Только твоя тень. Последний экзорцист

– Спрайт – это природное явление. Вспышки над грозовыми облаками. Такие быстрые, что поймать их даже на современные фотоаппараты крайне сложно. Они гигантские! Представь себе невероятной силы электрический разряд, рождающий свет. В тёмном-тёмном ночном небе… Так вот… – я прикрыл глаза, наслаждаясь процессом изъятия. Никогда ещё он не был таким приятным и успокаивающим. Если бы только я был один… – Увидеть такую вспышку – огромная удача. Не сравнить ни с северным сиянием, ни с шаровой молнией, ни с чем-то иным. И нужно быть полным дураком, чтобы проигнорировать этот факт, махнуть рукой и сказать «ничего интересного». Нет! Это – особенное. И, поверь мне, выпадает такая удача только и людям особенным.

– Ах вот что… – он вдруг лёг рядом, и я ощутил небольшую вибрацию потока света. Перед глазами возникло нежно-розовое свечение. Сердце забилось сильнее, затрудняя дыхание. Пришлось прерваться. – То есть, если ты – спрайт, то я фотохудожник, который его поймал? Так выходит?

– Вроде того. И глупо отрицать, что тебе действительно повезло.

– Интересно… Но ты, правда, не кажешься обычным человеком. Есть в тебе что-то… Загадочное? И дело не во внешнем виде, не подумай.

– А я и не думаю. Это ведь просто антураж, костюм. Кстати, очень помогает избегать лишнего, навязчивого общения. Посмотрят, – да. Но не подойдут.

– Интроверт?

– Отчасти. Привык быть один.

– И я тоже.

– Да ладно. Ты ещё такой молодой…

– И что? Уже успело приесться всё это. Тусовки, девчонки, выпивка. Будто бы где-то готов сценарий, и все по нему действуют. Когда сестра была в моём возрасте, происходило то же самое. Получается, что у любого человека всё одинаково, – разоткровенничался Фима, что было хорошим знаком. Войти в доверие – дорогого стоит. Но сегодня, это было ясно как дважды два, – никакой выемки больше не последует. Меня всё ещё не отпускало ощущение вибрации, и свет перед глазами не бледнел.

– Внешне, может, и одинаково… А внутри?

– Не знаю.

– А внутри – по-разному. Нет одинаковых людей, Фима… Зато есть те, кто отличается сильнее.

– Ты о себе?

– И о себе, и об Иду, и даже о тебе.

– Странно.

– Привыкнешь…

– Сиги, а твоя цена, – это ведь такие разговоры по душам, да?

– Почти. Невозможно просить искренней дружбы, но лояльного и честного отношения, – вполне.

– Только я не понимаю зачем. Ты интересный собеседник, и теперь я от тебя завишу… Но не чувствую подвоха.

– Он обязательно должен быть? – чуть не ухмыльнулся я, но грустно и цинично улыбнулся где-то в себе, невидимо.

– Не знаю.

– Ты просто устал.

Я открыл глаза, заметив рядом образ Серафима. И, нащупав его руку, осторожно похлопал по ладони.

– Собирайся домой. Отдыхать тоже надо.

– Да…

Он уже стоял одетый в коридоре, когда я подходил к вешалке, пряча змею в рубашке.

– Сиги…

– Что такое?

– Скажи, а Идунн… Она твоя девушка?

Руки мои застыли на пуговицах пальто. Неожиданный вопрос. И как это я не подумал о том, что Фима обязательно спросит о нас с Иду.

– Нет. Вовсе нет. Как бы сказать… Мы коллеги. И работаем вместе настолько давно, что могли бы называться друзьями.

– М… Понятно.

– А что?

– Да нет, просто интересно. По вам не очень понятно, кем вы друг другу приходитесь. Вот и спросил.

Всю дорогу до гостиницы я только и думал о последнем вопросе Серафима: действительно, кем мы с Идунн друг другу приходились? Коллеги – это слишком мало и узко. Но и друзьями я бы тоже нас не назвал, вот с Торни мы дружили, были близки настолько, насколько это возможно. Я никогда не задумывался над чувствами к Иду. Во всяком случае, как женщина она меня не интересовала, собственно, как и другие. Не существует такого слова, которое могло бы описать нашу связь.

Мои размышления прервал звонок телефона. Грешным делом, я подумал, что это Идунн, и не собирался отвечать, но всё же достал аппарат из кармана. На экране фигурировало другое имя.

– Да, Марат, – ответил я с тревогой. Ни одна из причин, по которой он мог бы звонить, не нравилась мне заранее.

– Ты занят?

– Нет. Время – почти ночь.

– Отлично. Никогда в жизни я бы не попросил у тебя помощи, но ситуация безвыходная.

– Что случилось?

– Ты мог бы побыть с Каталин какое-то время? Хотя бы эту ночь.

– Рат, я могу всё. Вопрос в целесообразности и причинах…

– Ей всё ещё нехорошо, а мне нужно уйти, чтобы поработать. В последнее время она слишком плохо переносит тот свет, что я тащу за собой. Константа почти ничем не защищена. А состояние такое… В общем, я не могу быть спокоен, пока она одна. Сиги, пожалуйста… – голос Марата непривычно дрогнул. Никогда ни о чём этот экзорцист не просил, просили его. Даже чаще – умоляли. И в большинстве случаев он отказывал.

– Куда ехать? – пришлось уточнить тут же, хотя окончательное решение ещё находилось в стадии принятия. Собственно, я тоже только что после изъятия, и если Аден не примет… Об этом и было сказано Марату.

– Примет, не думай. У нас с ней другая история. А ты, как чужой экзорцист, не сможешь навредить. Я буду обязан тебе.

– Не стоит. Это жест доброй воли, не более того.

– Спасибо.

Он повесил трубку, а я принялся ловить такси, чтобы поскорее добраться по адресу. Карта показывала, что можно прогуляться и пешком, но я всё же надеялся на транспорт – не хотелось бы заблудиться в темноте и подвести Марата. Не то, чтобы я очень желал оказать ему помощь, более всего тревожился за Аден. Если уж она не в состоянии оставаться одна, то всё гораздо хуже, чем можно было предположить.

Спустя полчаса я уже был на месте и осторожно поднимался на последний, пятый, этаж огромного старого дома постройки середины прошлого века, если судить по внешнему виду. Правда, снаружи он был отремонтирован, и даже в темноте выглядел более прилично и обжито, чем многие иные дома на улицах, по которым меня пронесло такси.

По просьбе Марата я не стал звонить, просто мягко надавил на дверную ручку и оказался в небольшой прихожей. Кажется, в квартире было всего две комнаты и крошечная кухня, на которой горел свет. Туда я и пробрался, сбросив пальто на пуфик и там же оставив ботинки с тростью.

Перед раскрытым окном, в свете одинокой лампы, на длинной цепочке свисающей с потолка над столом, курил Марат. Его осунувшееся лицо выражало крайнюю усталость и обеспокоенность.

– Привет, – тихо поздоровался он, не глянув на меня.

– Доброй ночи.

– Быстро ты.

– Старался. Где Аден?

– В комнате, ты мимо прошёл. Я стараюсь держаться подальше, чтобы не провоцировать. Она ведь после того, что с нами случилось, очень остро реагирует на моё состояние. Как только количество света становится меньше – я сам ещё толком не понимаю – Каталин уже делится со мной своей жизнью. Так что, мне пора уходить. Будь с ней, пожалуйста. Я доступен, можешь звонить в любое время.

– Что нужно делать?

– Ничего. Быть рядом. Она подскажет, если что-то понадобится.

– Даже не представляю…

– И не надо. Обойдётся.

Голос его прозвучал неуверенно, и я, присмотревшись, обратил внимание на потемневшие синяки под глазами и жёсткую щетину. Никогда Марат себе такого не позволял. Татуировки на скулах словно стали ярче, или просто щёки запали, выделив то, что и так выделялось. Стряхнув последнюю каплю пепла с сигареты, он запустил окурок в окно и тяжело вздохнул.

– Ладно, Сиги… Нельзя более рисковать.

– Иди. Я справлюсь.

– Странно, правда. Мы ведём себя так, будто друзья.

– Ну, врагами мы никогда не были, если уж на то пошло.

– Не были… Наверное. Но безысходность иногда заставляет и врага назвать другом, и из последнего экзорциста сделать сиделку.

– На мне всё же есть ответственность. И пусть во всём этом замешана только Иду, я работал с ней. Значит, косвенно, но виноват.

– Не говори глупостей, Гильза. Ты не в ответе за Идунн. Скорее, наоборот… Но об этом не хочу.

Он бросил на меня тяжёлый взгляд из-под длинной чёлки, упавшей на глаза, и растворился в сумраке коридора. Луч света пробежал по полу и скрылся. Щёлкнул замок. Я остался один на один с той, что всегда казалась мне непоколебимой, как сама жизнь… Но, как и бывает, ничто не вечно. Хотя прощаться с Каталин я не собирался. Во всяком случае, не этой ночью.

Самая большая комната тесной квартиры, располагавшаяся напротив входной двери, была погружена во тьму, боролся с которой слабый свет из окна. Я стоял на пороге, прикрыв дверь в ожидании, пока глаза привыкнут и получится рассмотреть что-нибудь, кроме серого прямоугольника, спрятанного в полупрозрачные занавески.

– Сиги, неужели ты? – прошептала Аден, и я двинулся на звук её голоса.

– Конечно, я…

– Не думала, что Марат позовёт тебя.

– Наверное, у него не было выбора, – наконец-то мне удалось рассмотреть большую кровать чуть в стороне от окна и неясные очертания Каталин, небрежно укрытой одеялом.

– К несчастью, так.

– Как твоё самочувствие? – я подошёл ближе и опустился на мягкий ковёр рядом с постелью.

– Несколько лучше после того, как Рат ушёл.

– Это ненормально, да? То, что с вами происходит.

– Не могу тебе ответить. Никто на моей памяти не добирался до такой ступени.

– Скажи, что ты чувствуешь?

– Натяжение. Я будто вся – струна. И чем дальше Марат, тем хуже… Но если он не делает свою работу, я ощущаю, как он погибает, и невольно отдаю ему себя… И тогда перед глазами этот мир растворяется… Смотрю на свою руку, – она приподняла тонкую кисть и взглянула на неё, – и не понимаю, действительно ли это рука. Такая незнакомая… И кажется, будто за окном всегда осень, всегда идёт дождь… Сиги?

– Да, Каталин… Хотя мне больше нравится звать тебя Аден…

– Это имя – моё проклятие… Почему ты не отказался помочь Марату? Не из-за Идунн ли?

Обстановка не располагала ко лжи. Да и когда-нибудь нужно становиться самим собой, пусть бы уже давным-давно поздно. Так что я решил быть честным в первую очередь перед собой и перед прекрасной Аден. Да, даже в таком состоянии она всё ещё была прекрасной: кожа её светилась в темноте благородной белизной, чуть болезненной, но непередаваемо трогательной; подсохшие губы выделялись на лице, ловя на себя редкие отсветы из окна; длинные распущенные волосы спутанными локонами ниспадали на плечи, пряча тонкие ниточки лямок ночной рубашки.

– Из-за тебя. Жизнь – очень хрупка.

– А ты ведь всегда выделял меня из остальных, правда? Почему?

– Не знаю. Мне сейчас кажется, что я тебя понимал. Твои мысли и суждения очень близки моим. Да и константа…

– Не такая тёмная?

– Скорее, наоборот. Слишком.

– Как твоя – светлая? – Каталин улыбнулась и потянулась ладонью ко мне. Этот аромат… Дурман. Свежесть мяты, как свежесть яркого летнего утра, когда светило только-только поднимается из-за горизонта, а трава покрыта сотнями маленьких полупрозрачных солнц.

– Почему ты решилась на падение? – шепнул я вместо ответа, осторожно касаясь подушечками пальцев сухой ладони Аден. – Неужели из-за Марата? Это – любовь? Секс? Что?

– Жизнь, Сиги… Никто не врал. Я отдала ему свою жизнь. Невольно, а, может… Не могу тебе врать! После того, что случилось с Торни, после бесконечных разговоров с Идунн… Да после всего! Я потерялась… Если раньше во всём был какой-то смысл, то исчез. Зачем я? Что делаю, почему? Пустота… Мы с Маратом всегда были дружны, даже более того – близки. Доверяли друг другу то, что не стоило бы. Наши отношения задолго до падения перешли законные границы, именно поэтому, когда он оказался на грани, я ни секунды не колебалась. Отдала ему жизнь. Оставшись при этом совершенно чистой…

– Поэтому – Каталин1[5]?

– Отчасти… Я не знаю, как и ты, что такое любовь. Но люди считают, что самопожертвование, спокойствие рядом, желание быть вместе, сопереживание, – это она самая. Значит, у нас с Маратом – любовь. И ничего иного. Чистая. Незапятнанная никаким грехом. Поэтому падение такое медленное и такое мучительное.

Значит, вот как всё… И, судя по всему, Идунн не хотела мучений, хотела моментального падения. Но я – другое дело. Каталин перехватила мои пальцы и осторожно сжала. Рука её дрожала и была прохладной, будто мы только вернулись с улицы.

– Иду поцеловала меня, – шепнул я, горячо выдохнув в наши ладони. Сердце дрогнуло, не так, как с Идунн. Иначе.

– Не может быть!

– К сожалению… Просто пришла и поцеловала. Просила о большем.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Хочу, чтобы ты знала. И… Нужно с кем-то поделиться. Не Марату же рассказывать.

– Сиги! – Каталин вдруг с неожиданной силой схватила меня за запястье и потянула на себя. – Скажи, что ты чувствуешь? Не был ли этот поцелуй толчком в бездну?! Скажи мне!

– Я не знаю, – пришлось подняться и сесть рядом с ней на кровать. – Вроде бы ничего особенного, но… Тело едва заметно отозвалось и… Аден! Перед тобой я как мальчишка, не могу быть прямолинейным и пользоваться цинизмом, боюсь задеть… Я был готов поцеловать её снова. Только… Не могу понять – зачем.

– Она толкает тебя…

– Для чего? – я позволил себе освободить руку и легонько погладить нежное предплечье Каталин. Прикосновения к ней будили внутри крошечные потоки тепла и света, будто я только что получил невероятный подарок совершенно ни за что. Будто бы моя константа стала в сотню раз больше и разливалась по телу.

– Ей страшно одной… Иду всегда ревновала тебя к Торни. То, что было у меня с Маратом, у тебя с Торнтоном… Льот требовалось то же. Но она прекрасно всё понимала. Раньше. Теперь же – одержима освобождением.

– Через падение?

– Просто Иду ещё не знает, каково это… Сиги…

Она подняла на меня взгляд, даже сквозь полумрак, светлый и ясный, полный горьких слёз. Чуть раскрыв губы, Каталин прерывисто выдохнула, но маленькая водяная бусинка выкатилась на бархатистую щеку и поползла вниз, к шее… Ещё мгновение, и она, подгоняемая своими сёстрами, достигла ключицы и отметины.

– Аден…

– Молчи, пожалуйста. Ты – моё вечное искушение. Сейчас я не смогу устоять.

– Почему раньше во мне не было того, что есть сейчас? Эта странная наполненность жизнью, наполненность тобой, Аден? Я всегда любовался тобой, твоим тонким станом, нежными, шелковистыми волосами, слушал мудрые речи… Но константа молчала. А сейчас! Не это ли падение? Хотя… – непривычно-слабым движением я потянулся к ней ближе и тыльной стороной ладони стёр слёзы. Каталин опустила веки. – Если оно такое…

– Мы оба сильно изменились. Конец всегда был неизбежным. Мы должны уйти, исчезнуть с лица земли, чтобы дать дорогу Другим. Они ведь уже здесь, ты и сам прекрасно знаешь. Наше время закончилось. Великий баланс нерушим, меняются только средства его достижения. Но ты, Симеон, именно ты – со своей удивительной силы константой – просто не можешь исчезнуть, как и все остальные. На самом деле, Сиги, – Аден склонилась ко мне, пряча наши руки в одеяло, – падение у всех разное. Для кого-то даже секс – не грех, и не фатальное искушение.

– Тогда… Могу ли я?

Не было смысла договаривать – я одним движением оказался рядом с Каталин, неловко пряча её в объятиях. Она будто бы ничего не весила, созданная из нитей судьбы и жизни экзорцистов, лёгкая, как дуновение ветра. Только сердце билось – шестьдесят один удар в минуту. И ненавязчивый аромат мяты… Моё же сердце билось за двоих, а разум отказывался понимать происходящее – об этом диком жесте я никогда не думал, не подозревал наличие в себе этого желания – прикоснуться, обнять. Я дышал ею, падающей Каталин, почти достигшей дна. Я ласкал её густые тёмные волосы и одаривал прикосновениями тонкую кожу. Она же, доверчиво спрятав лицо на моей груди, тихо плакала, и я знал, что константа её в этот момент медленно распадается, подобно осыпающемуся с догоревшего полена пеплу.

Вот о чём говорил Марат! Из-за их связи страдания Аден в этот момент стали бы невыносимыми, а рядом со мной – она просто плачет от тоски, сжимающей сердце. Я могу облегчить её страдания.

– Мне кажется, что сейчас я так похожа на обыкновенных человеческих женщин. Совершенно приземлённая, глупая и никчёмная.

– Нет, Каталин… Ты не такая. Но чувства – они есть у всех. Раньше ты не ощущала всё так остро, потому что константа твоя была защищена непроницаемым барьером, подаренным великим балансом при рождении. Теперь же ты его скинула и пока летишь в бездну, понемногу сгораешь, как метеорит в атмосфере Земли. Теперь все чувства проникают в твоё сердце напрямую, поэтому так больно. Но знаешь… Среди боли должно быть что-то другое.

– Любовь?

– Хотя бы тепло… Я бы ни за что не оставил тебя, Каталин… И уж лучше бы меня поцеловала ты, чем Идунн…

– Сиги?

– Будь честной.

– Не вынуждай меня! – руки её крепко обхватили мою спину. – Пожалуйста!

– Возможно, твой грех – вовсе не жертва собственной жизни Марату. Может – обман? Самой себя…

– Я не хочу, чтобы ты оказался виновным в моём падении. Не хочу, чтобы мои чувства к тебе…

– Не они оказались, Аден… Не они.

– Сиги, почему всё так сложно? Почему Торни покинул тебя, и всё закрутилось?

– Ты сама ответила на этот вопрос. Ты чиста, как зеркальная гладь дикого озера, в тебе отражается всё, что происходит с нами, твоими подопечными. И мы оба прекрасно знаем – конец близок как никогда. Торни, мой милый Торни, почувствовал это раньше других. С его-то константой – неудивительно. А раз всё предопределено, то и терять нечего. Для него, что десять лет, что пятьдесят – были одним днём. И то, что давно росло в груди, вырвалось на свободу.

– Ну а почему ты рвался за ним и всё же остановился? – горячо прошептала Каталин мне в грудь так, что слова отдались непонятным гулом во всём теле.

– Не захотел. Веришь? Мне нравится то, что я делаю. Вот эта конкретная жизнь, служение. Любовь к Торни не смогла перебить любовь к жизни. И, в конце концов, вдруг он ошибался?

– Мы все ошибаемся… Никто не знает истины.

– А надо? Может, у каждого она своя?

Каталин отпустила меня, и я смог вздохнуть свободно, но продолжал придерживать её хрупкие плечи. Если бы она коснулась в тот вечер моих губ… Если бы! Но почему раньше такие мысли не посещали разум, почему сейчас вдруг всё стало так ясно и просто, словно подобрался шифр к коду? Я вспоминал наши быстрые встречи, похожие на пересечения дорог, и в каждой находилось что-то, прямо указывающее на неизбежность чувства – только как его назвать?

– Ты так смотришь, Сиги…

– Удивляюсь.

Мне бы хотелось что-то сделать для неё в ту же секунду, но Судьба, услышав мои желания, придумала собственный поворот: Каталин стало худо. Случилось это так резко, что не было ни мгновения на раздумья. Враз обмякшее тело, покрывшееся ледяным потом, я осторожно уложил в постель. Аден потеряла сознание и почти не дышала. Включив ночник, я вернулся к ней: на лбу выступила испарина, а губы побледнели настолько, что слились по цвету с кожей. Сорок ударов в минуту – непозволительно мало для такого измученного тела. Вот о чём говорил Марат, когда выказал свои страхи.

Укрыв Каталин одеялом, я кинулся на кухню за водой, а потом в ванную – за большим мягким полотенцем, а когда вернулся – обомлел. Капельки пота приобрели розоватый оттенок, как будто кто-то прополоскал кисть в стакане, чуть подкрасив жидкость. Жизнь в прямом смысле испарялась из наблюдательницы, стремительно, изо всего тела разом. Я специально сбросил одеяло, чтобы убедиться. Простыня, тонкая ночнушка – всё покрывалось разводами нежно-розового цвета.

Нужно было бы испытать ужас, но я захлёбывался и давился нестерпимой болью и тоской по уходящему времени. Как помочь? Не ведая, как справляться, я просто обтирал тонкие руки и худые ноги Аден полотенцем, бережно прикладывая его к коже.

Сорок пять ударов.

Марат ушёл полтора часа назад.

Доживёт ли Каталин до утра?

Тридцать пять ударов.

Я бросил полотенце и вернул на место одеяло. Расстегнул ворот собственной рубашки, нестерпимо давящей на шею. Открыл окно. Через пять минут закрыл его.

Мой личный пульс, бегло измеренный на запястье, рос со скоростью в два раза большей, чем падал у Аден. Щёки её медленно западали, а под глазами расползались красноватые пятна. Я не хотел видеть, как она угасает, как длань близкого Краха касается некогда цветущей наблюдательницы, самой лучшей изо всех.

Константа, ещё трепещущая в груди, сжималась до размеров райского яблока.

Тридцать ударов.

– Каталин… – шепнул я без надежды, без паники. Я уже видел нечто подобное. Увижу снова? Сначала Аден, потом Марат. Следом за ними – Идунн?

Конечно, она не могла ничего ответить. Я коснулся дрожащими пальцами её сухих губ – ледяные. И тут же победило сожаление – мне нужен был именно поцелуй Аден, поцелуй жизни! И я сделал это – склонился над Каталин и поцеловал. Не так, как Иду. Нет. Скорее просто подарил частичку своего тепла. И лёг рядом обняв наблюдательницу, будто вместо неё на постели лежал я сам, как если бы рискнул пойти за Торни…

6.

Не менее десяти десятков каучуковых минут я провёл с Аден наблюдая, как сначала появляются розоватые разводы, затем высыхают и появляются снова. Сердце её почти не билось, отчего меня заполнял страх, неведомый до этого момента, будто где-то внутри открылся незаметный кран и пустил нечто человеческое.

Что есть страх? Нежелание терять? Если Каталин покинула бы этот мир, то чего лишился бы я? Ничего. Потому что ничего у меня и не было – я не работал с ней, редко виделся, между нами… Надежда. Вместе с Аден потерялась бы надежда. На тот, другой мир, который, я знал, существует. О нём говорил Торни, и только вера в него помогала мне идти вперёд, проживать каждый новый день. Нужно сейчас признаться себе в этом. Прежде чем произойдёт ещё что-то.

Я вспомнил о Серафиме, об этом чудесном юноше, с его доброй и тёплой душой. Правильно ли я поступал, намереваясь изъять из него абсолютно всё, оставив лишь крохотную часть? Даже если это моя суть и образ жизни. Кто-то каждый день спасает людей, проводя сложные операции, кто-то работает на скотобойне, чтобы людям было что есть. Моя же участь – быть экзорцистом. В конце концов, жизнь Фимы может стать лучше, если к его свету добавить немного чёрной краски, задвинуть шторы… Но не мне это решать, хоть я и вправе выбирать жертву.

Пятьдесят ударов.

– Каталин, – шепнул я. Как же так вышло? Упустил момент, когда ей стало лучше. Что помогло?

Аден молчала, но тело её стало заметно теплее, а лицо не выглядело таким белым. Я нашёл странное удовольствие в том, чтобы осторожно гладить её нежные щёки, обводя пальцами невидимый рисунок. Если бы позволяло время, мне не пришлось бы выбирать, чем его занять, – смотреть на Каталин, на то, как рождается румянец (шестьдесят ударов), как чуть подрагивают ресницы закрытых глаз (шестьдесят пять), как осторожно поднимается грудь в более смелом вдохе (семьдесят!), как осторожно, полным неверия движением, она поднимает веки и смотрит в мои глаза.

– Аден… Жизнь…

Прежде чем скромная слезинка успела спрятаться в волосах, выбравшись из уголка глаза Каталин, я поймал её пальцем и бессовестным образом стёр. Уничтожил. Как призрак того, что так и не случилось. Сегодня.

– Всё хорошо, моя прекрасная.

– Сиги… – она зажмурилась и вздохнула всем телом, передавая и мне свою дрожь.

– Хочешь чего-нибудь? Воды? Переодеться?

– Ничего. Всё здесь. Ты.

– Это ненадолго. Вернётся Марат, и я оставлю вас. Возвращение на круги своя.

– Бессмысленно.

– Ваши жизни связаны, Каталин… И даже если это не любовь.

Так и не открыв глаз снова, Аден провела языком по сухим губам и замерла, а следующим своим движением вдруг подтянула на себя одеяло, как испугавшийся ребёнок.

– Симеон… На моих губах – ты.

– Не удержался.

– Падать будет больнее. Но – спасибо.

– Ты так прекрасна, что я не могу больше смотреть на тебя со стороны, Каталин. Никогда ещё никто не будил во мне столько разных чувств разом. Я должен был признать раньше.

– Ты сделал бы хуже себе. Тогда бы это значило неминуемое падение. Но ты, Сиги, тот, кто не должен никогда заглянуть за край. И даже моя тяжёлая, тёмная константа, не готова пожелать тебе мучений.

– А Рату, значит, готова?

– Да. Как огонь пожирает запал, как ненавидит и любит его одновременно, так и я отношусь к Марату.

– И он к тебе?

– Этого знать не могу. Но верю, что ненависти в его чувствах нет.

– Со стороны ваша пара выглядит крайне близкой и нежной по отношению друг к другу. Люди бы назвали это проявлением любви.