Я тебя спасу

Глава 1. Малолетка

— Зачётные тёлочки за крайним столиком, — облизывается Сергей.

— Да ну, малолетки какие-то, — кривится Костя.

Поворачиваю голову к указанному столику. За ним сидят три девушки. Действительно очень молодые, лет по восемнадцать, наверное. Увлечённо болтают, звонко смеются. Мое внимание привлекает одна из них. С красивой загорелой кожей и длинными темно-русыми волосами, которые соблазнительно развеваются на ветерке с моря.

— Давайте лучше к тем подкатим, — Костя кивает в сторону другого стола.

За ним сидят четыре девушки. Примерно наши ровесницы, в районе двадцати пяти лет. Ярко накрашены, в вечерних платьях. Делают вид, что непринуждённо разговаривают друг с другом, а сами осматривают хищным взглядом мужчин на веранде ресторана в поисках спонсора на эту ночь.

Таких охотниц за тугими кошельками у меня в Москве навалом, а в отпуске хочется чего-нибудь легкого и доброго. Поэтому я возвращаю внимание к крайнему столику с тремя совсем молодыми девчонками. Снова гляжу на длинноволосую красотку. Она такая простая. В шортах, майке и без капли макияжа. Словно почувствовав мой взгляд, замолкает и поворачивается от подруг ко мне. Секунду смотрит и… улыбается. А потом быстро отворачивается обратно к подругам.

— Чур моя вон та с длинными волосами, — говорю друзьям. От ее улыбки у меня аж потеплело на душе.

— Да ты в своём уме!? — возмущается Костя. — Ей же ещё восемнадцати нет!

— Есть, — настаиваю.

— Я тебя уверяю: нет ей восемнадцати.

— Откуда ты знаешь? — злюсь.

— Я школьниц за версту чую.

Ах ну да, как же я забыл. Костя, мой лучший друг, работает в школе учителем математики. Он эксперт по школьницам.

— Вот ее подружкам есть восемнадцать, — добавляет. — А конкретно этой ещё нет.

— Если бы ей не было восемнадцати, — спорю, — она бы не отдыхала на море с подругами.

— Откуда ты знаешь, с кем она приехала? Может, где-то неподалёку ходят ее родители.

— Короче, ну тебя.

Я осушаю залпом пятый стакан виски за вечер. Меня слегка ведёт, но соображаю хорошо. Сергей жестом подзывает официанта.

— Вон тем девушкам, — указывает на охотниц за кошельками, — от нашего столика бутылку самого дорогого шампанского, пожалуйста.

— Да, конечно.

— Все с вами ясно, — беру со стола сигареты с зажигалкой и поднимаюсь на ноги. — Пойду покурю.

Оставляю лучших друзей пытать удачу с содержанками, а сам спускаюсь с веранды ресторана на набережную. Нет, все-таки пятый стакан виски был лишним. Пошатываясь, иду по камням к воде. Вот за что я не люблю Чёрное море, так за эти булыжники на пляже, об которые можно сломать ноги.

Кое-как доковыляв до воды, достаю сигарету и прикуриваю. Море штормит, волны очень высокие. Почти двенадцать ночи, свет от набережной сюда не дотягивает. Очень темно.

Слышу за спиной шаги по камням. Через несколько секунд в паре метром от меня становится… та симпатичная девушка.

О как. На ловца и зверь бежит.

Поворачиваюсь к ней корпусом. В темноте ее лицо почти не видно, а вот силуэт хорошо заметен. Длинные ноги, точеная фигура, как у гимнастки, копна густых волос. Чувствую: тоже оглядывает меня с любопытством.

— Сколько тебе лет, — задаю самый главный вопрос.

— Шестнадцать. А что?

— Блядь, все-таки малолетка, — ругаюсь и с горя затягиваюсь сигаретой.

Ну что за вселенская несправедливость!?

— Я не малолетка, — оскорбленно возражает.

— Она самая.

— А тебе сколько лет? — деловито упирает руки в бока.

— Мне двадцать шесть.

— Сколько!? — изумляется. — Да вы, дяденька, старый уже.

— Я не старый и не дяденька. Это ты ещё мелкая. Ладно, — машу рукой, — Иди к родителям. Тебе уже спать пора. Поздно.

Но девчонка никуда уходить не собирается.

— Я заметила, как ты пялился на меня в ресторане. Я тебе понравилась, — заявляет разоблачительным тоном и гордо вздергивает подбородок.

— Это было до того, как я узнал, что тебе нет восемнадцати. Теперь ты не в моем вкусе. Девочка, иди домой. Тебе пора смотреть «Спокойной ночи, малыши» и спать.

На пять стаканов виски накладывается никотин, и мне совсем бьет по башке. Чуть не падаю на камни, но вовремя успеваю поймать равновесие.

— Потеря координации — это что-то старческое? — стебет меня.

— Это издержки взрослой жизни. Когда много пьёшь и куришь, такое случается. Но ты не пробуй, — грожу девчонке пальцем, — тебе ещё рано.

Фыркает.

— Если бы не твои глупые предубеждения, мы могли бы познакомиться и стать друзьями.

— Для дружбы у меня есть Костя и Серега, которые остались в ресторане. А девушки мне для другого нужны.

— Для чего?

И ведь она искренне не догоняет, что я имею в виду. Ее невинный мозг не понял смысла моих слов.

— Вырастешь — узнаешь.

Я делаю последнюю затяжку, тушу бычок о камень и засовываю обратно в пачку. Меня пиздец как накрыло алкоголем и сигаретами, еле на ногах стою. Надо как-то срочно протрезветь. Раз эта оказалась малолеткой, то пойду пытать удачу с содержанками. Хотя что там пытать, они на все согласятся, как только увидят доллары в моем кошельке.

Снимаю с себя футболку, затем расстёгиваю ремень и стягиваю джинсовые шорты. На малолетку не смотрю, но ощущаю на себе ее изумленный взгляд.

— Ты куда? — спрашивает, когда, раздевшись до трусов, я делаю шаг к воде.

— Хочу окунуться.

— Дяденька, у вас старческий маразм!? Там же шторм и высокие волны!

Она все-таки издевается надо мной.

— Девочка, твое детское время давно прошло, — отмахиваюсь от нее как от назойливой мухи, — тебе пора в кроватку.

Вода холодная. Кусает за ноги, жалит, пока ступаю по камням. Зайдя по пояс, ныряю с головой. Холод моментально пронизывает тело судорогой. Выгнувшись, всплываю на поверхность и делаю жадный глоток воздуха. Но меня тут же накрывает волной. Соленая вода проникает в ноздри, дерёт горло. Пытаюсь плыть, а не получается. Тело меня не слушается. Его не то сковало, не то парализовало.

Мне хочется откашлять проклятую соленую воду, которая скопилась в горле. Воздух в легких неумолимо заканчивается. Каким-то чудом мне удаётся снова оказаться на поверхности. Только открываю рот, чтобы сделать ещё глоток воздуха, а лицо опять накрывает волной.

Соль уже в легких. Они горят огнём. Это конец, понимаю пьяным мозгом.

Говорят, в минуту смерти вся жизнь проносится перед глазами. А у меня вместо этого перед глазами почему-то малолетка. Эх, жаль, ей нет восемнадцати…

Практически отключившись, вдруг чувствую, как кто-то хватает меня за руку и резко тянет наверх. Я выныриваю на поверхность, кашляю и глотаю воздух. На меня идет ещё одна волна, но с головой больше не накрывает. Тело по-прежнему сковано, к берегу меня тянет кто-то другой. Да я сам бы и не смог плыть. Я задыхаюсь от кашля и дерущей легкие соли.

Чувствую под ногами камни. Берег близко. Уже получается перебирать ногами, я иду, спотыкаясь и согнувшись в три погибели. Со всей силы, как могу, откашливаю морскую воду.

— Ты просто идиот! — раздается над ухом возмущённый крик… малолетки.

Она со злостью отбрасывает меня на камни. Падаю на черноморские булыжники, как на мягкую перину. Никогда бы не подумал, что буду так им радоваться. Продолжаю заходиться громким кашлем. Соль везде: в глазах, в носу, во рту, в глотке, в легких.

— Ты мог утонуть! — нависает надо мной.

Откидываюсь затылком на камни. Постепенно перестаю кашлять, нормализую дыхание. Гляжу на малолетку снизу вверх. Не вижу ее толком в темноте, только силуэт. Кажется, она в одежде. Длинные мокрые волосы слиплись, вода с девчонки ручьём льётся прямо на меня.

— Спасибо, — искренне благодарю. — Меня, кстати, Женя зовут. Я врач-хирург. А тебя как?

Вместо ответа малолетка склоняется ко мне близко и тычет в лицо факом. Злая.

— Хреновый ты врач, раз лезешь пьяным купаться в шторм. Тебе повезло, что я долго занималась плаванием.

Девчонка выпрямляется, смеряет меня взглядом несколько секунд.

— Ты теперь мой должник.

— Ну окей, — соглашаюсь, — тоже когда-нибудь спасу тебе жизнь.

Фыркнув, малолетка разворачивается и спешит в сторону веранды ресторана.

— Ты так и не сказала, как тебя зовут, — кричу ей вслед.

Не оборачиваясь, девчонка показывает мне средний палец.

Глава 2. Пострадавшая

Шесть лет спустя

— Ни хрена себе! Вы видели новости!?

Голос Сергея, моего лучшего друга и подчинённого в одном лице, заставляет всех хирургов в ординаторской заметно напрячься. Пятница, на часах 16:55, до конца рабочего дня осталось пять минут. Никому не хочется экстренных происшествий.

— Что случилось? — спрашиваю.

— В центре Москвы совершено покушение на убийство, — зачитывает сообщение. — Неизвестный на мотоцикле несколько раз выстрелил в молодую девушку и скрылся с места.

В ординаторской воцаряется гробовая тишина, а в следующую секунду все хирурги, кроме дежурного этой ночью, подскакивают с мест и спешно начинают собираться домой.

— Мне пора на электричку…

— У жены сегодня день рождения…

— У меня билеты в театр…

— Стоять всем! — громко рявкаю.

Подчинённые застывают на местах и смотрят на меня со страхом в глазах.

— Пойдёте по домам, только если ее повезут не к нам. А если к нам, то всем быть на рабочих местах.

— Да ладно, — лениво зевает Сергей, откладывая в сторону телефон, — может, не довезут.

Наткнувшись на мой колючий взгляд, осекается. Я хоть и врач, а медицинский юмор не люблю, и Сергею об этом известно.

— Ну, я имею в виду, что, возможно, ранения окажутся несовместимы с жизнью, — быстро оправдывается. — Все-таки покушение на убийство, как никак. Профессиональный киллер, наверно, стрелял. А вообще, трэш какой-то, вам не кажется? Средь бела дня в центре Москвы покушение на убийство. Я такого не припомню даже…

— Подготовьте операционную, — выглядываю из ординаторской и говорю медсестре на посту.

Я — заведующий хирургическим отделением одной из лучших больниц не только Москвы, но и всей страны. Просто так к нам на операцию сложно попасть. В основном у нас оперируются жители Рублевки. Но когда происходят какие-то чрезвычайные происшествия типа терактов, больших пожаров, сильных автомобильных аварий, то пострадавших везут к нам.

Покушение на убийство — вполне себе подходит под то, чтобы девушку с огнестрелами доставили именно в нашу больницу. Тем более в нее стреляли в центре Москвы. А мы к центру очень близко.

Через несколько минут приемное отделение сообщает, что скоро к нам прибудет пострадавшая с тремя огнестрельными ранениями. Значит, все-таки к нам везут. Как я и думал. Я не могу доверить такой сложный случай дежурному хирургу, поэтому буду оперировать сам. Хотя на сегодняшний вечер пятницы у меня были совсем другие планы.

— Сергей, — обращаюсь к другу, который чуть ли не спит на диване ординаторской. У него дочке годик, постоянно сонный на работе, что меня откровенно не устраивает. Невыспавшийся хирург — плохой хирург. — Будешь ассистировать.

— Что? — мигом просыпается. — А почему я? Сегодня Саша дежурит же. Мне домой пора, у меня дочка маленькая.

— Потому что я хочу, чтобы мне ассистировал именно ты.

Сергей не спорит. Ему прекрасно известно, что он лучший хирург в отделении после меня. Из ленивого и сонного друг мигом становится серьезным и собранным. В два глотка допивает остывший чай, встает с дивана и всем своим видом показывает, что готов провести вторую операцию за день.

— А нам точно надо сидеть на работе? — осторожно подаёт голос другой хирург, Вадим. — Это же не пожар и не теракт, нет сотни пострадавших, которых нужно оперировать по десять часов.

Зерно истины в словах Вадима есть. Я буду оперировать, Сергей Холод ассистировать мне. И еще на всякий случай в отделении есть дежурный Саша.

— Ладно, идите по домам, но будьте все на связи.

Ребята облегченно выдыхают и быстро стягивают с себя белые халаты, пока я не передумал.

Мы с Сергеем выходим из ординаторской и стремительно направляемся в операционную. В конце коридора открываются двери лифта, и из него выкатывают каталку. Я сразу понимаю, что это она. Санитары не просто катят девушку, они бегут.

— Давай быстрее, — говорю Холоду.

В операционной почти все готово, медсестра и анестезиолог-реаниматолог уже тут. Осталось приготовиться нам с Сергеем. Девушку закатывают в операционную. Надевая маску и перчатки, бросаю на нее быстрый взгляд. Длинные темно-русые волосы свисают с каталки.

«Красивые», почему-то проносится в голове.

Девушку перекладывают на операционный стол, быстро раздевают, буквально сдирая красное коктейльное платье, скрывают красивые волосы под одноразовой шапочкой.Реаниматолог подключает ее к аппаратам. Я подхожу к операционному столу и почему-то вдруг испытываю легкое волнение, словно это первая операция в моей жизни.

— Сколько ей лет-то вообще? — присвистывает Холод.

— Бедненькая, — сочувственно вздыхает медсестра. — За что с ней так?

Гляжу на пострадавшую. Такая молодая. Я бы дал ей лет двадцать. И действительно зреет вопрос: что и кому сделала такая молодая девушка, если на нее совершается покушение? В груди зияют три раны. Навскидку задето легкое. Медсестра подаёт мне скальпель, а я секунду внимательно смотрю на лицо девушки. Меня молнией прошибает. Странное ощущение.

Девчонка очень красиво и аккуратно накрашена. Как для похода в ресторан. Правильные, почти кукольные черты лица.

«Интересно, какого цвета глаза? Думаю, голубые», снова возникает глупая мысль.

— Остановка сердца! — громко объявляет реаниматолог под протяжный писк из аппарата. Я резко дергаюсь. — Твою ж мать, — ругается он, хватаясь за дефибриллятор. — Разряд…

Тело девушки подскакивает на операционном столе. Писк из аппарата продолжается.

— Время смерти — семнадцать двадцать, — объявляет медсестра.

Реаниматолог продолжает давать разряд за разрядом, но безуспешно. По протоколуна реанимационные мероприятия выделяется сорок минут. Однако с каждой секундой клетки мозга неумолимо гибнут, поэтому даже если удастся запустить сердце снова, человек может остаться инвалидом.

— Давай массаж сердца, — говорю реаниматологу и сам берусь его делать.

В конкретную секунду понимаю: для меня жизненно важно спасти эту девушку. И не только потому что у меня принцип: на моем операционном столе никто не умирает. Блин, она же совсем молодая. Не пожила еще даже. Меня охватывает не то жалость, не то сочувствие. Хотя я давно не испытываю ничего подобного к пациентам.

— Двадцать секунд, — отсчитывает медсестра с момента смерти.

По позвоночнику проступает холодный пот. Я усиливаю нажимы в области сердца.

— Тридцать секунд.

Мышцы предплечья свело от напряжения. Пульс долбит по вискам.

— Сорок секунд.

— Тебя сменить? — спрашивает Холод.

— Нет.

— Давай еще разряд попробуем, — предлагает реаниматолог.

Качаю головой и продолжаю делать массаж сердца. С каждой секундой клетки мозга умирают, лишая такую молодую и красивую девушку полноценной жизни.

— По-моему, уже бессмысленно, — говорит Сергей, имея в виду именно то, о чем я думаю.

— Заткнись.

— Пятьдесят секунд.

Она может перестать ходить. Она может перестать говорить. А, возможно, ей повезёт, и самые важные участки мозга не погибнут. Это русская рулетка: она может как стать инвалидом, так и остаться полностью здоровой. Сейчас нам остается только гадать, какие будут последствия клинической смерти, если удастся реанимировать девушку.

Насколько она везучая?

Я продолжаю делать массаж сердца с диким остервенением. Не потому что так положено по протоколу. А потому что я чувствую для себя жизненную необходимость спасти эту девушку.

— Есть пульс! — кричит медсестра одновременно с возобновлением пиканья аппарата. — Пятьдесят семь секунд клинической смерти. Евгений Борисович, да вы ее с того света…

— За работу! — рявкаю, снова хватаясь за скальпель.

Адреналин шарашит по венам и долбит по башке. У меня ощущение, что я совершил самое важное дело в жизни — спас человека. Хотя за всю свою хирургическую практику я провёл сотни операций и без преувеличения спас жизни сотням людей. Однако с ними у меня не было такого ощущения. Девяноста процентов своих пациентов я даже не помню и не узнаю, если встречу на улице.

Но ЕЁя точно запомню.

Глава 3. Привидение

«В центре Москвы было совершено покушение на убийство. Неизвестный на мотоцикле трижды выстрелил в девушку, выходившую из ресторана. Полиция объявила в столице план «Перехват», однако преступнику удалось скрыться. Возбуждено уголовное дело по статье «Покушение на убийство». Пострадавшая в тяжелом состоянии была доставлена в больницу. Врачи борются за ее жизнь».

Такими сообщениями кишит весь интернет. Шумиха огромная. Не то что каждый день, далеко не каждый год в Москве происходят покушения на убийства. Откладываю телефон в сторону и делаю глоток кофе.

Я оперировал ее пять часов. Извлёк три пули. Одна из них задела легкое. Сейчас девушка в реанимации, ждём, когда придет в себя. К вечеру должна.

Менты уже приходили, но она еще не очнулась. Говорят, никто не обратился в полицию по поводу нее: ни знакомые, ни родственники. Нам в больницу тоже никто не звонил. Странно это. Обычно когда привозят пострадавших после крупных ЧП, родственники сразу телефон обрывают, даже номер главврача откуда-то узнают. А тут покушение на убийство, о котором трубят по всем каналам, а в больницу ни одного звонка от близких. Ну да ладно, всего ночь прошла. Может, еще обратятся.

Выхожу из своего кабинета и направляюсь в реанимацию. Девушка лежит в палате на три человека. В рот идет трубка от аппарата ИВЛ, в нос — зонд, через который кормят. Одели в больничную сорочку. Укрыта одеялом по пояс. Судя по мониторам над ее головой, состояние нормальное. Но все равно спрашиваю у подошедшего реаниматолога:

— Как она?

— Стабильно. Ждём, когда очнётся после операции.

Рядом на тумбочке лежит маленький женский клатч.

— Это ее? — киваю на красную сумочку.

— Да, принесли из приемного отделения. Выпала, когда привезли на скорой. Но документов там нет. Так что для нас она пока еще бомж. Ну будем ждать, когда очнётся и сама продиктует нам номер своего полиса ОМС.

— Понятно.

Реаниматолог уходит, а я остаюсь стоять рядом с девушкой. Без малейшего зазрения совести открываю ее клатч и смотрю содержимое. Мобильный телефон, пять тысяч рублей, сто евро и губная помада красного цвета. Ни паспорта, ни водительских прав, ни банковских карт. Ничего, что помогло бы идентифицировать ее.

Беру ее мобильник. На заставке фотография куста лаванды. Пушей с сообщениями или с пропущенными вызовами нет. Провожу по экрану пальцем. Face ID. Разблокировка возможна только по лицу владелицы телефона.

Очевидно, что пострадавшая — не сирота и тем более не бомжиха. Потому что телефон у нее последней модели. Губная помада марки «Шанель». Я уже молчу про сто евро. В тумбочку сложена одежда девушки: алое платье, которое разорвали на ней в операционной, туфли на шпильках, нижнее белье. Одежда от известных дорогих брендов.

Ладно, будем надеяться, что сама про себя расскажет, когда очнётся.

Оставляю девушку и возвращаюсь в свое отделение. Начался еще один рабочий день. Он ничем не отличается от предыдущих. В обед у меня операция. С тех пор, как я стал завотделением, я редко оперирую. Слишком много административной и бюрократической работы, некогда заниматься медициной.

Но мне нравится оперировать сложные случаи. Вот как у этой девушки с тремя огнестрелами. Ну и еще иногда бывают слишком крутые пациенты, которые не доверяют обычным хирургам и требуют, чтобы операцию им делал заведующим отделением, а то и сам главврач. Сегодня у меня как раз такой клиент.

Время до вечера пролетает быстро. Про девушку с огнестрелами я вспоминаю, только когда мне звонит реаниматолог.

— Она пришла в себя, — сходу говорит. — Все нормально, дышит самостоятельно. Я отключил ее от ИВЛ.

— Что у нее с речью, с двигательной активностью? Почти минута клинической смерти была.

— Разговаривала медленно, но нормально. Руками и ногами шевелит.

— Отлично, — облегченно выдыхаю.

— Только это… — замолкает.

— Что?

— Ну стали спрашивать, как ее зовут, кто такая. Следак как раз опять пришел. А она говорит, что ничего не помнит.

— Что именно не помнит? Как в нее стреляли?

— Да вообще ничего не помнит. Даже имени своего. Я вызвал ей невролога.

Молчу несколько секунд.

— То есть, память потеряла!?

— Ага.

Я аж на мгновение в ступор впадаю.

— Я сейчас подойду.

— Она уснула.

— Все равно подойду.

Кладу трубку рабочего телефона и тороплюсь в реанимацию. Девушка действительно спит. Уже без трубки аппарата ИВЛ во рту, но еще с зондом. Ну что ж. Минуты клинической смерти достаточно для того, чтобы потерять память. Таких случаев навалом. Можно как полностью потерять память, так и забыть отдельные фрагменты жизни. Еще есть случаи, когда после клинической смерти люди теряли короткую память. Это когда не помнишь, что ты делал пять минут назад.

Опускаюсь на кресло возле ее кровати. Приглядываюсь. Бледная, губы сухие. Тяжелое ей испытание выпало. Но все равно в рубашке родилась. После таких сильных ранений, после большой кровопотери, после остановки сердца, отделаться лишь потерей памяти — это чистое везение.

Глаза опускаются на ее красный клатч на тумбе. Зачем-то снова беру его и нагло заглядываю внутрь. Содержимое то же самое: телефон, пять тысяч рублей, сто евро, губная помада. Беру мобильник, провожу пальцем по экрану.

«Введите код-пароль»

Не понял. У нее же разблокировка по Face ID была. Почему теперь запрашивает код-пароль?

Девушка слегка шевелится на постели. Быстро убираю телефон обратно в клатч, а его на тумбочку. Дыхание пациентки становится глубже, она издаёт нечленораздельное мычание и наконец медленно открывает глаза. Смотрит сначала в потолок, а затем, несколько раз моргнув, поворачивает голову ко мне.

У нее большие голубые глаза. Как я и думал.

Наш зрительный контакт длится долго. Ну или мне так кажется. Девушка смотрит на меня из-под полуопущенных век. Я тоже, не стесняясь, рассматриваю ее. Ни размазанный по лицу макияж, ни бледность кожи не портят природной красоты девушки.

— Добрый день, — первым прерываю тишину между нами. — Меня зовут Евгений Борисович. Я врач-хирург, провёл вам операцию. Как вы себя чувствуете?

Молчит, продолжая глядеть на меня.

— Давайте подниму вам изголовье, — беру с тумбы пульт, нажимаю кнопку, и кровать слегка поднимается, чтобы девушка полусидела, и ей было удобнее со мной разговаривать. Да и мне так лучше ее видно. — Как ваше самочувствие?

— Не знаю, — едва слышно отвечает.

— А как вас зовут?

Задумывается на несколько мгновений.

— Не знаю.

— Помните, что с вами произошло? Где вы вчера были?

Ее лицо становится испуганным, растерянным. Отрицательно качает головой. Из больших голубых глаз начинают бежать слезы. Крупными градинами скатываются по щекам и дальше вниз по лебединой шее.

— Я… Я ничего не понимаю, — шепчет. — Где я? Что со мной? Другой врач сказал, я в больнице. В меня стреляли. Но… Я ничего не помню. Как я здесь оказалась? Я не помню ничего. Мне страшно. Кто я?

Девушка плачет и бормочет риторические вопросы. Периодически смотрит на меня, как утопающий на соломинку. Как будто я, хирург, могу помочь ей обрести память обратно.

— Я ничего не понимаю… Что мне делать? Я же вспомню, кто я такая, доктор? Я… Я… Мне страшно, доктор.

Она еще что-то тихо причитает. Видно, что у нее мало сил. Слабая.

А я сижу в кресле и молча гляжу на нее, не имея сил произнести ни звука, как будто увидел привидение. Хотя почему «как будто»? Передо мной и правда привидение. Из прошлого.

Сердце колотится где-то в районе глотки, в ушах шумит. Я не верю своим глазам. Просто не верю. Это невозможно. Таких случайностей не бывает.

По позвоночнику стекает горячая капля пота. Шею свело от напряжения.

Боже…

Разве можно забыть человека, который без преувеличения спас тебе жизнь?

Нет. Такого человека невозможно забыть. Вот и я не забыл девчонку-малолетку, которая вытащила меня пьяным из моря. Иногда, очень-очень редко, ну, может, раз в пару лет, я вспоминаю ее. Думаю: «Интересно, что с той малолеткой? Где она сейчас?».

Это кажется абсолютно нереальным, но...

Она передо мной.

Глава 4. Следак

Она в нашей больнице уже три дня. За это время она ничего не вспомнила и никто из родственников или знакомых не попытался ее найти. Это странно. Она что, сирота!? Но мне доподлинно известно, что, как минимум, две подруги у нее точно есть. Те самые, с которыми она сидела в ресторане на черноморском побережье, когда я впервые ее увидел.