Только твоя тень. Последний экзорцист

Непроизвольный, тяжёлый вздох вырвался из груди Гильзы, напомнив, что он, в общем-то, ещё жив и почти достиг цели. А это уже немало. Ещё не поздно повернуть ситуацию в выгодную для себя сторону, вот только напоминание о Серафиме снова мешало думать.

5.

Шаловливый осенний дождь так и норовил заглянуть под мой любимейший зонт. Но я упорно шагал по лужам, не замечая ни ледяного ветра, ни встречных прохожих, ни того, что промок до нитки. Впереди маячила тёплая и уютная цель – гостиничный номер с мягкой постелью, пушистым полотенцем, любимицей-змеёй и костюмом, в котором я собирался сегодня вечером предстать перед Идунн и Серафимом.

Любовь к мелочам, внимание к деталям вполне могло кого-то утомлять и даже напрягать, но только не меня. Всё это: вышивка на рубашке, цвет брючного пояса, укладка, кольца, часы, даже крой пальто или пиджака (если я выбирал его сам), – имело значение, содержало в себе некое послание миру. Правда, сегодня это послание имело единственного адресата. Если только я сам себе не врал и не собирался показать Идунн то, чего не стоило бы.

Таким нехитрым образом, с непонятными, путанными размышлениями, я добрался до импровизированного дома-убежища. Конечно, он не был и отдалённо похож на дом в Ливерпуле, например, или на милую, скромную виллу на Корфу, где я прожил почти полгода, изредка выбираясь на материк, влекомый в путешествия по книжным местам. Одно время обретался в Индии, правда, не нашёл ничего, что могло бы подтвердить романтизированный образ. После этого – помню очень хорошо – отправился в Сидней и довольно долго не хотел никуда больше уезжать, настолько приглянулся мне и сам город, и климат, и люди. Особенно люди! Легко и просто я доставал из них то, что нужно, не испытывая ни сопротивления, не пытаясь докопаться до потаённых уголков души, чтобы выудить тайны, которые могли бы проложить дорожку моему коварному взгляду.

После Сиднея у меня и появилась привычка выбирать следующий пункт назначения случайным образом. И я вдруг стал похож на перекати-поле: не задерживался нигде дольше нескольких месяцев, иногда уезжал и через две недели. Есть прекрасное слово, которым можно было бы назвать моё тогдашнее состояние – обрыдло. Тогда всё мне действительно обрыдло. Экзорцисты исчезали один за одним, и появилось ощущение, что мир летит в тартарары. Только вот я туда не собирался, а потому хватался за любые соломинки, даже за почти невидимые, больше похожие на паутину.

Правда, рядом всегда был образ Идунн, её причудливый призрак, шепчущий о том, что не всё потеряно, что великий баланс держит нас на этой земле и не собирается так просто отпускать, а исчезновения – процесс закономерный, сообразный обновлению, почти как осень.

Вот и сейчас с деревьев снова осыпались листья, лил дождь и пусть где-то на другой стороне Земли всё наоборот, мне нужна была эта параллель здесь и сейчас, и я успешно её провёл. Даже без линейки, даже без слов Иду, скорее – вопреки им.

Стоило бы сменить гостиницу или хотя бы номер, чтобы не быть так близко к наблюдательнице, чтобы воспоминаниями не бередить душу. Хотя сам факт того, что её поступок впечатался намертво в какую-то неизвестную мне доселе часть души, это изменить не смогло бы. И всё же казалось необходимым увеличить расстояние между нами, а уж после – анализировать. Сейчас же, пока я приводил себя в порядок перед запотевшим зеркалом, мысли мои, будто сдуваемые ветром, переносились к Серафиму.

Слой за слоем я готовился снимать с него нежную, мерцающую дымку чистоты и непорочности. Его помыслы не омрачались пошлостью и завистью, он почти начисто был лишён гордыни и злобы. Ничто не отравляло его душу. Но так не бывает. А, значит, мне нужно найти крошечную брешь, узелок, зацепку, как на тончайших женских чулках и подцепить. Чуть потянуть и… Великое наслаждение, удовольствие… Как если бы сладчайшее вино само текло в горло золотистой струйкой. Изо дня в день.

– А что потом, Сиги? – поинтересовался я привычно у себя самого, рассматривая бардак, который непостижимым образом оставил в номере утром. – Не стоит забывать, что рядом Иду… Льот… И Марат! За что они все свалились на мою голову именно сейчас, когда всё так хорошо складывалось? Потом может и не быть! Ты слышишь, милая моя? – я глянул на змею, мирно дремавшую на песке. Она молчала. Как и всегда. А если бы и говорила, то ответила непременно согласием, ибо всё слишком очевидно.

Я позабыл, что такое нервничать – помнил лишь по книгам и по человеческим реакциям, сам же этого чувства не испытывал очень давно. Наверное, с тех самых пор, как стал время считать количеством, а не днями и годами, когда стук сердца и вторящий ему пульс оказались важнее. Это не бессмертие, это – принятие и в некоторой степени смирение со своей сутью и предназначением, как бы пафосно ни звучало.

Торни любил этот мой костюм – отделанный металлическими заклёпками конической формы и красным. Тяжёлый воротник приятно ложился по ключицам, оттягивая края. Сам себе я казался более грузным и приземлённым, что добавляло уверенности. Вычурная плотная рубашка дополнилась простыми брюками и – как всегда – комплект завершился бордовыми перчатками из кожи тончайшей, искусной выделки и тростью. Только с этими вещами и можно было её использовать. Если бы ещё не подрагивали руки и под глазами исчезли тени, напоминавшие о Марате. Что со мной?

Зеркало не дало ответа – просто вдруг я сам себе показался невыспавшимся, больным и страдающим. Такие глаза бывали у меня в период недуга, но ведь сейчас всё хорошо. Утром, кажется, ничего такого на лице не было. Или я просто не помнил. Мог ли поцелуй Идунн сотворить со мной нечто, что привело к такому эффекту? Не опасно ли?

Я вспомнил, как отозвалось моё тело на её прикосновения, как я сам потянулся к мягким губам, – и ужаснулся настолько, что позабыл обо всём. Пока весь день мысли крутились в водовороте страха оказаться на краю, я уже не просто там, – одна моя нога повисла над первой ступенью.

– Не было на то моей воли! Не было! Ничего-ничего… Всё ещё возможно исправить. Ничего ещё не решено. Не подпускать Иду к себе близко, не подпускать её к Серафиму. Отдать Марату! Пусть… Он знает, что делать. Наверняка знает, – я сел на незастеленную кровать просто так, совершенно автоматически, как робот. Была ли она достаточно мягкой? Если бы понять. – Это предательство, Сиги. И оно вовсе не равносильно тому, что Льот сделала раньше.

Сердце моё со скрежетом заржавевших ворот разделялось надвое: спасти Иду, предать Иду. Спасти! Предать. Но чаши этих весов оказались уравновешены, и сколько бы я ни пытался убедить себя склониться в какую-нибудь сторону, ничего не выходило. Тупик. Шеи коснулось привычное ласковое тельце – моя любовь, моя верная спутница – пожалуй, кроме этой змеи неизвестного вида, никто меня никогда не любил. И я сам никого не любил кроме неё. Она проскользнула под ворот, устремляясь к груди, и мне стало легче.

Всё обязательно решится. Даже если грядёт падение, я хотел бы последним своим ещё здоровым изъятием видеть Серафима.

Идунн не спрашивала у меня, желал ли я поцелуя, желал ли смерти и забвения. Как и тогда, с Торни, она приняла решение за всех по инерции наблюдательницы. Люди говорят о профдеформации, возможно, с Иду случилось нечто похожее – власть и отсутствие контроля, одиночество и подобие отчаяния – сделали своё дело. Только я теперь не представлял никакой стратегии поведения, попросту не знал – что предпринять и как вернуть всё на круги своя.

Единственным выходом на данный момент было обыкновенное смирение и, может, наблюдение. Так подсказывал разум, и я, повинуясь ему, собрался с силами, покинул гостиницу, по дороге купил букет пионов, как любил, – едва раскрывшихся – и, с приятной тяжестью трости в одной руке, а цветов – в другой, отправился по адресу, который прислала Идунн.

Благо прекратился дождь – он действовал мне на нервы, парализуя мысли, да и змея не любила холодную погоду. Зимой я принципиально не брал её на улицу, хотя она сама тоже не стремилась покидать убежище. Кое-как удалось добраться до указанного в сообщении дома: довольно старое строение, но отремонтированное. Код от замка был верен, и я поднялся на третий, кажется, этаж. Во всяком случае, сердце сделало ровно сто двадцать ударов. И если учитывать, что подъём по ступеням даёт ощутимую нагрузку, то получается, что выше третьего подняться я не мог, но и для второго чересчур долго шёл.

Невзрачная коричневая дверь с выпуклым глазком и массивной ручкой под бронзу распахнулась мне навстречу, как только я потянулся к звонку – ждали. На пороге красовалась сияющая Льот: золотистые волосы струились по нежнейшему кремовому платью из тончайшего шёлка, расшитого перламутровой нитью. О, производить впечатление она умела. Полупрозрачная кожа, словно у ангела, эфемерная улыбка, подобная призраку… Я постарался не смотреть в её глаза и не опускать взгляд к губам, боясь воспоминаний.

– Сиги… Ты, и опаздываешь? – она втянула меня в квартиру и прикрыла дверь, щёлкнув замком. Мы оказались в большом полукруглом коридоре, выложенном плиткой под дерево – ужасно. Я скинул пальто и вручил Идунн цветы. – Ну, конечно, твои любимые… Извращенец.

– На себя посмотри. Такое ощущение, что ты собралась кого-то совращать.

– Раз в жизни оделась так, как хочется… И вообще, у нас ведь съёмки!

– Что за цирк…

– Гильза! – тихо рыкнула Иду. – Ты сам этого хотел! Ведь тебе нужен Серафим. Я просто помогла.

– С какой целью, а, Льот? – в таком же тоне ответил и я. В огромной комнате, следовавшей за коридором без малейшего намёка на переход, была выставлена фототехника и происходило непонятное мне движение.

– У тебя амнезия?

– Нет. Но я всё равно не понимаю…

– Развлекайся, Сиги. Просто развлекайся. Пока есть возможность…

Идунн скрылась в комнате, а мне не оставалось ничего другого, как раздеться и последовать за ней. Не так я себе представлял работу над Серафимом… Слишком много людей: фотограф, видимо, костюмер или как правильно называется тот, кто занимается одеждой. Визажист! И зачем только я знаю все эти слова? Льот порхала между ними как мотылёк – лёгкая, изящная, больше похожая на иллюзию. Но лучше всех, конечно, был Фима. Я не сразу заметил его в общей суете.

Узнаваемый образ даже для тех, кто не очень разбирается в мифологии: сын Лады, прекрасный юный Лель. И как же Серафиму шёл народный костюм со льняной рубашкой, вышитой красными нитками по горлу и подолу, перетянутой плетёным пояском на талии. Широкие штаны, босые ноги. Лучезарная, чистейшая улыбка… Прекрасные русые волосы с пшеничным оттенком, на голове – венок, в руках – резная флейта. Вот-вот он прикоснётся к ней губами, и вместе с осторожным, чутким божественным дыханием польётся мелодия любви, дарующая счастье и трепет человеческим сердцам.

Я опустился в будто специально для меня подготовленное кресло в углу, закинув ногу на ногу. Так всегда удавалось выглядеть несколько надменно, холодно и горделиво, что помогало отталкивать от себя тех, с кем не хотелось взаимодействовать. Серафим, полулежа в импровизированном остатке стога сена, заприметил меня, но был вынужден ограничиться едва заметным приветственным жестом, – работа шла вовсю, и никто не желал отвлекаться.

Оказалось, что наблюдать за процессом съёмки – довольно любопытно. Фотограф отдаёт точные команды, иногда демонстрирует позы, просит повернуть голову, прикрыть глаза, устремить куда-то взгляд, в невидимую глазу точку пространства. Двигается свет, поправляется одежда. Все постоянно находятся в движении и очень сосредоточены. Полноценная работа, результат которой ещё только предстоит увидеть. Но уже сейчас мне было ясно, что задумка удалась, и образ, придуманный Льот, – идеален. Что ж, мимоходом мы оба помогли Серафиму встать на одну ступеньку выше, сами меж тем чуть не оказавшись – ниже.

Моё присутствие ни для кого не было секретом, может, поэтому спустя минут пятнадцать я почувствовал напряжение каждого. Неужели так сильно мешал? Тут же рядом материализовалась Идунн, мягко положив тёплую ладонь на плечо.

– Сиги, – шепнула она, склонившись ко мне. Я не без удовольствия жадно втянул аромат луговых трав. – Не смотри так пристально. Люди переживают, что тебя что-то не устраивает.

– Меня не устраивает только одно, – твоё присутствие… – ответил я меланхолично и, внезапно схватив руку Иду, прикоснулся к ней губами. – Может, тебе стоит прогуляться?

– Сумасшедший! – приглушённо выговорила она, будто её душили. – Пожалуйста, отвлекись на что-нибудь.

– Не собираюсь. Я спонсирую это безобразие. Но… Со мной моя любимая, могу заняться ей.

– Гильза! – Идунн дёрнулась, вырывая ладонь из моих рук. – Не надо было тебя звать вообще.

– Ну-ну, милая… Серафим – мой мальчик, моя жертва на ближайшее время. Источник! Больше я его не оставлю с тобой наедине. Даже не думай. Знаю я ваши штучки…

– Идиот.

– Раньше ты была более красноречивой.

Злобно хмыкнув, она гордо подняла подбородок и выпрямила спину. Всем своим видом демонстрируя пренебрежение и негодование, Иду вернулась в рабочий поток, и со временем все снова будто бы обо мне позабыли, занявшись делом. Я же выманил змею и успокоился, отдав себя её ласкам и наблюдая за Фимой: нужно было выбрать, с чего начать изъятие, – решение не терять времени и уже сегодня что-то сделать, пришло сиюминутно, и, захватив его, пришлось погрузиться в глубокие размышления.

Судя по всему, он был лишён заносчивости и чувства превосходства, хотя почва для них прекрасна: даже я, не имеющий в целом никакого почти представления о модельном бизнесе с индустрией торговли лицом и телом, видел, насколько выгодно Серафим отличался от всех прочих моделей, глядящих с обложек журналов, на модных показах с подиумов и реклам. В его взгляде была мысль, были чувства. Он не красовался – просто являл всего себя. Тем и подкупал – открытостью, простотой и непредвзятостью. Почему? Ответа я найти никак не мог. Ничего в его сердце не открывало мне свои тайны.

Обыкновенное сердце, семьдесят пять ударов в минуту. Один, два, три… Дёрнулось. Вот! Откуда этот крохотный сбой? Я отмотал в памяти происходящее на пять секунд назад и, будто фильм, просмотрел снова. Фотограф попросила Фиму повернуть голову в мою сторону. Больше ничего. Это оно. Мой взгляд смутил его, заставил дрогнуть – слишком оценивающий и внимательный взгляд. Значит, для этого юноши имело значение мнение тех, кто стоит выше него, кто обеспечивает ему осуществление желаний. Вот как…

Первые шаги по изъятию сложились тут же – сгустились из воздуха и окрасились в синевато-фиолетовый цвет. Нужно было только избавиться от лишних глаз, ушей и сердец, особенно, – от Иду. С твёрдым намерением сделать то, что хочу, я поднялся и, оставив змею виться вокруг шеи, мягкими шагами подошёл к широкому подоконнику, на котором покоилась ваза с пионами, – кто-то заботливо сделал это за меня. Через окно взгляд упал на полупустую улицу, освещённую тусклыми фонарями. Снова собирался туман, и я всё больше тревожился о Каталин.

Если Марат говорит, что состояние её привычное, значит, они довольно близки к последней ступени. Значит, ничего уже поделать нельзя. Хотя я прекрасно знал, что даже первая ступень равна осуществившейся казни, в этом случае – самовольной. Но всё же – почему? Почему все они следовали одному и тому же сценарию, почему не выбирали жизнь, служение долгу, вошедшему в привычку и не представляющему собой нечто жуткое и отвратительное. Баланс на то и есть баланс, что требует равновесия между чашами, требует плюса и минуса. И какая тогда в сущности разница, где ты находишься – по одну сторону или по другую, если в итоге ты – живой? И разве Рат стоил жизни Аден, разве любовь, воспеваемая Идунн, стоит чего-то большего, чем просто жизнь?

Торни говорил, что важнее всего – свобода. Свобода воли, мысли, выбора. Души. Но зачем нужна свобода, если завтра тебя может не стать? Зачем свобода выбора, когда выбора нет? Он не успел ответить мне на эти вопросы, уводя моё же подсознание следом за собой, просто потому, что я любил его, как самого близкого. Ближе Торнтона у меня никого никогда не было. Рядом с ним даже недуг превращался в банальную простуду. Поначалу я злился, что он бросил меня, потом пытался понять, а уже гораздо позже, когда улеглись страсти, да Идунн на некоторое время исчезла, я погрузился в тоску. Прекрасное слово, точно описывающее то, что происходит с человеком в подобный момент – ни грусть, ни печаль, а именно ноющая и тянущая в пучины полумрака боль.

Произвольно мои пальцы выбрали самый тугой бутон, только-только собирающийся распускаться, и осторожно потянули его на себя. Прохладный и нежный. Если бы губы Идунн были такими, то я бы никогда их не смог отпустить… Но ведь это – не любовь вовсе. И даже не то физиологическое желание, что частенько отправляет людей в бездну порока. Так что же это?

– Симеон? – осторожный голос Серафима за спиной выдернул меня из задумчивости, как выдёргивают с корнем цветок.

– О… Добрый вечер, – я повернулся к нему, выпуская из рук бутон, и улыбнулся как можно более располагающе.

– Добрый. Не успел с вами поздороваться, как-то не очень удобно вышло. И договор… Идунн сказала…

– Да-да, вы всё подписали, в бумагах всё отлично, – я доверяю ей полностью. Не думаю, что она или кто-то другой рискнёт меня обманывать. Но, как вижу, работа идёт полным ходом.

– Эм… – Фима чуть замялся, то ли подбирая слова, то ли окончательно смутился моей прямолинейности. Пришлось прийти на помощь.

– Не берите в голову. Я что-то забыл, мы ведь договаривались обращаться на «ты»? Ну, неважно. Давайте сейчас покончим с этим вопросом, как и со всеми другими. Иду всё прекрасно организовала, судя по тому, что я видел, – результаты будут более чем великолепными. Так что теперь твоя задача, Серафим, – придумать тему следующей фотосессии и готовиться к шквалу предложений о сотрудничестве. Об этом позаботятся профессионалы. Ни о чём другом даже не думай.

– Я, в общем-то, не рассчитывал на такое бурное развитие… У меня учёба…

– Одно другому не помешает. На что соглашаться, а от чего отказываться, – решаешь только ты. И я бы посоветовал не размениваться по мелочам. Такой прекрасный юноша не должен растрачивать себя. Но если что – я всегда готов помочь с выбором.

– Неожиданно всё это, – буркнул Серафим, такой милый и простой. И как же его угораздило ввязаться в этот «бизнес»...

– В жизни ничего не бывает просто так. Случилось, – значит, достоин. Ах да, Фима… У меня есть к тебе маленькая просьба…

– Слушаю.

– Нам нужно переговорить с глазу на глаз. Без Идунн и прочих. Сможем устроить?

– Пожалуй, да. А когда?

– Сегодня. После того как закончите. Я буду здесь, наблюдать. Остальное реши сам, пожалуйста… – хотелось прикоснуться к нему, чтобы закрепить контакт, может, пожать руку или потрепать по плечу, но вместо этого я потянулся к змее, притаившейся вкруг шеи. И, кажется, только сейчас Серафим заметил её. Ясные глаза его раскрылись ещё больше, а одна бровь изогнулась едва заметно, но крайне изящно.

– А это…

– Моя любимица. Змея. Без имени. Красивая, правда?

– Так необычно…

– Возможно. Тихий, верный спутник. И главное – молчаливый…

Фима хотел было что-то сказать, приоткрыв рот, но его позвали обратно, уже поменяв декорации. Снова закрутился ураган суеты: переодевания, причёска, восторженные возгласы Идунн, бессмысленная болтовня, смех и восхищение. И только юный Лель иногда в некоторой задумчивости бросал на меня вопрошающие взгляды.

Восемьдесят ударов в минуту.

Кажется, в рабочем запале обо мне все позабыли. Во всяком случае, пока я тихо сидел в стороне, погруженный в полутьму, никто не позаботился о том, чтобы подойти, поговорить и просто взглянуть. Я же переживал за поведение Идунн, – вот кто мог бы всё испортить, – но она настолько погрузилась в беспорядочное фотодейство, что ни разу за прошедшие пару часов не повернулась в мою сторону.

И всё так же брошенный, я наблюдал, как сворачивали декорации, убирали свет и складывали в чемоданчики косметику, как прятали костюмы в кофры. Иду щебетала без остановки, совершенно непохожая на себя, с откровенным удовольствием играющая роль великого организатора и зачинщика, ценителя красивой фотографии и тому подобного. Смотреть были неприятно, но я пытался понять, каков её план. Я не слышал, что конкретное сказал Серафим, и всё же удалось безошибочно понять его действия: он проводил всех к выходу, заперся и осторожно вернулся в комнату, устало вытирая лицо влажным полотенцем.

Я сидел безмолвно и не пытался пошевелиться. Достаточно шагов было сделано, теперь ход Фимы. Он и будет для меня знаком.

– Сиги? – тихо позвал юный Лель. – Похоже, о тебе все забыли, – с некоторой натугой выговорил он. Обращение на «ты» давалось с трудом.

– Как тебе удалось их спровадить?

– Сказал, что мне долго собираться, пусть не ждут. Тем более – каждому нужно в свою сторону. Ключи у меня есть – Идунн вручила сегодня.

«А мне не дала», – тут же проскочила обидная мысль, но озвучивать её я не стал.

– Чудесно. Можно немного побеседовать в тишине, – я всё же поднялся, разминая ходьбой затёкшие ноги, и теперь уже спокойно прошествовал к оставшейся куче сена в углу, намереваясь добраться до окна рядом с ней.

– О чём?

– Да так… О разном. Я уже понял, по твоей работе, что не ошибся с выбором. У тебя есть всё, что нужно для движения вперёд. Теперь есть. Ты прекрасно работаешь с камерой, и она явно тебя любит. Вхождение в образ, движения, – даже мне, неспециалисту, многое сразу понятно. Скажи, почему же никто раньше не взялся за тебя всерьёз? – приоткрыв тяжёлую старую створку окна, я впустил в комнату немного тумана. Пусть и не видимого, но отлично осязаемого.

– Наверное, не видел того, что рассмотрели вы. То есть, ты.

– Даже так? – я не поворачивался к нему, но прекрасно ощущал то, что и хотел. Восемьдесят пять.

– В любой сфере существует конкуренция, а я если и хотел, то не стремился вырваться в лидеры. У меня есть учёба, будет специальность, которая прокормит. Нет никакого смысла разрываться на части только ради…

– Ради того, для чего ты рождён?

– Слишком громкие слова. Был бы рождён, давно бы уже был в другом месте.

– Не факт. Мир так устроен, что зачастую одного только рождения недостаточно. На твоём месте я бы прислушался к тому, что ты сейчас слышишь. Я высоко оценил тебя и твой талант, и если уж сама Иду взялась за работу, – это имеет огромное значение. Да, понимаю, что мы для тебя – неизвестные. Но это ровным счётом ничего не говорит. Ты видишь прекрасно, что на мне за вещи, видишь и то, с какой лёгкостью у тебя теперь есть отличный фотограф и все остальные. Не думаю, что этого мало. Ты должен усвоить – просто так никто не стал бы за всё это браться… Цени себя, юный Лель.

Тут уж я не смог не обернуться. Серафим стоял с красными щеками и крепко сжимал в руках полотенце. Внутри у него, я видел, боролись два начала: скромность, призывающая вежливо принять мои слова, но отрицающая их, в страхе быть скормленной гордыне. И она сама, моя родимая. Гордыня. Он ведь действительно хотел достичь каких-то вершин, хотел бы гордиться собой и достижениями, любоваться и сохранять нимб в своём образе, отражённый в моих глазах.

– Да я ценю… Только…

Я обошёл его и, предусмотрительно спустив с рук змею, упал в сено. Почему нет? Смутить Фиму окончательно, поддаться и собственным желаниям, оставшимся где-то в далёком прошлом. Прекрасно помнились тихие вечера в пригороде Лиссабона, когда я позволял себе считать звёзды, уютно устроившись на жухлой траве позади надворных построек или забравшись так далеко от человеческого жилья, что кроме неба, травы и ухающих ночных птиц никого вокруг не было. Я был молод, наивен, и всё ещё страдал от того, что вынужден был делать. Не знал, что такое настоящий недуг, и зачем нам нужна Льот.

– Знаешь, когда мне было приблизительно столько, сколько и тебе, я тоже не сказать чтобы сильно в себя верил. Просто делал свою работу, не более того. И мне казалось, что не стоит и пытаться хватать руками те шансы, которые проплывали вокруг. Мол, если уж суждено, оно в любом случае произойдёт. А если нет, то нет. Но всё изменилось, когда я встретил одного чудесного человека. Он-то и дал мне понять, что за место под солнцем надо бороться, и если не кулаками, то своими же активными действиями. Почему? Да потому что любой достоин лучшего.

– Ты хочешь сказать, что являешься таким человеком для меня? – Серафим сел рядом, устало опершись локтями о колени.

– Вроде того. Хм… Фима, а ты знаешь, что такой спрайт?

– Это ты о чём? – он обернулся на меня, а я в этот момент подхватил тонкую светлую струйку из его души и потянул. Осторожно. Как пряха вытягивает первые ниточки будущего клубка.