Я тебя спасу

Малолетка скрывается в палате, а я иду к себе в кабинет. Сажусь за компьютер и жду, когда Коля принесёт диск. Девчонка не выходит из головы. Думаю о ней не только на работе, но и дома. Засела занозой в башке, аж бесит. Куда ее девать-то после выписки? Не в бомжатник же, в самом деле.

Ворох мыслей в голове прерывает резко открывавшаяся ко мне в кабинет дверь. Коля.

— Держи, — протягивает диск.

— Спасибо тебе огромное, — искренне благодарю. — Ты очень помог.

— Да не за что. Все, я пошел.

Жму приятелю руку и спешу побыстрее засунуть диск в компьютер. В крови разыгрался адреналин от предвкушения. Картинка загружается, и я наконец-то вижу ее мозг.

Она родилась с сильной гипоксией. После такой гипоксии у ребенка есть все шансы получить ДЦП. Но ей повезло, судя по тому, что она здорова. Воистину в рубашке родилась.

Также у нее есть небольшая киста эпифиза. Это скорее всего врожденное и ни на что не влияет.

Еще вижу изменения в левой теменной части головного мозга, отвечающей за двигательную активность правой руки и правой ноги. Это уже последствия клинической смерти. То самое онемение правой ступни и правой руки, о котором она говорила.

Но что касается амнезии…

Внимательно вглядываюсь в каждый сантиметр ее мозга. Просматриваю необходимые участки по несколько раз. Меня разбирает смех. Потому что, судя по МРТ, с памятью у нее полный порядок.

Глава 7. Выписка

Меня охватывает злость на малолетку. Что за спектакль она устроила? Для чего она морочит всем головы, водит всех за нос? Так лгать врачам — это опасно впервую очередь для нее самой. Ей же неврологи, получается, неправильное лечение назначили. Они пичкают ее стимуляторами мозга. Необоснованный прием таких препаратов может привести к плохим последствиям.

В день выписки я злой как собака иду к малолетке.

— Доброе утро! — распахиваю дверь к ней в палату.

Девчонка сидит за столом, завтракает овсяной кашей и бутербродом с маслом.

— Доброе утро.

Секунду назад она была спокойна и раскрепощена. Сейчас при виде меня сжалась в комок и глядит так, будто я пришел ее убивать.

— Итак, уважаемая безымянная пациентка, готово ваше МРТ головного мозга, — делаю паузу и испытывающее на нее смотрю.

Молчит, словно не догоняет, о чем я.

— Вам вчера сделали МРТ головы, — поясняю.

— А не легких?

— Нет, не легких. Головы.

Снова замолкла. Весь ее вид говорит: «Ну и? Что дальше?».

— Так вот, судя по МРТ головы, — продолжаю, — с памятью у вас полный порядок и никакой амнезии нет.

Ее лицо непроницаемо. Ни один мускул не дрогнул.

— Но я ничего не помню.

— Это ложь!

Неопределённо ведет плечами и возвращается к завтраку. Не глядя на меня, отправляет в рот ложку за ложкой овсянки.

Такое спокойствие и откровенный пофигизм малолетки злят меня еще сильнее. Она просто положила на меня болт. Не передать словами, как меня это бесит.

— Я вам говорю еще раз: вы не теряли память. Зачем вы притворяетесь и вводите в заблуждение всю больницу? Вы понимаете, что это опасно в первую очередь для вас? Вам было назначено неправильное лечение. Вы хоть представляете, какие могут быть последствия?

— Я ничего не помню.

Она спокойна как слон. А я бешусь. Просто до трясучки бешусь.

— Вы знаете, что я должен передать эту информацию правоохранительным органам? Я должен рассказать следователю, что вы не теряли память и намеренно ввели всех в заблуждение. Вам лучше бы самой во всем признаться, потому что иначе необходимую информацию полиция будет выбивать из вас силой. Выбивать — зачастую в прямом смысле слова. Вы же знаете, какие у полиции бывают методы работы?

Она откладывает ложку в сторону и вскидывает на меня злой взгляд. Это ее первая живая эмоция с начала разговора.

— Я. Ничего. Не. Помню. — произносит твердо каждое слово по отдельности и стреляет в меня молнией ярости.

— Скажете об этом полиции, сидя на электрическом стуле.

— Я. Ничего. Не. Помню.

— А там еще и изнасиловать могут.

— Я. Ничего. Не. Помню.

— Покушение на убийство покажется вам цветочками по сравнению с пытками.

— Я. Ничего. Не. Помню.

Бесполезно. Ее ничего не берет. Она непробиваема. Мне кажется, даже если реально посадить ее на электрический стул, она ни в чем не признается. Умрет, но не скажет.

Зачем я так ношусь с ней? Пытаюсь помочь? А может, она сама преступница? С чего я вообще взял, что она невиновная жертва? Если она участница криминального мира, то нет ничего удивительного в том, что ее попытались убить.

— Я звоню следователю и говорю ему, что вы солгали насчёт потери памяти, — иду ва-банк. — А за что возбудить уголовное дело на вас саму, они быстро придумают.

— Звоните, — с вызовом вздергивает подбородок.

— Договорились. А еще у вас сегодня выписка. Соберите вещи и будьте готовы покинуть палату и больницу, когда я скажу.

Не дожидаясь ее ответа, выхожу и устремляюсь в свой кабинет. По дороге меня останавливают несколько врачей, но я от каждого отмахиваюсь:

— Всё потом. Я сейчас занят.

Падаю в свое кресло, достаю из кармана белого халата мобильник и заношу палец, чтобы нажать на номер следака.

Дверь моего кабинета распахивается.

— Бомжиху сегодня выписываешь? — Сергей Холод падает на мой кожаный диван и вытягивает ноги на журнальный столик. Лениво зевает. — Я так спать хочу, капец просто. У Гели ночью что-то с животом было, опять не спала.

Эксклюзивное право врываться в мой кабинет и разваливаться на моем диване есть только у одного хирурга в отделении — Сергея Холода. Потому что помимо того, что он мой подчиненный, он еще мой лучший друг. Мы вместе учились в меде и дружим с тех пор.

Но сейчас меня пиздец бесит его присутствие.

— Холод, иди спать в ординаторскую.

— Там шумно.

— Кабинет начальника — не место для отдыха.

От моего строгого тона Сергей аж приоткрывает один глаз.

— Евгений Борисыч, какая муха тебя укусила?

— Сергей Львович, отправляйтесь в ординаторскую, — повышаю голос.

— Евгений Борисыч, у меня в три часа важная операция. Не кому-нибудь, а целому депутату Государственной Думы Российской Федерации, — поднимает вверх указательный палец, — буду желчный пузырь удалять. Евгений Борисыч, вы понимаете, что будет, если я, не отдохнув и не выспавшись, неправильно депутату операцию проведу? А если я перепутаю и вместо желчного пузыря удалю что-нибудь другое? Да это без преувеличения поставит под угрозу нашу национальную безопасность, — снова вверх указательный палец. — Так что, Евгений Борисыч, вы не имеете морального права выгонять меня со своего мягкого дивана. От этого зависит благополучие нашей страны, — и в наглую устраивается поудобнее. — Евгений Борисыч, можешь подать подушечку из шкафа, пожалуйста? — добавляет сонным голосом.

Тяжело вздохнув, встаю с кресла и достаю Холоду из шкафа подушку. Ладно, пусть отдохнёт нормально. Оставляю друга спать в своем кабинете, а сам иду в курилку. Там, держа в одной руке сигарету, во второй кручу мобильник, размышляя, звонить ли следаку.

Я жестко с ней поговорил. Наверное, не следовало так давить на малолетку. Все же она перенесла покушение и клиническую смерть. Может, она просто боится? Вот и притворяется потерявшей память. А ей есть, чего бояться. Ее могут снова попытаться убить. Она в больнице смотрит на всех, как на врагов. От каждого ждет подвоха. Даже от меня.

Возвращаюсь в свой кабинет и под тихое сопение Холода готовлю малолетке выписку. Ей есть куда идти из нашей больницы? У нее есть безопасное место? Куда ее девать? В бомжатник?

Задумываюсь. Мне приходит в голову одна идея, и она мне категорически не нравится. Я прям ненавижу себя за нее. Но дурацкое желание помочь малолетке и чувство долга перед ней сильнее.

Дожидаюсь конца рабочего дня. В пять часов больница заметно пустеет. Но я жду еще час, когда точно большинство разойдётся по домам. Когда в коридорах почти никого не остается, и охранники расслабляются, попивая чай и кофе, я достаю из шкафа белый халат, медицинский колпак и одноразовую маску. Складываю все в пакет и иду к малолетке.

От моего появления она аж подпрыгивает. Но собрана и готова к выписке, понимаю по ее внешнему виду. Одета в джинсы, футболку и кроссовки. Это та одежда, которую я передал ей типа от благотворительной организации. Идеально сидит. Я угадал с размером и на мгновение залипаю, разглядывая фигуру девчонки в обтягивающих джинсах.

— Ваша выписка, — отмираю и кладу документ перед ней на стол. — Невролог написал в конце свои рекомендации, но так как память вы не теряли, принимать те препараты не нужно. Сейчас я задам вам один конкретный вопрос и хочу получить на него честный ответ, независимо от того, есть у вас амнезия или нет. Просто ответьте честно.

Малолетка прищуривает раскосые голубые глаза, пытаясь понять, что я задумал и есть ли подвох.

— Подвоха нет, если что, — злюсь. — Если бы я хотел вашей смерти, то не вытаскивал бы вас с того света на своем операционном столе. Логику включите немного. Логическое мышление у вас так же не пострадало, если что. Клиническая смерть повлияла только на правую руку и правую ногу. Больше ни на что. Так что логически вы должны хорошо мыслить. Так вот какой у меня резон вредить вам сейчас, когда для этого у меня была прекрасная возможность во время операции? Нет резона. Расслабьтесь, выдохните. Я вам не враг.

Она все равно не расслабляется и глядит на меня как оленёнок на охотника с ружьем в руках.

— Сейчас будет вопрос, на который я хочу получить честный ответ, независимо от того, теряли ли вы память, — выжидаю паузу. — У вас есть безопасное место, в которое вы можете отправиться прямо сейчас, выйдя из больницы?

Она медлит. Нервно теребит край футболки. Опускает голову, облизывает сухие губы.

— Нет, — едва слышно выдыхает.

От ее «нет» у меня аж сердце сжимается. Потому что в нем чувствуется столько боли…

— Еще вопрос: у вас есть близкие люди, которые могут вам помочь и обезопасить вас?

— Нет.

Она не лжёт. Хотя она хорошая актриса и здорово тут всех водила за нос, но сейчас понимаю: не лжёт. Ей правда некуда идти и у нее нет близких людей. А еще она всех боится как огня и скорее умрет, чем расскажет о себе правду.

— Наденьте на себя то, что в этом пакете, — кладу на кровать. — После этого спуститесь на лифте на первый этаж, поверните направо, пройдите прямо до конца коридора, затем налево и снова до конца коридора. Вы дойдёте до двери, возле которой будет висеть вывеска «Парковка». Вам нужно пересечь парковку до конца. Там будет стоять черный джип с номерами 376. Разблокируйте двери машины, нажав вот эту кнопку, — показываю на ключе и кладу его на пакет с вещами, — и залезайте на заднее сиденье. Лучше лягте на него, чтобы лишний раз не светиться на камерах. Я приду через десять минут с вашими вещами. Все понятно?

Кивает. Видно, что шокирована, но ничего лишнего не спрашивает.

Я беру две сумки ее вещей и выхожу из палаты. Жду десять минут в своем кабинете. Затем направляюсь на парковку. По дороге меня посещает шальная мысль,что девчонка могла сбежать. Но нет. Она тут. Лежит на заднем сиденье моей машины. В медицинском халате, колпаке и одноразовой маске, закрывающей половину лица.

— Дайте ключ.

Протягивает мне его. Глаза огромные-огромные. Напуганные-напуганные.

— А куда мы едем? — осторожно подаёт голос, когда завожу мотор.

— Ко мне домой.

Глава 8. Квартира

По дороге девчонка не задает вопросов, но я кожей чувствую ее смятение и недоумение. Сам я тоже никаких комментариев не даю. Да мне и сказать-то нечего, потому что я сам толком не понимаю, какого хрена тащу ее в свою квартиру. Мне, конечно, по-человечески жалко малолетку и все такое, но что с ней делать у себя дома — понятия не имею.

У меня новая хорошая квартира, которая далась мне потом и кровью. Сначала я кучу лет ждал, когда ее построят, потом еще почти столько же делал ремонт под себя. Сейчас в ней все идеально и так, как я хочу. Мне нравится жить там одному. Поэтому присутствие малолетки, безусловно, будет меня напрягать. Я не привык к тому, чтобы девушки задерживались в моей квартире больше, чем на одну ночь.

Но из чувства жалости, благодарности, долга и еще каких-то дебильных соображений я не могу отвезти малолетку в бомжатник. А идти ей некуда. Поэтому приходится везти ее к себе.

Я паркую автомобиль на своем машиноместе в подземной парковке дома и говорю девчонке, что можно выходить. Она продолжает лежать на заднем сиденье. Почувствовав мой тяжёлый взгляд, садится.

— Колпак, маску и халат можете снять.

Словно ожидая от меня разрешения, девчонка сдёргивает с головы медицинскую шапку, рассыпая по плечам и спине длинные красивые волосы. На секунду я залипаю на эту картину. Волосы у нее густые, слегка — совсем чуть-чуть — вьются волнами. Почему-то мне кажется, они мягкие и шелковистые на ощупь. Появляется дурацкое желание прикоснуться. Аж пальцы рук сводит — так сильно хочу дотронуться.

Малолетка снимает с лица маску, затем расстёгивает пуговицу за пуговицей на халате, а я ловлю себя на том, что бессовестно на нее пялюсь. Быстро отворачиваюсь к лобовому. Красивая она, чего уж скрывать.

«И уже совершеннолетняя», добавляет внутренний голос, но я тут же его затыкаю.

Все равно она малолетка.

— Куда это все класть? — спрашивает.

— Оставьте в машине. Пойдёмте.

Девчонка еще пару секунд мнётся, но все же выходит из машины. Я беру с переднего сиденья ее вещи, и молча направляюсь к лифту. Она бесшумно следует за мной. В гробовой тишине, прерываемой только тяжелым дыханием малолетки, мы поднимаемся с подземной парковки на мой тринадцатый этаж. Я открываю ключом дверь и пропускаю малолетку вперед.

Как только включаю в прихожей свет, девчонка сначала оглядывается по сторонам и только потом снимает кроссовки. С каждым мгновением между нами нарастает напряжение и недосказанность. Я чувствую, как в ее голове пчелиным роем жужжат вопросы, которые она не решается задать.

— Я не мог оставлять тебя дальше в больнице, — первым начинаю разговор и перехожу с ней на «ты». Задолбали эти формальности. — Но наблюдение тебе еще требуется. У тебя были серьёзные ранения, непонятно, что там у тебя с памятью. Вернее, понятно, что ты ее не теряла, но все же. В общем, можешь пока пожить у меня. Днем я на работе, так что будешь в квартире одна.

Девчонка в шоке и растерянности.

— Вы это серьезно? — робко интересуется.

— Похоже, что я шучу?

— Не знаю…

— Ну если хочешь, могу отвезти тебя в бомжатник. Обычно пациенты без памяти и документов после выписки отправляются туда.

Ее и без того большие глаза от испуга расширяются еще больше.

— Нет, не надо в бомжатник.

— Тогда иди за мной, — веду девчонку в глубь квартиры. — Это будет твоя комната, — открываю дверь гостевой. Здесь кровать, шкаф, стол и стул. — В этой комнате никто никогда не жил, ты будешь первой. Соседняя дверь — твоя ванная, — открываю и показываю совмещённый санузел. Веду малолетку дальше. — А это кухня-гостиная. Здесь можешь смотреть телевизор, читать книги из моего шкафа и отдыхать. Если вдруг ты умеешь готовить, — подвожу девчонку к кухонной зоне, — то ни в чем себе не отказывай: вот тебе варочная панель, духовка и гриль. В шкафах найдёшь всю посуду. В холодильнике продукты. И хватит смотреть на меня, как на врага.

— Я не смотрю на вас, как на врага.

— Именно так и смотришь.

Видимо, чтобы я больше так не думал, она отворачивается. Оглядывает зону гостиной и подходит к шкафу с книгами. Там в основном медицинские учебники, но есть кое-что из классики и фантастики. Однако внимание девчонки привлекает отнюдь не литература. Она смотрит на коробку с шахматами, втиснутую между книгами.

Оставляю малолетку разглядывать стеллаж, а сам прохожу мимо нее на балкон. Еще светло, но уже дует прохладный ветер. Август подходит к концу, в Москве начинает холодать. Достаю из кармана джинс сигареты с зажигалкой и прикуриваю.

Я ввязался в какую-то авантюру с этой девчонкой. К чему она приведёт?

— Вы курите? — звучит удивленно сбоку.

Девчонка переступает через порог и тоже выходит на балкон. Вообще, я бы на ее месте был поосторожнее. Вдруг на крыше дома напротив сидит киллер? Но загонять ее обратно в квартиру не хочу. Пусть освоится и расслабится.

— Да, а что? — затягиваюсь.

— Это странно.

— Почему?

— Вы же врач.

— И что?

— Курящий врач — это странно.

Ее слова вызывают у меня тихий смех. Отсмеявшись, глубоко, с наслаждением, затягиваюсь сигаретой и медленно выдыхаю дым. Малолетка внимательно следит за тем, как он уходит высоко в воздух и растворяется.

— Я еще алкоголь пью, — говорю. — Это тоже странно?

— Не так странно, как сигареты. Курение вредит здоровью, поэтому лично для меня курящий врач — это странно.

— Ты никогда не видела курящих врачей?

Задумывается.

— Наверное, никогда.

Она на мгновение потеряла бдительность и лишний раз доказала, что у нее нет амнезии.

— По крайней мере я этого не помню, — быстро спохватывается.

— Со мной можешь не притворяться, что теряла память.

Девчонка скрещивает на груди руки и поворачивает голову в сторону. Смотрит на дом напротив, потом опускает глаза к детской площадке внизу. А мне хочется сказать ей, что, как минимум, одного курящего врача она уже видела. Меня же — шесть лет назад. Я курил перед ней на пляже, пока мы обменивались колкостями.

Она не теряла память, но меня все равно не помнит. Обидно, блин. Я-то ее запомнил, хоть и напился тогда в хламину.

Докуриваю сигарету и тушу в пепельнице.

— Пойдем, — зову ее за собой в квартиру.

Девчонка заходит следом и закрывает за собой дверь на балкон. Я направляюсь в свою спальню, она следует за мной.

— Жди здесь, — говорю.

Она останавливается посреди моей комнаты, а я через гардеробную зону прохожу в свою ванную. Тщательно несколько раз мою руки, высушиваю их бумажными полотенцами, достаю из шкафа стерильные медицинские ножницы и выхожу к девчонке.

— Снимай кофту.

— Что?

— Снимай кофту, — повторяю громче.

Она отшатывается назад, лицо исказилось ужасом. Того гляди — сейчас закричит и убежит.

— Тебе пора снимать швы. Для этого ты должна раздеться по пояс. А ты что подумала?

Настороженно молчит. Замечает в моих руках медицинские ножницы, но расслабленнее от этого не становится.

— Ты лежала на моем операционном столе абсолютно голой, и я у тебя уже все посмотрел. Так что поздно стесняться.

Малолетка густо краснеет, это заметно даже в полумраке спальни. Я начинаю себя корить. Не надо было так с ней. Она и без того неловко себя чувствует, стесняется, находясь дома у малознакомого мужика. А я еще со своими дурацкими шуточ…

Я не успеваю закончить мысль, потому что малолетка, за секунду взяв себя в руки, бросает на меня дерзкий взгляд и тут же избавляется от кофты. Небрежным движением кидает ее на кровать и остается стоять передо мной в соблазнительном бюстгальтере красного цвета.

— Лифчик тоже снимать, Евгений Борисович?

И не дожидаясь от меня ответа, стягивает с плеча одну лямку.

Глава 9. Шах и мат

Я цепенею. Как дурак, стою таращусь на спущенную вниз по плечу лямку бюстгальтера. Прихожу в себя, только когда малолетка берётся пальцами за вторую лямку.

— Нет, лифчик снимать не надо, — отмираю и силой заставляю себя оторвать глаза от сисек девчонки.

Во время операции мне, конечно, было не до ее прелестей. Я был слишком занят тем, чтобы спасти малолетке жизнь. Так что когда минуту назад я сказал девчонке, что все у нее рассмотрел, пока она лежала на операционном столе, я слукавил. Поэтому сейчас мне крайне трудно удерживать взгляд на уровне ее лица и не спускаться глазами ниже.

Малолетка — красивая и сексуальная. А еще дерзкая и острая на язык. Очевидно: у нее строптивый колючий характер. Этим она цепляет.

— Точно, Евгений Борисович? — выгибает бровь. — Бюстгальтер не помешает снятию шва? Вдруг нитка застрянет?

Тяжело сглатываю. Член в джинсах предательски дергается и начинает наливаться кровью. Твою ж мать… Нет, только не сейчас и только не на нее. Мой член не может стоять на нее. Она еще мелкая и глупая. Сколько ей? Двадцать два? Малая еще.

Блядь, соберись, Архипов. Ты что, реально потек по малолетке?

— Кхм, — собираю всю волю в кулак и приказываю своему члену угомониться. Делаю к малолетке несколько шагов, подрезаю нитку ножницами и резко тяну.

— Аааааай, — заходится криком на всю квартиру. — Господи, что ж так больно!?

— Готово, — демонстрирую ей нитку.

Малолетка скрючилась в три погибели, сморщившись от боли.

— Почему вы не сказали, что это больно? — скулит.

— Так было бы неинтересно.

Девчонка выпрямляется, делает жадный глоток воздуха через рот. Ее глаза налились слезами.

— Было очень больно.

— Сочувствую.

Малолетка опускает глаза ко шву. Я автоматически вслед за ней, но смотрю не на него, а снова на соблазнительную девичью грудь. У меня аж в глазах свербит от того, как аккуратные полушария поднимаются вверх на каждом вдохе.

— Он на всю жизнь останется?

— А? — даже не сразу понимаю, о чем она спрашивает.

— Шов останется на всю жизнь?

— Н-нет, должен рассосаться за пару лет… — мямлю.

Она глубоко дышит, грудь соблазнительно вздымается на каждом вдохе. По-хорошему, мне бы еще шов осмотреть при ярком свете. Но, боюсь, это выше моих сил.

— Следи, чтобы шов не гноился. Если увидишь, что из него сочится жидкость, скажи мне.

— Хорошо.

— Располагайся в квартире. Если проголодалась, найди что-нибудь в холодильнике.

— Хорошо.

— Можешь идти.

Кивнув, девчонка хватает с кровати кофту и быстро удаляется из моей спальни.

Только после ее ухода я спокойно выдыхаю.

Направляюсь в душ и врубаю на полную холодную воду, чтобы остудиться. Блядь, малолетка меня уделала. Я решил немного разыграть ее со снятием кофты, а она не растерялась и сразу уложила меня на лопатки. А с ней опасно так шутить. И палец ей в рот не клади, того и гляди — откусит руку по локоть. Тяжело мне придется с ней под одной крышей.

Надо решить, что делать с ней дальше. Она же не может находиться у меня вечно. Память девчонка не теряла — уже хорошо. Может, она как-то решит свои проблемы и отправится восвояси? Было бы не плохо. Потому что я не железный.

Через полчаса выхожу из душа в спальню, и нос сразу улавливает приятные кулинарные запахи. Желудок моментально скручивается в тугой узел. Выхожу из комнаты и направляюсь в кухню-гостиную, откуда доносятся звуки. А там картина маслом: девчонка крутится у плиты. На сковородке что-то вкусно потрескивает. На кухонном острове разложены овощи, часть из них нашинкована.

Малолетка замечает меня.

— Я решила пожарить стейки и сделать салат. Вы не против, Евгений Борисович?

Девчонка переоделась. Сейчас на ней спортивные штаны и обтягивающая грудь спортивная майка. Чем я думал, когда покупал ей эту майку в интернет-магазине?

— Не против, — рот уже наполнился слюной. Хрен его знает от чего: от запахов еды или от девчонки. Возможно, от всего вместе.

— Тогда приходите минут через двадцать.

— Ты умеешь готовить?

— Умею.

— А как же потеря памяти? — иронизирую. — Ты должна была забыть все рецепты.

Девчонка разворачивается ко мне корпусом.

— Не поверите, Евгений Борисович: голова не помнит, а руки делают! — невинно глазками хлоп-хлоп. — Я сама в шоке. Но, кажется, я даже борщ могу сварить к вашему завтрашнему приходу с работы. Только нужны капуста, свекла и томатная паста. Остальное есть.

Она поставила мне шах и мат.

Глава 10. Хвост

Весь следующий день на работе малолетка не выходит из головы. А только я отвлекусь на что-то другое, как мне тут же напоминают о девчонке.

— Ты бомжиху вчера выписал? — Холод снова врывается в мой кабинет и разваливается на моем диване.

Я не могу, когда малолетку называют бомжихой. Мне это так сильно режет слух, аж до скрипа в зубах.

— Она не бомжиха, — строго поправляю.

— Объявились родственники?

— Нет, но тем не менее она все равно не бомжиха. Мне казалось, по ней видно, что она нормальная.

— Ну это я так, образно. А как еще ее назвать?

— Русский язык богатый, можно подобрать слова.

— Так а куда она в итоге пошла после выписки?

С чего вдруг у Холода такое любопытство? Обычно он вычеркивает пациентов из памяти сразу после того, как они покидают больницу.

— А я откуда знаю? Я ее выписал, а идет пускай хоть на все четыре стороны.

Если я скажу другу, что повёз малолетку к себе домой, это будет, как минимум, странно. Я до сих пор сам себе не могу объяснить, для чего мне это. Хотя ради вчерашнего ужина стоило приютить девчонку. Готовит она так, что пальчики оближешь. Я проглотил всю тарелку. Правда, сложно было сидеть за столом напротив нее и удерживать зрительный контакт на уровне лица. Мои глаза так и норовили спуститься к вырезу на майке. Это минус. Меня влечёт к малолетке, и с этим нужно как-то бороться.