Только твоя тень. Последний экзорцист

Симеон вышел из машины посреди дороги и пошёл напрямик, через поля, туда, куда смотрели его чёрные глаза. Ночь обещала быть тёплой, но вовсе не душной, как частенько случалось в его небольшой квартирке, приютившей ещё и товарища. Спустя минут тридцать дышать ему стало легче, пульс замедлился, и по телу расплылась нега. Сброшенное напряжение рабочих недель, постоянного тотального контроля и попыток осознать происходящее, мрачными тенями стелилось под ногами. В те дни приходили тревожные новости из-за Атлантического океана – в Нью-Йорке и Саванне неожиданно погибли двое экзорцистов, совершив намеренное падение. Так что каждого теперь проверяли гораздо серьёзнее, чем раньше. Поговаривали, что работают неизвестные антагонисты, что мир близится к Хаосу, что великий баланс на грани исчезновения…

Думать об этом Сиги было больно и тяжело. Но он не испытывал страха. Только не понимал причин, при этом спокойно констатируя, что никогда о них не узнает. Единственным желанием маячила жизнь. Продолжение работы и безопасность ближайших коллег. Торни. Идунн. И беглые мысли, подспудно ворочающиеся на дне сознания каждый день, неважно, был ли он заполнен работой или бездельем, радовал хорошей погодой или угнетал темнотой и серостью. Мысли эти являли собой отражение привязанности к великому балансу, к тому, что безмолвно существовало за его завесой и часто называлось людьми – тайной мироздания. Сиги понимал не разумом, не сердцем, а душой, и её отражением – константой, – что причастен ко всему. Как и любой человек, как любое живое существо. И в нём, и в каждой мелочи вокруг есть смысл, познать который можно только слившись с чем-то несоизмеримо большим, чем ты сам, осколком чего является душа.

И тогда, в тёмную летнюю ночь, упав в траву и оставив позади шумный, непонятный Лиссабон, Симеон отдался ощущению сопричастности. В груди билось сердце, ему вторила константа, а мысли непривычно отступали в сторону, открывая дорогу блаженному созерцанию. Сиги поднял взгляд к небу и поразился: бессчётное множество светящихся точек звёзд, настоящая мерцающая россыпь. Как-то на большом приёме он видел даму, кажется, принадлежащую королевской династии, в платье, изумительно выполненном – на нём тысячи бусин создавали иллюзию звёздного неба. Тогда Гильза ещё усмехнулся столь поэтичному и явно лживому сравнению. Теперь же корил себя за недальновидность и глупость. Но недолго.

Величие, спокойствие, видимое безразличие и стремление к забвению – то, что диктовало глубокое небо с капельками света, казалось Симеону целительным. Забывалось всё, что казалось важным: любые крючочки ежедневной рутины представлялись незначительными, пустыми и даже бессмысленными в сравнении с тем, какие невидимые, слишком долгие процессы, происходили где-то там, внутри бесконечности. И тут же, спустя несколько минут, он внезапно понял, что имеет значение абсолютно всё: и его крошечные увлечения вышивкой на одежде, любимые ритуалы, даже сегодняшнее желание погрузиться в меланхолию, обычно отравляющую и ведущую к недугу. Как и звёзды, огромные по своей величине, согревающие или уничтожающие целые планетарные системы, отсюда, с Земли, виделись мельчайшими отметинами-точками, подобными пыли, так и крохи, составляющие красоту каждого дня Симеона Гильзы, обеспечивали существование его собственной системы жизни и позволяли не сходить с ума в рабочей круговерти экзорциста.

Ветер, всё ещё доносивший запах моря, внезапно повернул и принёс ароматы лесные и полевые, так что воображение запросто рисовало разгорячённую летним солнцем землю, богатый урожай, загорелых людей и их простую жизнь. Может, им суждено было встретиться с Симеоном и поделиться тем добром, что хранилось в сердце, может, сия участь обойдёт их стороной. Никогда прежде Гильза не задумывался о том, что происходит с его «жертвами» потом: остаются ли они навсегда такими, какими их сделал он, восстанавливается ли уровень света в опустошённых душах. Ведь если баланс соблюдался, значит, всё рано или поздно возвращалось на круги своя.

Но тогда, в тихую, тёплую ночь, эти мысли так же быстро как возникали, так и покидали голову Сиги. Лёжа под небесным куполом, он ощущал себя и песчинкой, и всем миром. Его никогда не прельщала человеческая участь, жизнь экзорциста устраивала более чем полностью. И даже если кто-то осмеливался выразить сомнения, Симеон не думал обижаться. Уже в те времена он понемногу выстраивал дистанцию между собой и остальными. Почему? Тот вечер дал ответ – он никогда не был одинок, всегда рядом с ним, за его спиной, где-то в ледяной дали билась гигантская константа всего мира, великий баланс.

Что изменилось теперь, когда экзорцисты и наблюдательницы практически исчезли с лица Земли? Ничего. Аден права – если не они, так Другие, но выполнят то, что необходимо. Хаоса не случится ещё столько, сколько посчитает нужным баланс. Если есть возможность удерживать мир в покое, то ей необходимо пользоваться. Как только он, Гильза, не справится со своей работой, значит, пришёл конец.

Но даже эти идеи, простые и понятные, как влажный осенний ветер, не могли скрыть страшный факт: все они, экзорцисты, ещё кое-как живущие, опустошены.

Симеон вспомнил о Каталин – с того момента, как он покинул квартиру Ханта, образ наблюдательницы не покидал его разума полностью, присутствовал там незримой, но ощутимой тенью. И теперь, когда сознание его очистилось воспоминаниями, несравненная Аден явила себя и поглотила Гильзу. Он не столько видел, сколько чувствовал её тепло и прохладу на своих ладонях, готовый поклясться, что прикосновение было реальным, а не воображаемым. Дыхание, подобное ветерку, щекотало пряди взъерошенных волос.

Сильная, милая, изящная, недоступная и одновременно – вся его, бархатная, с самой тёмной константой на свете. Чистая. Но не сверкающая, как Идунн, а приглушённая, словно кто-то прошёлся наждачкой по бриллианту. На мгновение Сиги почудился запах мяты. Идеально его дополнил бы странный, грубоватый аромат цветков боярышника, которые так любила Каталин. Любит. Ещё любит.

Чувство переполнения захватило Симеона. В нём было слишком много Аден, и тело враз потяжелело, наливаясь свинцом совершенно человеческого желания. Стыдливо, но решительно, он прикрылся одеялом и добрался до ванной комнаты, накрепко заперев дверь. Вымыл руки. Сиги прекрасно знал, что и как нужно делать дальше, чтобы освободить скованные мышцы, чтобы извергнуть из себя всё, что толкало в объятия призрачной Каталин – сколько раз приходилось ему видеть людей, исполняющих и более отвратительные вещи. Хотя с какой стороны посмотреть – для кого-то они являлись спасением души. Что хуже? От злости срубить дерево или избить человека?

– Дурацкие моральные дилеммы, – сквозь зубы прошипел Гильза. – Я могу кого угодно заставить отбросить любые принципы. Что естественно, то не безобразно. Освободи тело – освободи разум. За неимением лучшего…

Погружаясь в подступающее отчаяние, Сиги попытался прикоснуться к себе дрожащими руками, но, пронзённый внезапной болью в виске, рухнул на колени. В глазах его потемнело, тело превратилось в камень с двумя пульсирующими точками – в груди и паху. Медленно к горлу подступала тошнота, затягивая удавку на шее. Гильза прекратил дышать.

Сто двадцать ударов.

Звон в ушах.

Сто пятьдесят.

Ледяной удар в спину. Через пару секунд – в грудь.

Когда звон затих, уступая место привычным гостиничным шумам, Симеон обнаружил себя лежащим на полу посреди ванной, с тоскливым нытьём в затылке. Упал. Ударился. Но определённо стало легче. Образ Каталин никуда не исчез, снова притаился и, видимо, больше не собирался сражаться с телом Сиги за право диктовать желания.

– Человеком мне не быть. Теперь понятно, почему физическое влечение и связь запрещены, не должны иметься у нас, экзорцистов, и у наблюдательниц. Они убивают тело, а оно тащит за собой дух. Да я же читал об этом… Симеон, ты меня удивляешь. Забыл простые истины. Очеловечился. Чуть не уничтожил Каталин…

Гильза зажмурился, отгоняя ночные воспоминания, и неудачно попытался подняться. Свело ногу. Потратив минут пять на спасение, он всё же сподобился сесть и ощупал затылок – под пальцами обрисовалась небольшая шишка. Не самый страшный исход, а ввиду спасительности, – даже прекрасный. Только радости от пробуждения хватило всего на десять минут, которые беспощадно были потрачены на умывание и переодевание. Так что в скором времени Симеон Гильза, надушенный, в распахнутом пальто и чёрной рубашке, украшенной старой бронзовой змейкой – цепочкой, соединяющей уголки воротника, – выскочил на улицу.

Его не интересовало, который час, какой день недели, и даже название города снова улетучилось из памяти. Единственное, что занимало разум – попытки избавиться от навязчивого ощущения присутствия Каталин. И голод. Беспричинно уверенным шагом двигался Сиги к своей цели – первому попавшемуся ресторанчику или кафе. Ни разу ещё не пробегал он по улицам вихрем, не видящим ни констант, ни предполагаемых жертв. В висках отбивало ритм одно-единственное имя: Ка-та-лин. А-ден.

Ворвавшись в кафе, Симеон с размаху плюхнулся за свободный столик и вперился глазами в меню, которое тут же принёс официант. Ничто его не могло устроить из многочисленных пунктов со вкусными названиями, так что он буркнул:

– Что-нибудь рыбное, самый популярный салат и чай. Десерт на ваше усмотрение.

Внутри зудело, вызывая приступы удушья и желание бежать, двигаться каждую секунду. Гильза, собственно, этим и занимался: поправил рукава рубашки, перезатянул пояс на брюках, передвинул солонку и перечницу, достал салфетку, сложил из неё крошечный квадратик и развернул обратно, разложил приборы, собрал снова. Пересел на второй стул, осмотрелся и сел на прежнее место. Чтобы немного успокоиться, опёрся руками о стол и схватил голову, крепко сжимая и дополнительно надавливая пальцами на виски. Хотелось кричать или нестись в квартиру Ханта, чтобы увидеть Аден. Только увидеть.

– Сиги? – тихо пронеслось над его склонённой головой.

– Что? – Симеон развёл руки в стороны и воззрился на обеспокоенного Серафима, застывшего перед ним. Влажные волосы чуть завивались, свисая на глаза.

– Тебе нехорошо?

– Почему ты здесь? – Гильза пытался взять себя в руки, но никак не мог сосредоточиться. Близость Фимы с его чересчур добрым взглядом, жгла похуже прикосновений Каталин.

– Зашёл перекусить.

Серафим всё ещё стоял над Симеоном и просто смотрел, ждал ответа, реакции, чего-нибудь ещё, но Сиги хоть и понимал, что вёл себя невежливо, с трудом мог подобрать верные слова. Сделав, наконец-то, глубокий вдох, он указал Фиме на второй стул и добавил:

– Садись, пожалуйста.

– Если тебе удобно…

– Да.

– Точно?

– Я не знаю, Фима. Закажи себе что-нибудь, заплачу.

– Не надо. Ты, кажется, болен?

– Скорее, наоборот.

– В каком смысле?

– Слишком здоров. Телом. Только душа… – Сиги прикусил язык, чтобы не сболтнуть лишнего, но с Фимой делиться хотелось нестерпимо, так что экзорцист молился, чтобы поскорее принесли заказ. Что и случилось. И пока Серафим разговаривал с официантом, Гильза принялся за еду, лишь бы молчать.

– Идунн говорила, что остановилась неподалёку от тебя. Может, стоит попросить её помочь?

– С чем?

– Ну…

– Я не болен, Фима. Мне просто плохо. У тебя бывает так, что на душе неспокойно? Или настроение плохое? Или, что ещё хуже, одолевают мысли разные, навязчивые и тревожные, а сделать с ними ничего не выходит? Я и опустошён, и наполнен одновременно. Так что хочется или молчать, или кричать, – выдал Симеон и запихнул в рот кусок рыбы, пренебрегая всеми правилами приличия.

– Но ведь…

– Иду не поможет! – снова заговорил Сиги с набитым ртом. – Никогда она меня не поймёт. Потому что хочет, чтобы всё было по её! Но кто она такая? Кто? Нет, конечно, я дорожу ею, но не позволю собой командовать и что-то за меня решать. Тем более – лезть в душу!

– Я вовсе не о том хотел, – стушевался Фима.

– Да уже без разницы. Я наговорил уйму всего, что теперь будет и стыдно, и неудобно перед тобой.

– Иногда нужно кому-то выговориться…

– Не знаю. Никогда не испытывал такой потребности.

– Странно.

– Обыкновенно. Никто не в состоянии понять другого полностью. Так зачем пытаться что-то сказать? С тем же успехом можно разговаривать с собственной тенью.

– Да не нужно понимать, Сиги! – Серафим внезапно вспыхнул и зарделся, как девица из далёких времён. – Дело же не в этом, а в участии. Неужели тебе не было бы приятно оказаться не одному тогда, когда плохо? Поддержка, сочувствие, забота! Что бы ты сейчас делал, не окажись меня рядом? Сидел и дальше, схватившись за голову?

– Делал то, что и всегда. Поел бы. Пошёл гулять. Потом спать.

– А если не поможет?

– Помогало уйму лет, с чего бы вдруг не должно?

– Всё бывает в первый раз.

– Ты прямо-таки философ юный. Даром что Лель, – вдруг улыбнулся Симеон. Вопреки собственным словам и настрою, ему вдруг стало легче, словно сама Аден прикоснулась нежной ладонью ко лбу, снимая боль.

– Просто у меня опыт.

– Ну, конечно.

– Возраст ещё ничего не значит.

– Хочешь сказать, что у тебя опыта больше, чем у меня?

– В некоторых вопросах – вполне может быть!

– Эх, Фима… – Сиги облокотился на спинку стула и призадумался. Чтобы заглушить бурю, разразившуюся внутри, можно было бы попробовать вытянуть капельку света из Серафима. Раз уж всё так чудесно совпало. Но страх потерять контроль и с жадностью выпить прекрасного Леля до дна, – позволил Симеону сохранить хладнокровие.

– Ты говорил, конечно, но мне всё равно кажется, что у тебя с Идунн довольно близкие отношения, ближе, чем у просто коллег или знакомых. Вы, наверное, ближе, чем друзья. Почему бы…

– Нет. Я же сказал! У меня был один-единственный настоящий друг… И… – Гильза замялся, вспомнив слова Каталин о Торни. – И даже ему я не стал бы ничего говорить. Знаешь, Фима, иногда то, что происходит внутри, там и должно оставаться. Ты не думал, что некоторые откровения могут запросто напугать или оттолкнуть?

– В моей жизни такого не случалось.

– Тебе просто везло. Да и… Ты, Серафим, такой добрый, что просто не смог бы оттолкнуть человека из-за того, что у него внутри. Будь там самая чёрная чернота на свете.

– Не знаю. Буквально сегодня с утра оттолкнул.

– Из-за чего? И кого?

– Девушку. Мы учимся вместе, ну и как-то так сложилось, что с самого начала сдружились, помогали друг другу. Она очень даже ничего… Во всех смыслах. Может, сложилось бы что-нибудь.

– Но-о-о?

– Но я сегодня дал ей понять, что ничего не будет.

– Серьёзный шаг, – ухмыльнулся Гильза, представляя, почему так случилось.

– Угу… Только совесть неспокойна.

– Почему же? Ты не стал давать ложной надежды. Честность – это прекрасно, Фима.

– Думаешь?

– Уверен.

– М-да… Но я не был с ней честен.

– Ради её же блага?

– Ну…

– Ложь во спасение! – воскликнул Симеон, приободряясь. – Смотри на результат, а не на способы его достижения. Ты сделал благо – не дал девушке потратить своё время на то, что не сбылось бы. Она не будет испытывать той боли, что могла бы. Ты просто освободил место для кого-то другого.

– Но я не уверен до конца, что поступил верно.

– Почему?

– Потому что я сделал это не ради неё, а ради другой…

– О… И что же? Та, другая, тебе отказала?

– Нет! Думаю, она даже не в курсе, что я хотел бы…

– Чудесно! – перебил Гильза, настолько воодушевившись терзаниями Серафима, что на время позабыл о своих собственных. – Ты вдруг взял и стал свободным! Подумай, прежде чем влезать в какие-то непонятные отношения. Поверь мне, иногда быть одному гораздо лучше!

– Сиги…

– А?

– Тебе явно нехорошо. Мне кажется, что каждый раз, когда мы с тобой видимся, передо мной сидит новый человек.

– Это всё потому, Фима, что я – свободен…

– И что же, никогда не любил?

Этот вопрос выбил Симеона из колеи, в которую он уже думал, что попал, и заставил остановить движения и дыхание. Любил ли он? Сердце встрепенулось и затихло. Вспомнилось, как совершил свой последний вдох Торни, как его нежный, уже совершенно тусклый взгляд, скользнул по лицу Гильзы, а губы сотворили подобие улыбки. Может, он был тем единственным, кого Сиги любил? И кто любил его? Но как же тогда Каталин? Если Торнтон… Не выбрал ли он в ближайшие соратники того, кто был так похож на Аден, но не был ею. Оградил себя от искушения, но всё равно поддался ему и пролетел все ступени так быстро, как только мог…

Сиги вспомнил и то, что не хотел вспоминать никогда: первый шаг Торни в пропасть. По краю он ходил так долго, что с этим можно было свыкнуться, что, собственно, без зазрения совести оба и сделали. Но потом… Однажды под утро, после очередной освежающей прогулки, Симеон вернулся домой. И как только тихо закрыл дверь, сразу понял – что-то не так. Запах. Пахло ментоловыми сигаретами, подгоревшим кофе и вином, которое он нашёл разлитым на плетёный коврик, расстеленный перед креслами в гостиной. Дальше не составляло труда понять, что произошло: Гильза двигался по следам, как охотничья собака, складывая картинки в голове. Кофе, который варили на кухне, убежал, так как те, кто собирался его пить, отвлеклись – на полу в кухне валялся пиджак Торни и тёмно-синий дорогой женский жакет. Окурки тонких сигарет в пепельнице с отпечатками ярко-алой помады подтверждали догадки, как и два бокала, поваленные на журнальный столик.

Когда он осторожно открыл дверь в спальню, то уже знал, что там увидит. Но ошибся. Всё было гораздо хуже, чем можно было представить: нагой Торни со стеклянным взглядом сидел посреди огромной двуспальной кровати и курил. Подле него, забросив ноги и руки куда попало, мирно дремали три девушки, на которых Сиги старался не смотреть. Тогда между товарищами произошёл беззвучный диалог: Симеон только спросил «зачем», а Торни ответил «устал». Позже он говорил, что не испытал ничего сколь-нибудь значимого, но при этом уже наутро понял – первая ступень.

Так кто был виноват? Каталин, отказавшая Торни или его почти человеческая природа? И можно ли было любить того, кто всю свою жизнь только и делал, что пытался обесценить всё, имевшее смысл для Гильзы?

Аден…

Сиги встал в растерянности. Нужно было оплатить счёт, дождаться официанта, но терпение кончилось сию же минуту. Так что он вытащил из бумажника несколько купюр неизвестного достоинства, дрожащими руками подложил их под тарелку и направился к выходу, позабыв о Серафиме.

Улица встретила его туманным полумраком и сыростью. Но ничего из этого не могло помешать – ноги несли Симеона туда, куда стремилось сердце, переставшее помнить, ради чего оно билось последние годы, да и всю жизнь хозяина.

– Сиги! – Серафим догнал его у поворота и крепко схватил за плечо. – Куда ты?

– Фима?

– Да что с тобой?!

– Мне нужно идти…

– Куда ты собрался в таком состоянии? Я тебя не отпущу одного!

– Ничего со мной не случится… Столько лет… И ничего. Только вот теперь…

– Я знаю, в какой гостинице ты остановился. Иду сказала. Давай провожу.

– Не надо! Это всё пустое, не поможет. Или ты думаешь, что пустота гостиничного номера сможет заменить мне…

– Погоди, – Серафим преградил дорогу Сиги и взял его за плечи. – Ты явно не в себе. Расскажи, тогда я смогу что-то сделать.

– О нет… Нет, Фима. Никто не сможет помочь, только… – Гильза осёкся, понемногу осознавая где находится. В голове прояснилось, морок по имени Каталин чуть отступил. – Да. Ты прав. Мне нужно отдохнуть. Я не спал эту ночь. Один важный человек болен, пришлось быть рядом.

– Ты не говорил, что здесь у тебя кто-то есть.

– Мы слишком мало общались…

– Всё же я тебя провожу.

– Ты слишком добр, Серафим. Особенно ко мне.

– Не подумай, что я из-за того, что ты сделал.

– И не думаю. Твоя доброта, она для всех.

Ощутив слабость, как перед недугом, только напоминающую скорее сладостную негу, чем болезнь, Сиги вздохнул и преспокойно доверился Серафиму: во всяком случае, он не даст ему свернуть с дороги, а появляться перед Каталин, Хантом и, возможно, Маратом, в планы не входило. Даже Идунн, и ту было бы неплохо сегодня не встречать.

Любил! Это слово, этот невинный вопрос Серафима иногда возвращался в сознание Гильзы и бил набатом, не жалея сил и уставшего экзорциста. Мир понемногу расплывался перед глазами, выдавая вместо образа констант человеческих, прекрасное розовато-фиолетовое свечение, иногда с оттенком голубого, а иногда – небесно-золотого. Сиги с восторгом отмечал прекрасные сияния и улыбался, но, встречая тревожный взгляд Фимы, прятал блаженную улыбку далеко-далеко, во мрак прошлого. Единственный раз, когда с ним такое случалось, погребён под слоем пыли, равном высоте десятков прожитых лет. Что он тогда делал? Слишком сложный вопрос: возможно, просто жил, как и всегда.

– Ничего, мне просто нужно лечь и закрыть глаза, – прошептал Симеон, ища в кармане ключ.

– Конечно! – тут же включился в беседу и Серафим. – Мы уже на месте почти, дорогу только перейти.

– Что? – Сиги повернулся к нему лицом и застыл, поражённый голубизной чистых глаз. Всё, что удалось извлечь из прекрасного Леля, вернулось. Вернулось кратно. Гильза остолбенел, так и не нащупав прохладный металл в недрах своего пальто.

– Ты точно болен. Может быть, даже жар! Сейчас придёшь в номер и сразу ляжешь. У тебя лекарства есть?

– Что? – снова задал вопрос Симеон, скорее адресуя его себе, чем Фиме.

– Сиги! – Серафим схватил его за руку и потащил по переходу на другую сторону тёмной улицы. – Светофор!

– Не надо так со мной! – запоздало и возмутительно невежливо для самого себя попытался оскорбиться Гильза, тем не менее без попыток к сопротивлению.

– Послушай! Ты очень странно себя ведёшь. Бежишь куда-то, улыбаешься без причины, а потом резко мрачнеешь, не отвечаешь толком на вопросы. Это – ненормально.

– Да ладно, Фима… Со всяким может случиться минутное… Э… Помешательство.

– Помешательство? – Серафим в удивлении приподнял бровь и сжал руку Сиги ещё крепче. – Вот что. Я сейчас провожу тебя до номера и вызову доктора. Дождусь его. И только потом пойду домой.

– Доктор мне не поможет.

– В смысле не поможет?

– Как тебе сказать?

Симеон замялся. С одной стороны, ему в эту секунду требовалось быть откровенным, и далёкими отзвуками появлялись мысли о необходимости исповедать душу, наконец-то. То, что виделось ему несколькими минутами ранее – прекрасные свечения человеческих констант – внезапно превратилось в маркер никчёмности и бессмысленности всего, что было сделано до этого дня. Сиги помнил о законах великого баланса, понимал основные цели своей работы: если человек не желает отдавать добровольно, кто-то должен помочь ему это сделать, чтобы не нарушалась хрупкая гармония, и мир не рухнул в хаос. Но если он, Симеон Гильза, остался один, и теперь – последний экзорцист – так может, стоило перечеркнуть всё, вымарать самого себя с общей картины, излить душу и? И сотворить нечто дикое, невероятное, такое, чего от него никто никогда не ждал. А потом…

– Падение… – вырвалось приятное, сладкое слово, от которого улыбка невольно коснулась губ Сиги, чуть приправленная горечью отвращения к себе.

– Че-го?

– Прости, задумался.

– Какой у тебя номер?

– Я не помню, ориентируюсь по этажу и положению. Но ты со мной не пойдёшь.

– Извини, но при всём моём к тебе уважении, – нет. Пойду.

– Серафим! Мне же стыдно.

– За болезнь не должно быть. Заходим!

И очень по-деловому, даже в некоторой степени решительно, – Фима потянул Симеона к двери гостиницы, так и не отпуская его руки. Сиги понимал, что нужно было настоять на своём нежелании идти куда бы то ни было вместе с прекрасным Лелем, нужно было проявить себя взрослым, прилично воспитанным и сильным человеком, но яркое, пульсирующее сияние константы не оставляло шансов. И если ещё позавчера Гильза мог найти силы и остановить себя, то сегодня этих сил будто бы и не было вовсе. Так что как послушная овечка, он двигался следом за Серафимом, впитывая ладонью его щедрое тепло из бесконечного источника. Чем дольше держал Симеон руку Фимы, тем ярче казалось ему сияние, тем больше не жадности, но одержимости скапливалось в сердце.

Безраздельно. Именно так хотел бы Гильза обладать константой Серафима, им самим, чтобы наслаждаться светом тогда, когда захочется. Пить его жадно или по капле, осушать почти до дна или едва притрагиваться к поверхности. И обязательно заглядывать в небесно-синие глаза, пытаясь отыскать в них блеск звёзд, далёкие отсветы мира другого, в тысячи раз больше этого, чтобы подтвердить то, что так требовалось константе Симеона – его важность, необходимость и бесконечное расстояние во времени и пространстве до Хаоса. Проще говоря, Сиги хотел жить, хотел подтверждения того, что достоин жить.