Только твоя тень. Последний экзорцист

Сейчас бы ему сказали – перфекционизм.

Но ностальгией поражённая память настаивала на ином слове – совершенство.

Если Симеон Гильза, самый живучий и верный своему делу экзорцист, не будет совершенным и безукоризненным, то кто ещё? Кто вместо него? Даже Торни… Нет-нет. Он не стал бы. А вот Марат… Да, тот…

– Сиги! – вмешалась Идунн, совершенно неласково потрепав его по плечу.

– Да?

– Ты будто не здесь… Слышал?

– Задумался.

– Он всегда так – выпадает из мира, бродит где-то… Все они такие, – беззаботно шепнула в сторону Фимы Льот.

– Кто они? – встревожился Симеон.

– Аристократы по типу тебя!

– Никогда им не был, не надо дурить голову нашему милому Серафиму, – чуть отодвинувшись, заартачился Гильза. Вечер перестал радовать и томительно тянулся к завершению. И если бы не присутствие Серафима…

– Повторяю специально для тебя: завтра вечером мы снова встречаемся. Подпишем договор, и я покажу вам чудесную квартиру-студию, в которой можно снимать! О! Это будет великолепно… Фима, – игриво наклонилась Иду в сторону несколько растерявшегося который раз за вечер паренька, – принеси своё портфолио. Хочу взглянуть.

– Ладно… Только… Если меня не устроят условия…

– Устроят! Ты – вылитый Лель. Просто держи эту мысль в голове.

– Лель… – эхом вернулся в реальность Сиги, теперь уже, по-видимому, окончательно. – Образ огненного ангела подошёл бы лучше… Но это – потом. Если всё сложится… А должно сложиться! Мы сделаем столько потрясающих проектов, сколько понадобится.

Детали разговора, последовавшего за этой фразой, ускользнули от Симеона, но он возложил свои надежды на юристов, к которым собирался обратиться, – не в его правилах было действовать вне закона. Только бы Идунн прекратила вмешиваться, тогда не возникло бы неожиданных помех на пути. Требовалось терпение, сравнимое с терпением каменистых берегов, изнывающих веками под натиском морской стихии.

Под чуткий моросящий дождь они выходили уже ближе к десяти вечера, тогда, когда добропорядочные граждане готовятся ко сну, листают соцсети или вяло смотрят сериалы. Осень. На мгновение Симеону почудилось, что вернулась весна, настолько тёплым было случайное дуновение ветерка, хоть и пахнуло сыростью. Идунн, неловко завернувшись в пальто, что-то весело щебетала молчаливому Серафиму, а тот, в свою очередь, косился на задумчивого Сиги. И в его глазах то загорался, то гас, как фонарь не ветру, – интерес.

Успокоение.

Именно оно поселилось теперь в душе Гильзы, знаменуя первую маленькую победу на пути к большой добыче. Вместе они дошли до поворота и остановились. Серафим торопился в совершенно противоположную сторону и, скомканно, но довольно тепло попрощавшись, покинул Идунн и Сиги.

Дождь превратился в мокрый туман, укутывая город, фигуры прохожих, машины, редкие деревья и, казалось, проникал в самое сердце. Молчание тяготило Гильзу, но совесть не позволяла решительно отделаться от спутницы. Так они простояли в тишине, пока Фима не скрылся из виду.

– Что ты здесь ищешь? – с преувеличенным удивлением спросила Иду, настороженно косясь в сторону тёмного переулка.

– Как что? – Симеон, издеваясь, приподнял сначала одну бровь, задумался на долю мгновения и сделал серьёзное лицо. – Мой paradise, Edem, paradwys, Paradiso, – он нервно развёл руками, пытаясь рассмотреть на лице собеседницы признаки понимания. – Ну как же? Погоди… Сейчас… Paradizo. Paradisus.2[4]

– L’ éden? – усмехнулась спутница.

– Чего?

– Нашёл, говорю?

– А тебе этого знать не надо. Да и вообще, не стоит лезть в чужие дела.

– Резкая смена настроения – признак психического расстройства.

– Я бы вас, уважаемая, попросил не ставить мне диагнозы раньше времени, – Сиги поправил мокрый воротник пальто. – Кто тебя послал всё же?

– Никто. По своей воле пришла. Впрочем, как и ты. Могу повторить ещё очень много раз.

– А врать – нехорошо.

– И строить из себя городского сумасшедшего – тоже.

– Я не просил тебя вмешиваться!

– Ещё раз: меня не надо просить. Считаю нужным – прихожу.

– Ну тогда поведай мне, зачем? Чем тебе так интересен этот парень?

– Тем же, чем и тебе. Сиги! Ты запамятовал?

– Не лезь, Иду. Я не собираюсь терять такой лакомый кусок.

– Мою позицию ты знаешь. Пока нет никаких признаков того, что мир должен погрузиться в пучину хаоса. Так что – я всё ещё на страже порядка.

– Ха! – не выдержал Симеон. – Мир давно в хаосе, дорогая. Ты немного опоздала.

– Даже если так, я не отдам тебе Серафима.

– С чего бы это такое рвение? Ради чего или для кого столько старания?

– Не твоё дело, Сиги.

– Как раз таки моё! И, предвосхищая твоё негодование и вопросы, скажу, – этого мальчика я первым обнаружил. И вполне имею право им заняться. Ясно? Одна жертва на долгие месяцы. Не вижу противоречий, нарушений или пинков мира в твой любимый хаос. Всё, Иду, милая… Надеюсь, больше ты не станешь портить мои вечера…

– О… А ты, как я посмотрю, забыл, кто уболтал Серафима? Боюсь, без меня он не согласился бы с тобой работать…

– Даже если бы ты не пришла, итог был бы тем же. Всё! Хватит! Оставь меня, – взвился Симеон, нервно выдёргивая руки из карманов. – Просто исчезни. Мне тошно рядом с тобой.

Идунн обиженно поджала губы и отвернулась в сторону, откуда дул ветер, нагоняя туман. Печальные тихие шаги прохожих сгребали всю возможную тоску к ногам Сиги, и он, повинуясь своему обычному мрачному настроению, не вымолвив ни слова прощания, осторожно развернулся и побрёл к гостинице, снова пряча руки в карманы. Там, в обжитом по привычке номере, его ждала та, кто не смогла бы предать или испортить план, не стала бы обесценивать желаний и напоминать о больном, когда этого не просили.

Сиги знал, что Иду не последует за ним, что останется стоять на углу до тех пор, пока окончательно не промокнет, и пока его образ не растворится в тумане. Она всегда так делала: дожидалась конца, а когда справлялась с собой и утверждалась в мысли, что конец наступит ещё не скоро, уходила. Куда? Ответа у Симеона до сих пор не было. Никогда в своей жизни он не видел, где и как спала Иду, что ела и насколько большой багаж с собой возила. Может, она никогда и не спала вовсе, может, не принимала душ и не расчёсывала волосы. Может, она появлялась из воздуха или лунного света, может, её образ сплетали пауки, притаившиеся в углах. Северный страх тёмной константы не позволял Гильзе углубляться в столь опасные измышления и задавать Иду вопросы. Поначалу всё это волновало его гораздо больше, но со временем он привык к тому, что знать об Идунн не стоит слишком много. Если наступит нужда, или у неё появится желание – даже против желания Сиги – он узнает.

3.

Гостиничный номер встретил Симеона темнотой и тишиной, в которой он разобрал едва слышимое передвижение змеи – она подбиралась ближе, устав от одиночества. Сбросив мокрое пальто, Гильза принялся стаскивать с себя рубашку, направляясь в душ, дверь которого предупредительно оставил открытой: его верная спутница любила водные процедуры гораздо больше хозяина и, если случалась такая возможность, – никогда не отказывалась. Но сам хозяин надолго под струями не задержался, до боли привычно повторяя всё то, что повторял и ранее. Изменил только одному моменту – не стал никаким образом укладывать волосы, просто расчесал их и отправился в постель. Не зажёг и верхний свет, довольствуясь светильником.

Некоторое время спустя в спальню проникла змея, и Сиги готов был поклясться, что милая её мордочка полнилась удовольствием и благодарностью. Он поманил свою любовь ближе и замер в ожидании – минуты столь необходимого общения через прикосновения и только им понятные символы, – стоило времени. Стоило и человеческого одиночества. Да что говорить! Даже обществу прекрасной Идунн, Симеон предпочёл бы общество змеи. Молчаливая, изящная, нежная и понимающая. Пусть – иллюзия. Пусть – обман. Зато обман сладкий, исцеляющий.

– Моя милая, – шепнул одними губами Гильза, в предвкушении прикрывая глаза.

Вальяжно развалившись на смятом одеяле, он загадочно улыбался и легко касался чёрной, с зелёными вкраплениями, кожи змеи. Она любовно обвивала его запястья и струилась угольной полоской по нагому телу: обожание благодетеля входило в прямые обязанности необычного домашнего животного. Но и сам благодетель был не менее благосклонен к своей воспитаннице. Пожалуй, такого удовольствия от прикосновений на его лице не видела ещё ни одна несуществующая любовница.

– Какое извращение! – раздался от двери наигранно возмущённый голос.

– Какая бесцеремонность! – вторил Симеон.

– Лучше бы в твоих руках была женщина.

– Не хочу. Они все, как ты – предательницы.

– Не желаешь прикрыть свои прелести? – Идунн прошелестела длинным платьем в сторону окна. Сиги же не открыл глаз.

– Они тебя смущают?

– Нет.

– Тогда в чём же дело, дорогая моя Льот?

– Неприятно наблюдать, как ты лобызаешься со своей змеёй.

– Заведи себе тоже. Змеи – удивительные создания, тихие и скромные, – он соизволил приподнять веки и в полутьме рассмотреть Иду. Теперь она была сама собой – в длинном коричнево-бордовом платье с шумной нижней юбкой, скорее мешающей ходить, чем придающей объём. Неимоверной глубины декольте кокетливо прикрывали кружева ручной работы, а на шее всё так же поблёскивало белое сердце. Сиги встал, позволяя змее обвиться вокруг шеи, и подошёл к окну с другой стороны. – Что там такое?

– Да ничего. Всё то же – осень. Туман рассеивается.

– Недолговечен…

– Я думала над твоими словами, Сиги.

– Над какими?

– Надо всеми.

– И что же?

Она внезапно сделала всего полшага в сторону Гильзы, но оказалась так близко, что подол платья спрятал его ноги.

– Сиги… – на выдохе протянула Идунн, касаясь его руки кончиками пальцев, будто открытого огня. – Почему мы не попробовали?..

– Чего? – невозмутимо всматривался в её потемневшие глаза Симеон, сдерживая дыхание.

– Запретного плода…

– Ну разве ж он запретный?

– Просто звучит красиво… И всё же? Почему? Я бы хотела узнать, каково это – по-человечески…

– Зачем?

– Мне кажется, кроется в этом нечто… Важное? Сладкое?

– Ничего в этом нет, кроме животного, – Сиги вытянул руку, чтобы позволить змее удалиться в убежище. Идунн убрала ладонь и подалась вперёд.

– А любовь? Ты ведь прекрасно знаешь!

– Похоть. Низменные инстинкты. Любовь – редкость. И далеко не первопричина постельных утех.

– Но ведь следствие!

– Иду, что ты хочешь от меня?

– Хочу, чтобы мы попробовали…

– Ты сейчас о любви говорила, вообще-то.

– Любовь нам недоступна. Но а почему – секс – нет?

– Жар? – он приложил ладонь к ледяному лбу Иду. – Какая муха тебя укусила, а? Твоё тело не выдержит человеческой тяжести. Ты прекрасно знаешь, – повторил Гильза фразу Льот, словно эхо.

– Где доказательства, Сиги?

– Началось… Да ты больна! Что это – недуг наблюдательниц? Очнись, Идунн! Я не хочу с тобой ложиться в постель. Я вообще ни с кем этого не хочу. Я не терплю прикосновений и представить, что часть меня вдруг окажется внутри кого-то… От этой мысли меня выворачивает наизнанку.

– Ты врёшь!

– Зачем мне это? Ну, вспомни… Была ли у меня хоть раз женщина?

– Но Торни…

– Что Торни? Он мог рассказывать что угодно. И если ему удалось нарушить закон, то расплата оказалась несоизмеримо большей, чем полученное. Хочешь так же? Вперёд! Вся мужская половина земного шара – твоя! Но от меня отойди подальше…

– Симеон… Хотя бы просто прикоснись ко мне, попробуй… Покажи мне, как можно… Твои руки так ласковы со змеёй, так любят её… А я? Хочу ощутить, каково это… Когда к тебе прикасаются с лаской…

Гильза только удручённо покачал головой. Когда-то, начисто лишённые не только способности, но и возможности испытывать любовь и влечение, они не могли и помыслить о том, что всё изменится. Теперь же, с отпущенными вожжами, нестись в пропасть первой выпала честь Идунн. Но оно и понятно: поборница высших чувств, искренней любви и звенящей верности, чистоты и невинности, она носила в себе все возможные источники порока, которые всё чаще прорывались наружу. Сиги знал, что и сам в какой-то момент захочет испытать нечто подобное, но молил провидение и великий баланс закончить счёт его дням раньше.

Собственно, Симеону ничего не стоило сделать так, как просила Иду, но он не желал быть первой ступенью её ожидаемого падения. И причин тому было две: риск падения собственного и сакральная фраза, которую он повторял как заклинание все последние пять минут разговора: «Я не смею к тебе прикоснуться, даже если захочу». Её вложили ему в голову давно, так давно, что уже никто не мог бы вспомнить, – когда. Зато ясен был посыл: плюс и минус вместе дают ноль. То есть – ничего. И как бы ни пытался Сиги отрицать – Идунн была дорога ему.

– Эх ты… Гильза, – тяжело вздохнула Иду с таким надрывом, что Симеон испугался, что она расплачется. Впервые.

– Льот… Нет! Идунн… Ты ведь знаешь. Это – падение, милая. Разве ты хочешь сгинуть? Как Торни?

– О, как ты заговорил! Да! Хочу! Только кто ж мне даст… Торни… Подумай только, что если мы действительно остались с тобой вдвоём здесь? Какой смысл нам жить дальше? Ради чего? Ради какой такой благой цели? Скажи мне!

– Да нет никакой цели. И не было. Мы – служим великому балансу, и только. В ту долю секунды, когда его не станет, мы исчезнем тоже. А пока – можно прекрасно жить, наслаждаться…

– И тебе нравится твоя жизнь? – она подняла на него взгляд, потемневший ещё больше.

– Да, вполне. У меня есть всё, что нужно. Нет никаких обязательств, нет ничего, что могло бы…

– Сиги… А мне моя жизнь больше не доставляет удовольствия… Paradise? Смешно! – Идунн натужно рассмеялась и резко опустила руки вдоль тела, вся поникнув, как цветок без воды.

– Ну что ты, – Симеон против воли был вынужден подхватить её.

– Вокруг одна ложь. Ведь ты любил Торни… А лучше бы – меня.

– Не могу. Ты знаешь… Я устал повторять. И Торни – это другое.

– А я устала наблюдать за тобой. Ладно. Пустое…

Идунн отстранилась, поправляя складки платья, которые вовсе не нуждались в её заботливых руках. Сиги стоял в растерянности, не зная, что и думать: настроение Иду менялось так быстро, заворачиваясь лентой Мёбиуса. Он прекрасно понимал, что творилось вокруг тёмной константы наблюдательницы, более того, в пору общения с Торнтоном и сам чувствовал подобное, но вовремя сделал верный выбор.

Великий баланс.

Штормовым порывом Иду схватила лицо Гильзы ледяными ладонями и, пользуясь его замешательством, прикоснулась к губам. Сердце Симеона замерло, вспыхнув, и осело пеплом. Он не мог дышать, поражённый болью, как разрядом молнии. Темнота Идунн, смутные отклики тела, незнакомые, но понятные. Сладость. Горечь. Неизбывная тоска времён… Лёгкий бриз с древнего моря. Страсть. Порок.

Он небрежно оттолкнул Льот и притянул снова, проведя языком по влажным губам, и получил ожидаемый ответ. Ладонь скользнула по тонкой шее, задев цепочку. Драгоценные сердца столкнулись, глухо звякнув, и только тогда Симеон прозрел.

– Вон! – сделав шаг назад, шепнул он, сотрясаясь от озноба.

– Сиги…

– Не тащи меня за собой!

– Ты – трус и лжец, Симеон Гильза… И ты знаешь, что такое поцелуй. Знаешь, что такое любовь. Надеюсь, ты не думаешь, что я готова воспользоваться твоим гостеприимством… Мой номер прямо по коридору… Спокойного сна.

И она растворилась в ночном гостиничном сумраке, оставив Сиги одного. Вернее – со змеёй. Туман за окном действительно рассеивался, как пенка на кофе, от которого Гильза сейчас не стал бы отказываться. Тело всё ещё дрожало, изредка пропуская более сильную судорогу, похожую на крошечный удар током. Змея не спешила приближаться к хозяину, и Симеон с печалью всматривался в чернеющее на песке тело. Поведение Идунн и её порывистый поцелуй разметали его лелеянное спокойствие в клочья.

Он, всегда считавший себя оплотом идеальности, выдержанности и ледяного безразличия, дал трещину под натиском назойливого взгляда бинокля! Рабочего инструмента великого баланса, облечённого в хрупкую женскую форму. Именно так он изначально относился к Иду, именно так… Но стоило признать, что всё слишком давно изменилось и, под действием ядовитого игнорирования, разрасталось там, в тени, за забором сознания Симеона. Как сорняк вытесняет с плодородной почвы культурные растения, так и особенное отношение ко Льот, к Идунн, незаметно отвоевало себе место.

Осторожно выдохнув, Сиги долго смотрел на едва заметное движение лёгкой занавески. Вот она дрогнула от его дыхания, словно гонимая ветром; теперь же, сторонясь движения змеи, ведомая статическим электричеством, метнулась в сторону; задумчиво не могла определиться, как быть и, чуть поколебавшись, застыла. Застыл и Симеон, покрытый крошечными капельками солёного пота, как если бы только вышел из тумана или из сухой турецкой парилки.

– Чертовщина! – ругнулся он тихо, немеющими ногами неся своё тело к постели. – Иду невозможно узнать… Начало конца?

Овладев собой, Гильза принялся вспоминать всё, что знал о падении таких, как Льот, всё больше заворачиваясь в одеяло. Он не чувствовал себя защищённым и здоровым, но предчувствие болезни не походило на недуг. Кроме падения Торни, Сиги не видел больше ни одного – экзорцисты и наблюдательницы просто исчезали, причём узнать это можно было только тогда, когда всё свершилось. А как, где – оставалось тайной. Были некоторые описания, были списки предвестников и признаков первой ступени. Когда-то. В обширных центральных библиотеках хранились книги, зашифрованные специально для экзорцистов, из которых только поступившие на службу могли узнать всё, что нужно. Но Симеон читал их так давно…

Нужно найти хоть что-то. Освежить в памяти и, возможно, помочь Идунн. Помочь так, как он сам считает верным. А не так, как того желает она.

Из оконной щели подуло влажным, тревожным ветром.

Осень. Сиги любил осень. Всегда. Всю свою жизнь. Любил трепетно, через разрушающую тоску и меланхолию. Часто, когда мир становился в глазах его чёрным, вымазанным грязью, Гильза уходил в лес. И там, среди пропитанных духом приближающегося покоя деревьев, он бродил медленно, еле передвигая уставшие ноги, без счёта времени. Только удары сердца могли бы пояснить, сколько часов прошло, если бы их считали. Симеон задирал голову к смазанному серо-голубому небу, искал в нём проблески надежды на свет, от которого был так далёк, не находил ничего и просто стоял. Ветер сдувал последние увядшие листья, бросая их в мрачное, бледное лицо экзорциста, словно перчатку, призывая поучаствовать в бессмысленной дуэли с вечностью.

Только Сиги никогда не принимал сражения, смирялся пред ним, падая ниц, отдавая всего себя на милость великому балансу. Осенний лес напоминал ему о бренности бытия, о непреложности законов существования мира, о бесконечной тяге людей к саморазрушению и опустошению душ, о страшном недуге, которого он и боялся, и желал, понимая, что снова забрал то, что где-то там, в неизвестном ему пространстве, а, может, и времени, будет передано нуждающимся. Пока над его головой кружилась осень, перешёптываясь с грядущей зимой, Симеон думал, что вовсе не представляет собой тьму, что не несёт людям зло. Он просто делал своё маленькое дело ради общего блага, ради баланса, который и хранил этот мир.

А Идунн?

Иду.

Льот.

– Как думаешь, зачем она это сделала? – обратился Сиги к змее, не ожидая, впрочем, ответа. – Устала? Очеловечилась? Она! Которая так ратовала за то, чтобы Торни не утащил меня в бездну, теперь накинула ярмо на шею и… Но эти губы… Разве мог я знать, что они такие? Что вся Иду – другая, вовсе не похожая на ту… На Льот. Может ли статься… Вдруг константа её поглощает? Или рабочий предел достигнут?

Почувствовав крайнюю степень тревоги, больше похожую на то, что испытывает животное, не находя себе места перед бурей, Сиги судорожно принялся расхаживать по комнате, сбросив на пол одеяло, и в итоге остановился перед комодом. Бархатные футляры в его недрах успокаивали нежными прикосновениями, напоминая о том, что существование Симеона Гильзы подчиняется его собственным правилам, что он в состоянии сам принимать решения и делать выводы. По всему выходило – поцелуй санкционирован. Значит, оба они с Иду, – уже на пути к первой ступени.

– Что ж, – спокойно произнёс Сиги темноте, – раз всё так… Я немного приторможу и буду наблюдать. Поменяюсь с Идунн местами. Если нужно принести её в жертву… Око за око? Предательство может быть отомщено.

И, поместив эту мысль на форзац книги нового дня, Симеон преспокойно отдался тягучему, нечеловеческому сну.

4.

Новый день – старый сценарий. Несколько минут после пробуждения Сиги не вспоминал о произошедшем накануне, в совершенно прекрасном расположении духа выполняя привычные ритуалы. И только когда взгляд его наткнулся на большую бордовую коробку, обитую полувековым бархатом, в которой хранились зонты, он внезапно вспомнил вкус губ Идунн и её прикосновения, остановившись с протянутой рукой, будто оказался под действием заклятия.

С нервным вздрагиванием поймал Симеон себя на мысли, что хотел бы повторить сей опасный перформанс снова, но тут же волевым усилием подавил греховное желание, резко отбросив тяжёлую крышку. Длинный футляр явил взору небольшую коллекцию зонтов, бережно хранимую на протяжении многих лет. Осень. Дожди. Самое время для ещё одного крайне важного аксессуара, который призван не столько спасать от разверзшихся небесных хлябей, сколько прятать тяжёлый взгляд Гильзы от прохожих.

Выбрав чёрный зонт-трость с изящно-завёрнутой ручкой чёрного же дерева в виде змеиного тела и с алым подбоем, Сиги заметил листок бумаги перед входной дверью, проникший в номер то ли при помощи сквозняка, то ли направленный уверенной рукой. Несложно было догадаться – чьей.

«Милый Симеон, – старательно выводила завитки Иду, – можешь не спешить. Все юридические и другие организационные вопросы я уже взяла на себя. Адрес нашей уютной студии сообщу позже, чтобы твой любопытный нос не сунулся, куда не просят, раньше времени. Надеюсь, вечером ты будешь великолепен. Как и всегда.

Внимательно слежу за тобой.

Идунн».

– Кажется, возраст плохо влияет на неё, ты не находишь? – взглянул Сиги на змею, осторожно выбирающуюся из убежища. – Сил отвадить меня от Серафима ей не хватит, а вот ставить палки в колёса, – вполне. Иду-Иду… Что же ты делаешь?

И как бы хотелось ему, чтобы змея ответила за Льот. Пусть бы это было простое «ничего», пусть бы лёгкое успокаивающее прикосновение… Но верная подруга проползла мимо, стремясь к воде в ванной. Сегодня Симеон чувствовал себя лишним, словно отстранённым от жизни: постой в сторонке, посмотри, ощути, каково это – просто наблюдать, испытай на себе политику невмешательства. Будь тем, кто всегда являлся объектом твоей работы. Никем. Оболочкой, наполненной тьмой и светом. Оболочкой без права выбора, немой и бездейственной.

– Раз так… Чай. Где-то же в этом городе должны готовить вкусный чай?

Сверившись с картой, Симеон Гильза, одетый с иголочки (сегодня выбор пал на очередную чёрную рубашку с изящной вышивкой одуванчиков на кармане) с массивным зонтом в руке, вышел в хмурый осенний полдень. Сборы его затянулись, прерываемые случайными воспоминаниями о Торни, об общем их прошлом и о поцелуе Идунн. Сиги пытался создать в своей голове план, изящный и тонкий, но непременно с одним итогом: он сам должен был выжить, а вот Иду могла пасть смертью храбрых, сорвавшись с первой ступени, а могла и остаться в живых. Оба варианта допускались как приемлемые. Разве это высокая цена для жизни экзорциста? Конечно, нет. Но чем больше Гильза думал, тем больше сомневался.

Так что прогулка до неприметной кофейни с самой простой вывеской была призвана не только удовлетворить желания желудка, но и проветрить голову. До заветной двери оставалось не более десяти шагов, и Сиги, получше укрывшись зонтом от противного дождя и сосредоточенно глядя под ноги, устремился вперёд, но был вынужден остановиться.

На мокром асфальте, ровно напротив его собственных ног, притормозили начищенные до блеска, отражающие мир в каплях дождя, лаковые мужские туфли цвета свежей крови. И к тому моменту, когда взгляд Симеона достиг лица того, кто преградил ему путь, он уже прекрасно знал, кто это.