Я тебя спасу

Разговаривать с ней невозможно. На любые вопросы у нее один ответ: «Я ничего не знаю, я ничего не помню». И сразу в слезы. Следак даже допросить ее толком не может.

Вот как раз он и звонит.

— Алло, — поднимаю трубку.

— Евгений Борисович, добрый день. Не могу до реаниматолога дозвониться. Как там наша пострадавшая? Не вспомнила ничего?

— Нет, не вспомнила.

— Я подъехал к больнице, хочу еще раз с ней поговорить.

— О чем? — устало спрашиваю. — Она не скажет вам ничего нового.

— Ну тем не менее.

— Хорошо, заходите. Она еще в реанимации.

Кладу трубку. Пару минут задумчиво гляжу перед собой, а потом подскакиваю на ноги и мчусь в реанимацию. Я вовремя. Следак как раз надевает одноразовый халат перед входом в палату.

Она не спит. Вяло ковыряет вилкой в тарелке с картофельным пюре. Ее отключили от зонда, уже сама ест. Но аппетита, судя по всему, нет. Увидев нас, испуганно дергается, как будто мы пришли ее пытать и убивать. Отдаёт поднос с едой проходящей мимо медсестре.

— Добрый день, как ваши дела? Как самочувствие? — интересуется следователь.

— Самочувствие нормально, — тихо отвечает слабеньким голоском.

— Вспомнили что-нибудь?

— Нет.

— Я побеседовал с персоналом ресторана, из которого вы выходили в день происшествия. Они рассказали, что вы пришли одна, сели за свободный столик и заказали только кофе. Сидели один час, заплатили пятьсот рублей наличными, не взяли сдачу и вышли из ресторана. Судя по камерам возле заведения, на тротуаре вы простояли несколько минут. Все это время вы смотрели в телефон. Ну а дальше из-за поворота выскочил мотоциклист и несколько раз в вас выстрелил.

Ее лицо не выражает ровным счётом никаких эмоций. Ни один мускул не дернулся от рассказа следака.

— Хорошо, буду знать, — отвечает после небольшой паузы.

— И вы совсем ничего из этого не помните?

— Нет.

— Еще очень странно, что вас никто не ищет. В полицию ни одного обращения, в больницу по поводу вас тоже никто не звонит, кроме любопытных репортеров. У вас что, совсем нет близких людей?

— Я не знаю.

Следак начинает злиться. Переминается с ноги на ногу, пыхтит.

— Почему вы вышли из дома без документов? — возмущается.

— Я не знаю.

— Семён Юрьевич, — обращаюсь к следаку. — Девушка всего три дня как пришла в себя, еще слишком слаба.

Надеюсь, до этого идиота дойдёт, что не надо сильно на нее давить.

— А телефон, с которым вы стояли на тротуаре, у вас с собой?

Она на секунду теряется.

— В этой сумочке есть какой-то телефон, — указывает на свой клатч на тумбе. — Мне сказали, это моя сумочка. Телефон, наверно, тоже мой.

Следак бесцеремонно хватает клатч и открывает его.

— Деньги ваши?

— Наверно…

— А зачем вам сто евро?

— Я не знаю! — ее глаза наполняются слезами. — Вы меня так спрашиваете, как будто я специально не говорю! Я не помню ничего, понимаете? Я бы рада вспомнить, но я не помню! И мне страшно! Почему меня никто не ищет? Что вообще со мной произошло? Кто я такая? Я ничего не понимаю!

По лицу девчонки заструились слезы. Она всхлипывает себе в ладони. Меня охватывает дурацкое желание обнять ее и утешить. Она такая беззащитная. Боже мой, во что она вляпалась??? Кто и за что с ней так??? Ей же всего двадцать два года.

Только ее возраст я о ней и знаю...

— Ну успокойтесь, гражданочка, успокойтесь, — слегка поджимает хвост. — Я всего лишь пытаюсь разобраться в вашем деле. Так, телефон, — нажимает на нем кнопку разблокировки. — Один процент батарейки остался, скоро выключится. А пароль от телефона какой?

— Я не знаю, — всхлипывает.

— Вам никто на него не звонил?

— Нет.

Следак задумчиво крутит мобильник в руке.

— Вроде есть программы, которые могут взламывать код-пароли на телефонах. Но у нас их нет. У ФСБ, наверно, есть. Вот если б найти какого-нибудь хакера…

Она резко перестает всхлипывать и исподлобья глядит на следака. Такая перемена в ее настроении слегка коробит меня.

— Семён Юрьевич, — подаю голос. — Я думаю, взлом телефона пострадавшей вряд ли поможет найти убийцу, — аккуратно забираю смартфон из его рук. — К тому же вот так изымать единственное средство связи нежелательно. Вдруг пострадавшей будут звонить родственники? Ну мало ли, может, они сейчас где-то без связи и не знают о случившимся. Вам бы лучше сделать упор на поиск преступника.

— Мы его ищем.

— Я думаю, от поимки преступника будет больше толку, чем от допроса девушки с амнезией.

— Так чтобы поймать преступника, нам надо получить информацию от пострадавшей.

На мое счастье подходит медсестра и говорит, что нужно сделать девушке укол. Вздохнув, следак прощается с девчонкой, и мы выходим из палаты. Телефон малолетки остался у меня в руках. Прячу его в карман белого халата.

— Все очень сложно и ничего непонятно, — вздыхает. — Слушайте, а что реально можно вот так память потерять?

— После минуты клинической смерти можно остаться овощем в инвалидном кресле. Так что ей еще повезло, что она отделалась одной только потерей памяти.

— И что, она никогда ничего не вспомнит?

— Никто не может сказать точно. Может быть, вспомнит. Может быть, нет.

— А как она разговаривает и помнит русский язык, если потеряла память? И она знает, что такое телефон. Я спросил, не звонил ли кто-нибудь. Она ответила: нет. Значит, она знает, что такое мобильник и звонки.

— Семён Юрьевич, она потеряла память, а не интеллект.

— Но разве она не должна была забыть все вплоть до русского языка!?

— Нет. Она лишь забыла информацию о себе. Но она знает, что такое телефон, самолёт и машина, а также для чего они нужны.

Следак откровенно раздражает меня. Побыстрее бы уже ушел. Толку от него никакого нет. Вместо того, чтобы искать киллера, он каждый день таскается к девчонке и прессует ее вопросами, доводя до слез.

— А как вы лечите ее без паспорта и полиса? — задает еще один дурацкий вопрос.

— Как бомжа.

Мы подходим к выходу из корпуса, следак задумчиво оглядывает коридор.

— Даже не знаю, что делать… Ладно, Евгений Борисович, держите меня в курсе. Может, таблеточек ей каких-нибудь дадите для памяти?

— Уже даём.

Кое-как отделавшись от следака, возвращаюсь в реанимацию. Зайдя в палату, на секунду притормаживаю у двери. Гляжу на девушку со стороны. Она подняла изголовье кровати, смотрит перед собой и вытирает с щёк слезы. Мне снова становится до ужаса жалко ее. А еще появляется совершенно дурацкое и неожиданное для меня желание защитить ее и спасти.

Она немного изменилась с тех пор. Стала взрослее. На свои двадцать два выглядит. Больше не малолетка. Хотя… для меня она все же таковой остается. По привычке. Улыбаюсь про себя.

Она чувствует мой взгляд, поворачивает голову в мою сторону. Подхожу к ней.

— Держите, — протягиваю телефон.

Тянется к нему и удивленно на меня смотрит. Думала, следак забрал его. Едва сдерживая довольную улыбку, прячет обратно в сумочку.

Тут не все так чисто. Она однозначно не хотела, чтобы следак забирал ее мобильник. И мне не дает покоя, что сначала ее телефон разблокировался по лицу, а теперь по паролю. Кто поменял блокировку? Она сама?

— Сегодня еще переночуйте в реанимации, а завтра вас переведут в мое отделение.

— В хирургическое?

— Да.

— Хорошо.

Возникает пауза. Больше нам не о чем говорить. Малолетка глядит на меня заплаканными глазами, наивно хлопает ресницами. Неужели совсем не помнит меня? По ее лицу не прочитать. Оно непроницаемо.

— Всего доброго. Отдыхайте.

Выхожу из реанимации и по дороге к себе звоню неврологу.

— Алло, — сразу поднимает трубку.

— Михаил Викторович, а вы не хотите пациентке с огнестрелами назначить МРТ головы? Давайте назначим и посмотрим, что там у нее с памятью.

Глава 5. Оленёнок

Назначать малолетке МРТ головы не хотят, что лично меня повергает в шок. Очередь на МРТ огромная, пациенты ждут по две недели, а потом еще по три дня описание. Списываю это на пофигистическое отношение наших неврологов и утром после того, как девчонку переводят в мое отделение, направляюсь обсуждать вопрос к замглавврача. Я назначить МРТ головы не могу, потому что к хирургии эта процедура отношения не имеет.

— Степан Викторович, можно? — стучу пару раз в дверь заместителя главврача и прохожу.

— Да, Евгений Борисыч. Ты по поводу МРТ для бомжихи?

«Бомжиха» сильно режет мне слух.

— Да.

— Ну правильно неврологи говорят, мы не можем назначить ей МРТ. Очередь на МРТ огромная, вклинить ее вне очереди невозможно.

— Так пускай дождётся очереди.

— Ты что, собрался держать ее в нашей больнице две недели?

Я аж теряюсь от такого вопроса.

— Ну, если требуется ждать очереди две недели, то да.

— Ты в своем уме, Евгений Борисыч? У нее ни паспорта, ни полиса. Мы и так прорву денег на нее потратили. Мы не можем держать ее у нас две недели. Да и опасно это. А если ее попытаются убить в нашей больнице? Да мы проблем потом не оберемся. Давай, дня три у тебя в отделении пускай полежит, и если со швами все нормально будет, то выписывай ее.

Сказать, что я охренел, — это ничего не сказать.

— Степан Викторович, куда я ее выпишу с амнезией, без документов и без родственников?

— А куда бомжей выписывают из больниц? Есть специальные социальные службы, интернаты. Свяжись с ними, скажи, у нас пациентка без памяти, без документов и без родственников. Пускай приедут и заберут ее к себе в бомжатник. И вообще, это не наша забота, куда идут пациенты после выписки. Мы после выписки больше за них не отвечаем, так что хоть на все четыре стороны пускай идут.

Я в таком ахуе, что даже не могу сообразить, как ответить. А зам главврача тем временем продолжает:

— Мы свою миссию выполнили — спасли ей жизнь. Дальше пускай ею полиция и соцслужбы занимаются.

Интересно, если я сейчас скажу ему, что поместил девушку в одноместную вип-палату, он сразу меня уволит?

— Хорошо, Степан Викторович, — решаю не спорить. — Выпишу ее через три дня.

— Да, давай. Ну мы правда сделали для нее все, что могли. Мы оказали неотложную медицинскую помощь лицу без полиса ОМС и документов. Наша совесть чиста. Дальше она пускай как-нибудь сама.

— Угу.

Выхожу от начальника в полнейшем ахуе. Я с таким в нашей больнице раньше не сталкивался. Возможно, потому что у нас никогда не было бомжей. Обычно их к нам не везут. Для бомжей и алкашей предназначены другие больницы, а в нашей лежат чиновники. Обычные люди тоже есть, но меньше. Им сложно получить направление на госпитализацию именно к нам.

А когда происходят крупные ЧП типа терактов и пострадавших везут к нам, очень быстро объявляются родственники и предоставляют все необходимые документы. Такого, чтобы пациент был вообще без документов, без родственников и не представлялось возможным его идентифицировать, на моей памяти в нашей больнице еще не было. В моем хирургическом отделении — так точно не было.

— Как девушка из реанимации? — спрашиваю у постовой медсестры в своем отделении. — Располагается?

— Да вроде уже. Что ей там располагаться.

— Жаловалась на что-нибудь?

— Мне нет.

Захожу к малолетке в палату. Она стоит у окна. Услышав, как открылась дверь, резко оборачивается. На девчонке больничная сорочка, что надели на нее после операции, обуви нет. И тут меня осеняет, что она же совсем без вещей и без одежды. Платье, в котором ее привезли, разорвали на операционном столе. А из обуви у нее только туфли на высоченных шпильках. У нее нет ни удобной одежды, ни предметов личной гигиены.

— Как вы? — спрашиваю.

Она похожа на загнанного в тупик оленёнка. Глаза огромные-огромные. Они полны страха и растерянности.

— Нормально, только…

— Только что?

— У меня что-то с правой рукой и правой ногой. Пока не вставала в реанимации, это не чувствовалось. А сейчас хожу по палате и ощущаю небольшое онемение.

В доказательство своих слов шевелит пальцами правой руки и правой ноги.

— Плохо чувствую их.

— Онемение? — хмурусь и подхожу к ней. Беру правую руку. Трогаю, нажимаю нужные точки. Потом беру левую и двигаю руками в разные стороны одновременно. В правой чувствуется небольшой тонус. — Присядьте, — указываю на кровать. Проделываю то же самое с ногами. Есть небольшой тонус в правой икроножной мышце. — Скорее всего, последствия кислородного голодания. Пострадала часть мозга, отвечающая за двигательную активность правой руки и правой ноги. Пройдите по палате.

Девушка поднимается с кровати и начинает ходить туда-сюда. А я залипаю на ее фигуре. Под больничным балахоном угадывается осиная талия. Да что там «угадывается». Она же лежала на моем операционном столе абсолютно голая. Я сам все видел.

— Я плохо чувствую ступню, когда наступаю, — ее голос заставляет меня вернуться к проблеме. Смотрю на походку.

— Да, заметен небольшой акцент на правую ногу при ходьбе.

— И что с этим делать?

— Нужно пройти курс реабилитации: массаж, плавание, лечебная физкультура.

— Ясно…

— Когда к вам придет невролог, скажите ему о проблеме. Возможно, у него будут свои комментарии.

— Хорошо.

Она робко обнимает себя за плечи. Снова похожа на запуганного до смерти оленёнка. Боится меня. Как будто я могу причинить ей вред. Наверное, она сейчас в принципе всех боится, потому что попала в какую-то страшную передрягу. Мне хочется сказать ей, что уж от меня точно не следует ждать плохого. Я никогда не причиню ей вреда. Более того — во мне проснулось какое-то совершенно дурацкое желание помочь ей и уберечь. Никогда ничего подобного к пациентам не испытывал.

Но она больше, чем просто пациента. Шесть лет назад она спасла мне жизнь. Очень смелая девочка, не побоявшаяся броситься в шторм за утопающим пьяным парнем. Наверное, мое глупое желание спасти ее — это банальное чувство долга.

«Ты теперь мой должник» — так она выкрикнула на пляже, когда вытащила меня из воды.

Да, должник. За шесть лет набежало с процентами.

— Попозже медсестра кое-что вам принесет, — прерываю неловкую паузу. — А сейчас отдыхайте. Вам нужно набираться сил.

Оставляю ее одну и направляюсь в свой кабинет. Там открываю на планшете интернет-магазин и заказываю девчонке одежду. Не знаю, какой у нее размер. На глаз — маленький. Она высокая и стройная. Думаю, S. С обувью чуть легче. Я запомнил размер на туфлях. Полотенце, зубная щетка, шампунь, мыло… Закидываю все в корзину. Экспресс-доставка сегодня.

— Марина Витальевна, — подхожу к постовой сестре. — К вечеру в больницу приедет курьер и позвонит вам. Заберите, пожалуйста, у него заказ и отнесите пациентке из первой вип-палаты. Скажите девушке, что это от благотворительного фонда, который помогает людям, потерявшим память.

Медсестра недоверчиво прищуривается.

— Что еще за фонд?

— Не помню название. Это не важно. Мы сообщили в соцорганизации, что у нас такая непростая пациентка. Они захотели помочь ей.

— Ну хорошо, Евгений Борисыч. Сделаю. А у нее точно нет никакой родни? А то не похожа она на бомжиху, ой, не похожа, — качает головой.

Что не похожа — это я и сам знаю. А вот кто она такая на самом деле, мне еще предстоит выяснить.

Глава 6. Память

Я нахожу в интернете социальные организации, которые помогают людям в такой ситуации, как у малолетки. Оказывается, они даже сотрудничают с больницами. Но не с нашей, поскольку у нас таких пациентов не бывает.

— Алло, — поднимает на том конце провода трубку девушка.

— Здравствуйте. Меня зовут Евгений Архипов, я заведующий хирургическим отделением в больнице. У нас пациентка в сложной жизненной ситуации. У нее амнезия, нет документов и нет родственников. Лежит у нас неделю, скоро ее надо выписывать, а ей некуда идти.

— Я вас поняла. Она лежачая?

— Нет, ходит.

— Тогда дайте ей наш адрес и пусть после выписки приезжает, мы ее примем.

На мгновение теряюсь.

— А сами вы не можете за ней приехать?

— Мы приезжаем только за лежачими.

— Понятно, — замолкаю на секунду. — Кхм, а что там у вас? Чем вы можете помочь таким людям?

— Мы предоставляем ночлег и трехразовое питание.

— И все?

— А что еще нужно?

— Я не знаю, просто спрашиваю.

— У нас только питание и ночлег. Есть душ. Подъем в семь утра, завтрак. После этого все должны покинуть здание. Обед с половины первого и до трех. После трех так же нужно уйти. Ужин в семь часов. После него можно принять душ и переночевать.

— А куда должен уходить человек после завтрака и обеда?

— Не знаю, куда хочет. Но у нас находиться нельзя. У нас только питание, ночлег и душ перед сном.

— А лежачие тоже должны уходить?

— Нет, для лежачих у нас специальный интернат. Там за ними постоянное наблюдение.

— Ясно…

— Скажите мне ее ФИО, я запишу.

— ФИО нет. И вообще никакой информации и никаких документов у человека нет.

— Тогда примерные параметры назовите, чтобы мы могли идентифицировать ее, когда приедет к нам.

— Девушка, на вид двадцать два года, длинные темно-русые волосы и голубые глаза.

— Хорошо, я записала. Когда нам ее ждать?

Задумываюсь.

— У нее послезавтра выписка.

— Хорошо, ждём послезавтра.

— Спасибо, всего доброго.

— Всего доброго.

Кладу трубку и устало откидываюсь на кресле. Я хотел потянуть с выпиской малолетки, но начальство поторапливает меня. Главный страх — вдруг ее попытаются убить в нашей больнице. Нужно поскорее избавиться от такой сложной пациентки, чтобы, не дай Бог, чего не вышло. Проблем ведь потом не оберемся.

И, конечно, такой риск есть. Кто-то совершил профессиональное покушение на убийство, но, волею судьбы, оно провалилось. Будет ли организатор пытаться убить малолетку еще раз? Не исключено.

Ну и как выпустить ее из больницы? Вопрос без ответа.

И я все-таки считаю необходимым сделать малолетке МРТ головы. Раз внутренняя бюрократия не позволяет, то иду напрямую к нашему МРТшнику. Мы с ним учились в одном меде. Не то что бы мы большие друзья, но во время студенчества несколько раз вместе бухали. Ну и так у нас в целом приятельские отношения.

— Николай Саныч, привет, — захожу к нему в кабинет МРТ.

Через стекло вижу, что как раз на обследовании лежит человек.

— О, здорова, Евгений Борисыч. Как жизнь? Сто лет не виделись.

Коля жмёт мне руку, а сам смотрит на свои мониторы.

— Слушай, — беру свободный стул и сажусь рядом, — у меня к тебе просьба.

— Какая? — все так же не отрываясь от мониторов.

Тут ходит медсестра, еще какой-то сотрудник. Они, конечно, стесняют меня. Когда выходят за дверь, быстро начинаю:

— У меня сейчас очень проблемная пациентка. Может, ты слышал, неделю назад девушку с огнестрелами к нам привезли?

— Да, слышал.

— У нее амнезия.

— Сочувствую.

— Надо сделать ей МРТ головы.

— Ну пускай невролог назначит, сделаю. Только очередь сильно большая. У нас сломался один аппарат МРТ, плюс у меня коллега сейчас в отпуске. Я тут зашиваюсь. Но назначат — сделаю.

Коля придвигается ближе к экрану и прищуривает глаза.

— Так в том-то и проблема, что назначать не хотят.

Поворачивает на меня голову с удивлением.

— А как же я сделаю без назначения врача?

Вздыхаю. Почему все так сложно?

— Коль, у меня к тебе огромная просьба, — понижаю голос почти до шепота. — Пожалуйста, сделай ей МРТ. Это реально важно. На нее совершили покушение на убийство, три огнестрельных ранения, одна пуля задела легкое. На операционном столе у нее остановилось сердце. Пятьдесят семь секунд клинической смерти. Очнулась — ничего не помнит. Даже имени своего. Ей правда очень нужно сделать МРТ. Я прошу тебя, помоги.

Коля шумно выдыхает и возвращает лицо к экранам. Качает головой.

— А почему ей не хотят назначать МРТ?

— Из-за большой очереди. Руководство хочет побыстрее ее выписать, потому что боятся нового покушения уже в стенах больницы. На меня сильно давят сверху, чтобы срочно выписывал ее. Ну и так как она вообще без документов, в том числе без полиса ОМС, не хотят проводить ей дорогие обследования.

— Блин, Жень, — мнётся. — Я тут с восьми до восьми эти МРТ делаю. Не ем и не пью. А потом еще до ночи описания готовлю. И куча сложных случаев, на которые уходит уйма времени, чтобы все рассмотреть и правильно описать…

— Описание делать не надо. Просто сделай МРТ и запиши на диск. Описание мне не нужно, я сам посмотрю диск.

Трёт лицо. Видно, устал, толком не спит и не ест.

— Ладно, — скрипя душой соглашается. — Приводи ее завтра в девять вечера. Все уже уйдут, я сделаю ей обследование. Диск сам расшифруешь.

— Спасибо тебе огромное, Николай Саныч! — на радостях обнимаю его.

— Только это между нами, окей? Меня по голове не погладят за то, что делаю МРТ без назначений.

— Да, конечно! Это будет наш с тобой маленький секрет.

Коля начинает ржать и толкает меня локтем.

— Иди давай.

Дверь открывается, возвращается медсестра. Пора уходить. Поднимаюсь со стула и жму Коле руку. Руководству я наплёл, что у малолетки проблемы со швами, поэтому выпишу ее послезавтра. Вот только куда ее выписывать — ума не приложу. Не в бомжатник же, в самом деле, где ее могут снова попытаться убить.

Малолетка почти не выходит из своей палаты. Ну, у нее и необходимости такой нет, так как в палате у нее все, что нужно, но тем не менее интересно, чем она занимается целый день. Как-то раз зашел — смотрела телевизор. Экран на окне у нее всегда опущен, в палате темно. Боится лишний раз светиться в окне, и это правильно.

На следующий день захожу к малолетке без пяти девять вечера. Лежит на кровати в темноте, с моим появлением вздрагивает. Зажигаю свет. Щурит глаза.

— Спите? — спрашиваю.

— Нет, просто лежу.

Девчонка не ожидала увидеть меня столь поздно. Садится на кровати. На ней спортивный костюм, который я передал под видом благотворительной организации. Глядит на меня недоверчиво и с опаской. Это уже немного раздражает. Я вытащил ее с того света, и ей об этом известно. Так почему же она постоянно ждет от меня подвоха?

— Пойдёмте со мной.

— Куда?

— Вам нужно сделать МРТ.

— МРТ чего?

Я за свою долгую хирургическую практику пациентов с полной амнезией не встречал. Даже наши неврологи не встречали, недавно признались мне. Так что, в общем-то, мои знания о том, как должен вести себя человек, полностью потерявший память, чисто теоретические. И тут я вспоминаю следака, который удивился, откуда девчонка знает, что такое мобильный телефон. У меня сейчас тоже вдруг вопрос: откуда она знает, что такое МРТ? И самое интересное — что МРТ могут быть разных частей тела.

— МРТ легких, — вру. — У вас было огнестрельное ранение одного легкого. Надо проверить, в каком там все состоянии.

— Хорошо, — поднимается с кровати.

— Идемте.

Девчонка послушно семенит следом за мной по пустым коридорам больницы. В девять часов вечера тут почти никого нет. Я смотрю прямо перед собой, но чувствую на себе косые взгляды малолетки. Кожей чувствую пчелиный рой вопросов в ее голове. Но вслух не задает.

При ходьбе акцент на правую ногу у нее сохраняется. Это не очень хорошо. Если не заниматься, то со временем начнет хромать. Пока идем, мне стоит больших усилий глядеть ровно перед собой. Потому что эту малолетку мне хочется рассматривать, и это меня дико бесит.

— Пришли, — объявляю, открывая дверь к Коле.

Он приветствует нас, дает девчонке указания, что нужно делать.

— Лежать ровно и не шевелиться, — повторяет в десятый раз. — Поняли меня? Вообще не двигаться.

— Да, поняла.

Коля сам заводит девушку в комнату с аппаратом, сам помогает ей правильно лечь. Все сотрудники ушли, это хорошо. Не будет лишних глаз. Коля выходит, садится на свое место, а я наблюдаю стоя через стекло. Малолетка лежит, не двигается. Все идет хорошо, но я все равно нервничаю. Полчаса тянутся долго. Наконец, обследование заканчивается.

— Я принесу тебе диск.

— Спасибо, — благодарю приятеля, — буду ждать.

Девчонка выходит к нам, и я увожу ее обратно. Пока идём по коридорам больницы, снова ощущаю на себе ее любопытный взгляд.

— А почему вы так поздно в больнице?

Наконец-то она осмелилась задать мне вопрос. Видимо, ей совсем стало невтерпёж от любопытства, раз решила со мной заговорить.

— Много работы.

— Вам что, не к кому спешить домой?

Такой дерзкий вопрос заставляет меня посмотреть на малолетку. Узнаю в ней острую на язык девчонку с пляжа.

— Не к кому, — отвечаю честно. — Я живу один.

С пониманием кивает.

Я бы добавил, что счастлив жить один и никогда в жизни не променяю ни на что свою свободу. Я бы сказал малолетке, что каждое утро просыпаюсь в своей большой и современной квартире с мыслью: «Как же хорошо, что здесь нет никого кроме меня!». Но решаю не развивать с ней эту тему. Всем мои друзья женились, детей родили, и теперь у них вообще нет своей жизни. Все крутится вокруг ребенка. Если ребенок в шесть утра не спит, то никто не спит. Нет, мне такого счастья не надо.