Только твоя тень. Последний экзорцист

– У нас не оставалось выбора. И мы зависимы…

– Мне невероятно жаль, Аден, – я приподнял её и прижал к себе не слишком сильно, но достаточно, чтобы она поверила моим словам. – Жаль, что не я на месте Марата.

– Остановись, Сиги. Не делай этого. Ты станешь раскаиваться!

– Никогда.

Теперь, после страха и ожидания пустоты, в сердце что-то вспыхнуло. Оно, это непонятное чувство, больше похожее на физическое ощущение, жгло хуже раскалённых щипцов, сжимая и без того уставшую мышцу в груди. Я почти задыхался, не в состоянии справиться с собой. Как умалишённый, в порыве внутреннего вихря искавший спасения в объятиях Каталин, я добрался-таки до её нежных губ и припал к ним, как к последнему оплоту человеческого спасения. Будто бы от этого поцелуя зависела судьба мира, не только моя.

Я хотел её всю, начиная от измученного тела и спутанных волос, до тёмной константы, до каждого неисследованного уголка души. Как умирающий жаждет жизни, так и я жаждал Аден. Чистую и светлую, никем не осквернённую, прекрасную в своём падении, летящую от ступени к ступени, с обхваченной за талию тонкой тканью ночной рубашки, или затянутой бархатным платьем с сотней пуговиц. Умирающую в этой постели, смеющуюся на общем собрании в дорогом старомодном отеле, уходящую в туман под руку с Маратом, бросающую печальный взгляд на меня и Торни через худое плечо, небрежно спрятанное под шалью.

– Прости… Но я не могу остановиться. Не хочу, Каталин, – пробормотал я, хаотично покрывая поцелуями её волосы. О том, что делали руки, старался не думать, не контролировать, не понимать. Но чувство влажной, прохладной кожи преследовало меня и потом, после всего. Всегда.

– Я не в силах тебе сопротивляться. И не стала бы. Но ты ведь… – она сама, без моей подсказки или нажима, осторожно коснулась губ. Робко. Чутко. И я застыл, поражённый. – С тобой ничего не будет. Это не начало твоего падения. Но я…

– Господи… Аден!

Конечно! Как я мог быть таким дураком, забывшим за пару минут всё, что знал, всё, о чём мы говорили до этого момента. Она не стала бы сопротивляться – естественно – наши желания совпадали, бесспорно. Только случившееся убило бы Каталин – прибило бы к каменистому дну бездны, как прихлопывает человеческая рука муху. Быстро. Безжалостно. Одним ударом.

– Умереть в твоих руках, Сиги, – не мечта ли? Может, стоит?

Я не мог ей ответить – не считал для себя возможным влиять на решение той, что всегда стояла выше. Аден тихо плакала, иногда впадая в полусон, и единственное, требующееся от меня – быть рядом, как и просил Марат, – я выполнял неукоснительно. Правда, в просьбу не входили крепкие объятия, тёплые слова, звучащие только для его наблюдательницы, и беглые, скромные поцелуи, спрятанные полутьмой комнаты.

Ближе к утру, когда окна окрасились в серый, Каталин глубоко и спокойно уснула, измотанная ночью.

Пока она спала, я отыскал в шкафу чистую ночную рубашку, такую же, какая уже была на Аден, только небесно-чёрного цвета. Осторожно, стараясь не разбудить наблюдательницу, снимал я с нежного, худого тела обезображенную страданиями одежду: шаг за шагом приоткрывая собственному взору всю прелесть этой женщины. Сейчас она могла бы уже быть моей полностью, я сумел бы прикоснуться к целомудренному храму блаженства, поправ и его устои, и собственные принципы. По-девичьи аккуратная грудь Аден уверила меня в исключительно точном сравнении с нераскрывшимися бутонами пионов, – только вот прикоснуться к ней я не рискнул, только обрисовал в полусантиметре ладонью идеальную форму. Впалый живот с ямочкой-свидетельницей рождения вызвал приступ умиления и дикого желания измерить талию ладонями. Одетая в свои удивительные платья из непопулярных нынче тканей, Каталин выглядела серьёзной, самодостаточной дамой, с которой не стоит связываться, если не хочешь получить смачную пощёчину или удар под дых. Но здесь, в этот предутренний час, раздетая моими же руками, она казалась беззащитной, ранимой и требующей бесконечного внимания и заботы. Моего внимания. Моей заботы. Видел ли её такой Марат?

Получалось, будто бы я среди всех тех, кто ещё бродил по этой земле, остался один, не подверженный падению. Ренегат. Есть ли ещё кто-то, скрытый временем?

С этими мыслями я всё же умудрился надеть на Аден свежую ночнушку, бережно укрыл одеялом, оставил приоткрытым окном и пробрался на кухню, чтобы немного взбодриться. На полке нашёлся кофе в белой керамической банке, прохладной и гладкой, как кожа змеи. Моя любимица притаилась где-то в квартире и не показывалась с самого нашего прихода, – может, к лучшему. Сейчас мне требовалось одиночество, чтобы всё обдумать, чтобы принять в себе то новое, что внезапно открылось.

За окном медленно просыпался город: зажигались огни в редких окнах, проезжали машины. Небо и не думало очищаться, так что и сегодня, скорее всего, дождь должен был окропить улицы снова. Старая, наполовину чёрная турка, рождала такой же чёрный кофе, напоминавший мне о слишком давних временах, когда точно так же, в пору холодного рассвета, я обжигал губы драгоценным напитком далеко отсюда, в песках. Хорошо, что память стирает прошлое так же, как дождь смывает с асфальта следы чьих-то шагов.

Образы Каталин и Идунн, такие разные, но объединённые одним – постоянным незримым присутствием в моей жизни, сливались и разделялись, пока я согревался изнутри чёрным кофе, тёмным, как константы наблюдательниц. Когда-то я считал их очень похожими, но потом увидел, насколько они разнятся, даже при наличии общих целей и задач, выполняемых с равными долями старания. Аден вкладывала очень много любви и заботы в своих подопечных, она всегда держалась особняком и не позволяла изменяющемуся миру влиять на неё. Идунн же стремилась идти в ногу со временем, перенимала новые общественные порядки и следовала социальным движениям, которые считала наиболее привлекательными. Она была прогрессивной и чуточку взбалмошной, что никоим образом не отражалось на работе.

А мне, с явным стремлением к стагнации и умиротворению, видимо, всегда была ближе Каталин. Но великий баланс решил иначе. Он решил, что лучшей наблюдательницей для меня окажется Льот. Возможно. Хотя я предпочёл бы работать без надзора.

Кто задумал нас такими разными? Для чего? Почему бы не сделать и наблюдательниц и наблюдателей, экзорцистов и экзорцисток? Зачем такой соблазн, которого я, правда, за всю жизнь так и не познал. Может, в том и был смысл, – в преодолении? Разве мои чувства к Каталин были бы иными, если бы она имела другое тело? Вожделение идёт от образа, от жадности и желания обладать конкретными свойствами объекта, желания присвоить их, как личное открытие и артефакт. Но никто не является только лишь своим телом. Добраться до души и присвоить её себе – невозможно, и, осознавая эту слабость, каждый пытается обладать тем, чем проще всего. Телом.

Значит, если я хотел и тело Каталин, то – слаб. Но если не сдался, получается – силён. О чём она мне и говорила, только не прямо. Конечно. Все мои потребности закрыты, кроме, пожалуй, самых важных, которые и не смогут никогда быть закрытыми.

Но я всё равно не хотел видеть, как она угасает, и одновременно хотел бы оказаться рядом в последний миг. Марат, несомненно, дорожил ею, заботился и не позволил бы остаться одной у самого дна. Но проводить её должен я. И никто иной.

За раздумьями мне не удалось расслышать, как открылась и закрылась входная дверь, как осторожные шаги нарушили тишину. Так что когда за спиной раздался с лёгкой хрипотцой голос, я вздрогнул, поспешив обернуться.

– Привет, Гильза, – стоял передо мной румяный с улицы Хант. Его копна рыжих, кудрявых волос светилась точно нимб, а глаза – смеялись, как и всегда. Даром что имели нежный коричневый оттенок, похожий на рыжевато-коричневую шубку белки. Несмотря на осень, лицо Ханта украшали конопушки, будто его обрызгали краской.

– И тебе не хворать, Анхель.

– Брось этот официоз, давно уже всё рухнуло, а ты продолжаешь делать вид, что ничего не случилось, – небрежно бросил «великий и ужасный» Хант Анхель и заглянул в турку. – Не осталось.

С тяжёлым вздохом он по-хозяйски принялся за мытьё посуды.

– Ты здесь лишний, Сиги. Уходи. Ты больше не нужен. Делай своё дело, а Каталин оставь мне.

– Что с Маратом?

– Он не вернётся.

– Пока не услышу это от него – не поверю, – я всё ещё стоял у окна, не шевелился и старался дышать как можно осторожнее. Хант всегда был известен вспыльчивым нравом и жестокостью, не имел товарищей среди экзорцистов и постоянно доводил свою наблюдательницу.

– Ты считаешь, что тот, у кого есть ключи от этой квартиры, станет врать насчёт Марата? Сиги, разве ты когда-нибудь был дураком? – Анхель поставил на плиту кофе и зажёг огонь.

– Что случилось?

– Ничего особенного. Падение идёт строго по плану. Ратику нужно чуть больше времени, чем обычно… Чтобы… Как это? Прости, давно не разговаривал с живыми людьми и позабыл некоторые слова, – Хант ухмыльнулся и наконец-то сбросил пижонское пальто из искусственного каракуля на стул. – В общем, ему нужно прийти в себя. Чуток добра перебрал.

– А ты откуда знаешь?

– Так я давно содействую этим несчастным влюблённым ангелочкам. Потому и знаю поболее твоего. Как наша непогрешимая Аден?

– Плохо. Ночью было во всяком случае. Сейчас лучше. Но я никуда не уйду, пока не вернётся Марат. Я обещал ему.

– Когда эт вы стали друзьями?

– Это не ради него.

– Ах, вот что… Ты предсказуем, Гильза. Бросил свою милую Иду и решил воспользоваться моментом, чтобы подобраться к Каталин? А она, конечно же, тебе отказала? – Хант перелил кофе в чашку и с громким стуком опустил её на обеденный стол, притулившийся в углу. – Ух, горячо.

– Анхель…

– Не отказала? – он сделал намеренно большие глаза и рассмеялся так громко, что я испугался за Каталин. Не хотелось бы её разбудить.

– Закрой рот. Ты слишком шумишь. Аден нужен отдых.

– Забавно… Не думал, что ты готов к падению. Но я не верю, что между вами что-то было. Вы оба совершеннейшие скучные праведники.

– Ты можешь говорить, что душе угодно. Но это не означает мою наивную веру в эти слова.

– Пафос. Уходи, Симеон. Пока ты усердно работал, как и всегда… Так не хочется повторять! – он скривился, будто съел что-то кислое. – Ты никогда не видел реальности. За это тебя и ненавидело большинство. Потом и за Торнтона. Святоша, тихоня! Умудрился всех провести… Если бы расклады были иными, то тебя, Гильза, ждал бы самосуд. И теперь, когда нас осталось так мало… Ты всё ещё продолжаешь прикидываться слепым. Всё! – гаркнул Хант так, что я подскочил. – Нет ничего больше! Остались только мы пятеро. Сгинули. Растворились. Мир на пороге хаоса. А великому балансу плевать. Мы принадлежим сами себе и делаем то, что хотим. И я не хочу лицезреть тебя на собственной кухне. Пошёл отсюда!

Похоже, плевать было самому Ханту. Он спокойно сделал ещё один глоток, поморщился и швырнул чашку в мойку. Я не выдержал и, сделав быстрый шаг в его сторону, замахнулся кулаком. Правда, он был готов и с лёгкостью уклонился, так что удар мой пришёлся в стену. Руку пронзила боль, но я подавил её усилием воли, вынужденный теперь обороняться. Анхель ответным ударом без труда угодил мне в живот, правда, не так сильно, как мог бы, – удалось отступить на полшага. В ту же секунду я уже готовился парировать, но за спиной соперника увидел смутную тень Аден, словно из тумана возникшую на пороге кухни. Только вот видел её я, и никто больше. Так что очередным выпадом Анхель всадил кулак в мою многострадальную грудь, и я, задохнувшись, припал на одно колено, хватаясь свободной рукой за стол.

– Хант! Сиги! – испуганно, но строго прошептала Каталин, и рядом со мной показались её босые ноги. – Зачем ты его так? – воскликнула она в сторону.

– Он первый начал. Хам.

– Анхель! Я тебя умоляю, не надо… Что ты сделал?

– Да ничего! Катился бы он отсюда. Гильза, чёрт бы его…

– Сиги, как ты? – Аден ласково приподняла моё лицо за подбородок, опускаясь на колени. – Дышать можешь?

– Могу. Силы у Ханта не так много, как раньше.

– Рёбра целы? Дай… – она потянулась было к груди, но я остановил её руку, мягко поймав запястье. Глаза Каталин наполнились слезами, но ни одна капля не пролилась на бледную кожу.

– Со мной всё хорошо. Слышишь? – шепнул я.

– Тьфу. Аден, ты что, любого экзорциста превращаешь в тряпку подобно Марату? – хохотнул Анхель, возвращаясь на стул. – Давай, гони его отсюда. Меньше народа – больше кислорода.

– Помолчи, пожалуйста, Хант. Сиги – мой гость. И я попрошу его уйти тогда, когда посчитаю нужным, – проговорила Аден одними губами, взглядом всё ещё прикованная к моим глазам.

– Да ты никогда не посчитаешь. Это уже понятно. Как бы ты себя вела, если б здесь был Марат?

– Точно так же. Ты не представляешь, что для меня сделал Симеон, – Каталин едва ощутимо вздрогнула и поднялась. Я последовал за ней, хотя боль в груди ещё не унялась, и тело предпочло бы покой.

– Неужели пожертвовал жизнью? – съехидничал Анхель, всем своим видом демонстрируя пренебрежение ко мне в первую очередь.

– Ну хватит. Ты ведь не за этим пришёл?

– За этим как раз. Сменить уважаемого Симеона Гильзу на посту. Ратик попросил. А этот наш Фома – не верит.

– Марат не писал и не звонил. Как я могу верить? – пришлось оправдываться, чего я не выносил. Но ради Аден…

– Так же, как доселе верил в то, что вы с Идунн одни на всём белом свете! О Боги… Каталин! Вправь ему мозги, умоляю.

Аден поманила меня за собой, медленно выплывая из кухни. Мы остановились в коридоре на пути между двумя дверями: входной и комнатной. По полу ползал сквозняк, а я думал, куда делась змея. Каталин, дрожа от прохлады, покрытая тысячами крошечных мурашек, осторожно прикоснулась к моему кулону и спрятала взгляд.

– Сиги, тебе действительно лучше уйти. Марат писал мне. В пору его отсутствия за мной присматривает Хант. В этот раз он был далеко, не мог сразу приехать… Никто не думал, что приступ случится так скоро.

– Разве твоё состояние настолько улучшилось, что моя помощь больше не нужна? – я бы хотел прижать её к себе, как ночью, и даже приподнял руку, но застыл, ожидая согласия.

– Ты – моё искушение, Симеон… Гораздо большее, чем всегда казалось. Боюсь, оно способно погубить. А я хотела бы… Хотела бы ещё какое-то время иметь возможность видеться с тобой.

– Вы замедляете падение, Аден. И кроме того, я в состоянии помочь!

– У тебя другая судьба. Своя. А мы с Маратом выбор уже сделали.

– Послушай, – мне вдруг в голову пришла дикая мысль, так что я схватил Каталин и крепко обнял, чтобы говорить в самое ухо. – Если у меня вышло помочь тебе, то, возможно, я могу стать спасителем?

– Падение не отменить. Не ври себе. Да и зачем? Зачем тебе это всё? Зачем я? – она казалась мне податливой, как воздушная, мыльная пена. Снова стало трудно дышать. Перед глазами вспыхнуло и тут же погасло розоватое свечение.

– Я не хочу, чтобы мир погрузился в Хаос. И хочу, чтобы ты была моей наблюдательницей. Вечно.

– Точно так же говорил Торни… И ты знаешь сам, что из этого вышло.

– Что?

– Да. Прости…

– Торнтон? Говорил? Тебе? – я отстранил её и всмотрелся в печальное лицо.

– Это было слишком давно… Прежде, чем ты его узнал. Он с рождения такой – слишком близкий к человеческому. Расчёт был на то, что я со своей строгостью и принципами смогу повлиять верно. Но случилось наоборот – Торни оказался на краю. Тогда-то его и передали Идунн… Но там был и ты.

– Зачем ты это говоришь именно сейчас?

– Потому что пришло время. Это может уберечь тебя. И, я думаю, что ты имеешь право знать.

– Каталин… – я уже ничего толком не чувствовал и даже не думал. Мир звенел, будто одновременно разбивались каждую секунду сотни стаканов, кружек и тарелок. Торни, Аден… Край! Падение… Его светлые волосы, совсем как у Серафима… И где-то рядом Идунн с белым сердцем на груди. – Я уйду. Но вернусь. Не для того, чтобы помочь. А чтобы просто побыть рядом. И выслушать. Всю правду. Твою.

– Сиги… Ты не простишь меня.

– За что? За то, что Торни был почти человеком?

– За столь долгое молчание.

– Мы оба понимаем его мотивы.

– Причины…

– Я принесу тебе цветы.

– Плед.

Желание снова прикоснуться к бледным губам было так велико, что я никогда не смог бы забыть упущенной возможности, оставив душу в этом старом коридоре. Так что, схватив прядь волос Каталин и протянув между нами, я поцеловал её сквозь шелковистую преграду. Пусть.

Ногу обвила змея, явившись, как обычно, вовремя. Не попрощавшись, я взял пальто, трость и, спрятав любимицу на груди, вышел во влажное, блёклое осеннее утро.

7.

Ветер немного разогнал туман по окраинам и чуть приподнял тяжёлые серые облака, так что Сиги вышагивал по тротуару мимо остановок довольно бодро. Пока город продолжал дремать, беря от уходящих выходных всё, что только мог, мысли в голове экзорциста проснулись и поспешно запустили все возможные механизмы, чтобы объединить узнанное.

Загасить чувства. Вот что требовалось Симеону больше всего прочего. Он глубоко дышал, отсчитывая на каждый вдох по пять ударов сердца и забывая при этом о шагах. Но своенравная мышца в груди не желала подчиняться, так что экзорцист всё время сбивался и начинал сызнова. В один момент он вдруг решал напевать старые мелодии, первыми приходящие на ум, чтобы отвлечься, в другой – бормотал бессвязные отрывки ночных разговоров. Ничего из этого не действовало, даже вялые шевеления змеи под рубашкой.

– Всё впустую. Мне нужно успокоиться!

Он пнул попавшийся под ноги бумажный стаканчик из-под кофе, и тут же понял, что стоит сделать: заварить зелёный чай, медленно пить его так, чтобы едва обжигать нёбо, вымыться перед этим в ледяной воде и лечь спать. Только без сновидений. Сиги остановился и огляделся: он ушёл довольно далеко от более или менее знакомых мест. Можно было бы вызывать такси, и уже через пятнадцать минут мёрзнуть в душе, либо открыть навигатор и попытаться добраться до гостиницы пешком.

Конечно, Симеон выбрал второй вариант. Старое, проверенное средство не могло не сработать.

Возможно ли не думать о том, что столько лет незримо бередило душу? Возможно ли отказаться от рефлексии, даже если она приносит боль? Гильза задавался этими вопросами и сам себе отвечал – невозможно. Если есть хоть малейший шанс разобраться с прошлым, чтобы отпустить его окончательно или перестать испытывать вину, то он обязан им воспользоваться.

Неужели Торни скрыл целый пласт собственных чувств? Что он мог испытывать к Каталин и почему так стремился к падению даже тогда, когда ещё не понимал, чем оно грозит, имея ничтожный опыт и запас знаний? Почему выбрал именно её, несравненную Аден, а не кого-нибудь другого? Что же такого было в ней, что один за другим экзорцисты готовы были сделать последний шаг ради… Жизни? Любви?

Да и насколько далеко от них ушёл сам Сиги, едва не переступивший черту несколько часов назад? Да, есть вероятность, что падения не случилось бы. Но черта… И вдобавок его тревожил Хант Анхель. Симеону казалось, теперь уже ясно, что ошибочно, будто рыжий давным-давно сгинул, ведомый своей вспыльчивостью, наглостью и непомерной гордыней, в самую пропасть. И если допустить, что больше действительно никого не осталось, то выходило – тотальное одиночество в ближайшей перспективе. Неожиданно Гильза понял со всем прискорбием, что находил удовольствие в единоличном скитании только при фоновой мысли о существовании ещё кого-нибудь похожего.

Всё стремительно летело в тартарары, а Сиги продолжал кружить по улицам, забывая взглянуть на часы. За серой небесной пеленой не было видно солнца, так что время суток скорее угадывалось – близился второй завтрак, и Симеон имел все шансы к обеду замёрзнуть напрочь. Он не боялся простудиться или промокнуть, сейчас ему и вовсе было наплевать на мирское. Рядом с константой что-то ныло, мешая сосредоточиться. Единственное, что помогало унять боль – мысли о ней же. Тогда ощущения затихали, рассеиваясь по телу, и Гильза мучался нестерпимым желанием остановиться и стоять долго-долго, смотря в небо, сливаясь с ним и превращаясь в туман.

В момент очередной остановки Сиги задумался настолько глубоко, хотя и не мог понять – о чём – что стал причиной звонкого издевательского смеха группы подростков, ошивающихся неподалёку.

– Мне нужны силы, чтобы со всем этим справиться, – прошептал он себе, бросив суровый взгляд в сторону молодёжи. – А, значит, максимум внимания – Серафиму. И как я мог о нём позабыть?

И, буквально полчаса спустя, Гильза уже скидывал с себя одежду и устало забирался под душ. Вопреки ожиданиям, терпения его хватило не более чем на пять минут. К горлу подобралась тошнота, а тело захватила нелепая дрожь, от которой не спасало ни большое мягкое полотенце, ни уютное пышное одеяло, – ничего. Змея предусмотрительно ретировалась в песочное убежище, оставив хозяина на самого себя.

Промучившись какое-то время, Сиги попросил горячего чая в номер, но даже он не мог спасти положение. На недуг или простуду состояние было не похоже, так что и направление спасения – неизвестно.

– Да что б вас всех, – сцепив зубы бурчал Симеон, пытаясь удержать в руках горячую кружку. – Все нервы вытянули. И грудь болит! Конечно! Это ж Хант…

– Сиги? – раздалось от двери.

– Это опять ты? Откуда ключ? – недовольно прикрикнул Гильза, узнав голос Иду.

– Ой, не задавай глупых вопросов, – она прошла в комнату, шурша длинным зелёным халатом из тёмного старого бархата, местами немного потёртого. Его Симеон помнил ещё по временам Лиссабона.

– Что тебе?

– Решила заглянуть. Скучно.

– Не ври, плохо получается.

– Фи, какой ты…

– Как всегда. Забыла? Извращенец, дурак… Кто там ещё?

– У тебя жар?

– Нет.

– Почему тогда дрожишь?

– Попал под дождь.

– Ну-ну… Врать мы с тобой оба не умеем, – Идунн присела на край постели и сочувствующе улыбнулась. – Ты завтракал?

– Нет.

– Сиги! Да что с тобой?

– Совершенно ничего. Просто не рад тебя видеть.

– Ты болен!

– Экзорцисты никогда не болеют. Недуг не в счёт, если что.

– Ладно, как знаешь. Вообще, я хотела сказать, что завтра у нас очередная съёмка. А сырой материал с прошлой ты можешь посмотреть сегодня, если удосужишься открыть конверт, который принесли утром, – сделав суровое лицо, Иду упёрлась взглядом в глаза Симеона.

– М… Я не успел просмотреть. Долго спал, – он отвёл взгляд, заворачиваясь в одеяло с головой. – Можешь идти, спасибо, что предупредила.

– Узнаю ведь, что ты от меня скрыл… – бросила Идунн, выходя из комнаты. – Учти, я всё ещё твоя наблюдательница.

– Иди уже, Льот!

– Хам.

Когда дверь закрылась, Симеон, собрав оставшиеся капли сил, добрался до неё и проверил, надёжно ли заперт замок – всё было хорошо, а на полу, действительно, лежал большой толстый конверт. Как он там оказался, мало тревожило Гильзу, раз у Льот имеются ключи, гораздо важнее было увидеть содержание. От любопытства и предвкушения отступила дрожь, совсем не покинув своего временного хозяина, но и уже не так настойчиво атакуя.

Забравшись в постель, Сиги достал разных размеров фотографии: с них на него смотрел Лель с лицом Серафима, задорный и задумчивый, нежный и светлый, чуть печальный и с огоньком в глазах, будто только что сошедший с книжных страниц. Фима выглядел невероятно реальным, ожившим сыном Лады. Во всяком случае, Симеон видел именно так. Даже без дополнительной обработки, даже с неудачными кадрами, – фотографии вызывали неподдельный восторг, так что сомнений в их коммерческом успехе быть не могло и, однозначно, – не будет.

– И всё же, Идунн замечательно это придумала… Надо отдать ей должное. Фима теперь точно заинтересует крупные агентства, а я смогу сыграть на дремлющей гордыне и чувстве превосходства. Но чует моё сердце, – Гильза снова содрогнулся, откинул конверт и утонул в одеяле, – будет не так просто. Ох, Серафим. Огненный ты парень…

Дождь, совсем как в книгах, забарабанил по стеклу и оконным откосам. Осень. Сиги выглянул из-под одеяла, да так и застыл, смотря на пресные, холодные потоки. Они напомнили ему об одной удивительной ночи, проведённой в предместье Лиссабона, километрах в десяти-пятнадцати от города. После нескольких недель на берегу пролива Гильза так устал от шума и суеты, от людей и постоянного присутствия наблюдательницы, что решил побыть в одиночестве, вопреки здравому смыслу и прямым своим обязанностям.

Когда это было, сколько лет назад? Неважно. Женщины тогда носили платья так же часто, как сейчас – брюки. Машин было меньше, а разговоров – больше. Будто другой мир. Правда, люди почти не изменились. Во всяком случае внутри. Вызвав дряхлое местное такси, Сиги прилично заплатил, чтобы шофёр довёз его до пункта назначения без названия и вернулся в город. Поздним вечером, конечно же.