещавшей так же прилежно держать меня в курсе школьных дел и вечеринок с друзьями и подружками нашего общего детства и юности. А я дал ей твёрдое обещание учиться на отлично и хорошо себя вести, что бы получать увольнительные на каждые выходные и приезжать в гости.

Двери тамбура вагона электрички плавно зашипев, закрылись за моей спиной, а я уже начал грустить о доме и маминых блинах, о своей Ольгуньке и её серых красивых глазах…

«СТАРИКИ» ПРИЕХАЛИ. СЕЙЧАС НАЧНЁТСЯ…»

- Товарищ дежурный по роте. Курсант Климов, 11-ВП, из увольнения прибыл, - я прохожу мимо старшины нашей группы Олега Папилова, отдаю ему увольнительный лист и пытаюсь зайти в кубрик.

- Подожди, Стас, - Олег смотрит на свои часы, что бы в увольнительной зафиксировать время моего прибытия и тихо останавливает, - там «старики» с практики приехали, смотри, осторожно, не нарывайся, они пьяные. Сейчас начнётся ночная жизнь, - уже со вздохом.

- Третий курс, что ли?

- Да, у нас на этаже с третьего курса многие приехали, а этажом выше четвёртый, но там их пока мало. Третьекурсники борзые, нас уму-разуму учат, по тумбочкам лазят, еду ищут, закуску.

- Понятно, - отвечаю, распахивая дверь в кубрик…

Я успел спокойно снять и повесить верхнюю одежду и перемигнуться с лежащим на своей койке Вовкой, пока из другого угла меня заметил рыжий парень в спортивном костюме, показавшемся мне очень знакомым. Он медленно встал и покачивающейся походкой двинулся в нашу сторону.

- Как фамилия? Откуда ты? – начал он спокойно и пристальные глубокопосаженные глаза упёрлись в мои.

- Климов из Правдинска, из увольнения прибыл.

- А пожрать привёз мамкиных пирожков? – ему осталось пара шагов до меня, когда я заметил характерную особенность своего спортивного костюма, который мне купила мама перед поступлением в училище и в котором я хожу здесь на физкультуру.