КБ. Книга первая. Кузница Бездны

- Вот это три сферы. Вообще сфер гораздо больше, счёту нет, но для понимания будет и трех достаточно. Наша, земная, она посередине, - учитель тыкал в круги и монотонно объяснял простые для него истины, будто учил нового подмастерье работе токарного станка, - тут собственно вся сущность материальна. Я, ты, царь, корона евойная, деревья, птицы, камни, рыба трава, сталбыть всё что потрогать да пощупать можно - все земное. Тут у нас физика работает, химия, ну и немножко Сила, которая как из верхней сферы приходит, так и из нижней. В верхней сфере – вибрации высокие, в нижней – низкие, а на нашей земле – все три сферы сходятся, - Архип затейливо подрисовал грифелем на бумаге маленькую руну, и рисунки на земле, вслед его движению пальцев, соединились в одну сферу, со слегка расходящимися краями, - потому тут вся Сила обретает плотность и материальность. Но если мы сбоку посмотрим, али сверху… - он снова нарисовал маленькую черточку, и круги снова выстроились в ровную линию друг за другом, будто кто-то повернул прозрачную бочку с тремя шарами на бок, и два крайних шара едва цеплялись краев центрального, - вот на этих вот стыках мы и работаем, токмо мы с нижней сферой близки, а юнкера суеверные – с верхней. Всякой сущности из верхней сферы, или из нижней – очень тяжело материализоваться. Плотность не та, - Архип стряхнул с рукава сухую торфяную пыль. - Наш мир для них - как для рыбы суша, а для человека кипящая смола. Задохнутся, рассыплются, не удержат форму сами по себе. Силы через край, а плотности нет. Потому-то вся эта нечисть из низов, да и сущности из верхов, на людей и садятся. Человек для них - идеальный проводник, якорь и сосуд разом. Сами по себе они в нашей яви и пары минут не протянут, а вот оседлав человеческую плоть да волю, могут здесь жить, жрать чужие соки и свою природу проявлять. Но бывает, что и подолгу остаются, если кто ему сумеет их рунами удержать, или заклятьем. Сказки же читал? Все эти русалки, лешие, вурдалаки, упыри, домовые, жар-птицы, гамаюны да беры говорящие – сущности из сфер. Но и им за что-то цепляться всё же надо. За курган какой древний, склеп или храм, места Силы короче говоря. Вот лешего взять…

Неподалёку, у замшелого корня старой сосны, воздух вдруг налился вязкой, дрожащей рябью. Из мутного марева с противным хлюпаньем соткался накер - сморщенный, кривобокий, размером с крупную собаку, сотканный из комьев влажной бурой тины и слепых наростов. Тварь судорожно разинула беззубую пасть, пытаясь зацепиться когтями за земную твердь, но носителя рядом не нашла. Её кожа мгновенно натянулась, забурлила десятками пузырей, и прямо на глазах у остолбеневшего Кости накер с глухим хлопком лопнул, брызнув во все стороны едкой жижей и мгновенно растаявшим серым дымом.

Костя вздрогнул и машинально заслонился локтем.

- Вот тебе и наглядный пример, - усмехнулся Архип, даже не моргнув. - Не успел присосаться - порвало давлением нашего мира. Но если человек сам умеет к тем сферам дорожку протаптывать, начинается совсем другая песня. Мы, к примеру, всем нутром к нижней сфере притянуты. Берем силу со дна - через тлен, прах, пустоту, разложение и затухание жизни. Там вибрации тяжёлые, липкие, мёртвые, но дают колоссальную мощь над плотью.

Старик перевернул ветку и ткнул в верхний круг на торфе:

- А вот гвардейцы государевы, инквизиторы, юнкера - к высшей сфере привязаны. Их сила - оттуда, где свет, абсолютный порядок и чистая ярость небес. Высокие вибрации выжигают скверну на корню, оттого клинки гвардейцев пылают так, что любую нечисть в пепел обращают. Только ты не обольщайся: высшая сфера выжигает человеческий разум не хуже, чем нижняя пожирает тело. Источники разные, а расплата одна - наше земное нутро.

Архип глубоко затянулся, и в его серых выцветших глазах на мгновение блеснул темный, застарелый огонь - не злоба, а та тяжелая, невыносимая память, которую не залить никакой водкой.

- Девятьсот пятый год помнишь? - негромко произнес старик, глядя в колышущуюся муть Стохода. - Ты мал был, а я на Дворцовой стоял. С Марусей моей, покойницей. Мы ведь с иконами шли, дураки наивные. Царю челобитную несли: мол, батюшка, жрать нечего, дети у станков по четырнадцать часов чахнут, податей невпроворот… А навстречу - сотня казаков с нагайками да обнаженными шашками. И ведь светло так было, солнышко зимнее сияло, хоругви золотом отливали - благодать господня, чистый свет! А потом какой-то молоденький корнет - рожа сытая, холеная, глаза пустые, ясные - прямо на Марусю мою коня и осадил. Подковами в грудь втоптал…

Архип глядел в воду и потер заскорузлой ладонью грудину.

- И что корнету тому было? Две недели гауптвахты. А ее я в мерзлую землю на Волковом кладбище положил. Выл тогда, как волк на луну, а в нутре дыра прогорела - до сих пор по ночам крутит. Вот тогда я и понял, Котька: пока мы крестимся да лоб о камни расшибаем, они нашей кровью свои дворцы штукатурят, а попутно в уши дуют, что надо к «Свету» тянуться, терпеть да смиряться.

Старик взял веточку и соединил верхний и нижний круги на торфе одной жирной, плавной чертой, замкнув их в единую восьмерку.

- А правда-то простая, волчонок. Тьма и Свет - это не война добра со злом, как попы в церквях врут. Это две клеммы одной батареи. Плюс и минус. День и ночь. Север и Юг. Попробуй на заводе пустить ток только по одному проводу - ни один станок не шелохнется, искры не высечешь. Одно без другого мертво. Верхняя сфера без нижней - это слепящий, безжалостный огонь, который человека дотла выжигает в фанатика бессмысленного. А нижняя без верхней - гнилой, липкий холод, что в прах все обращает. Они из одного корня растут и друг друга жрут. Это единое колесо, Костя. И крутится оно на нашей с тобой шкуре.

- Так, а что за Контракт то? – уже с понимающим интересом спросил Костя.

- Контракт… Ну как тебе объяснить попроще. Вот идешь ты в ломбард за ссудой, а в обмен – часы отдаешь, или цепочку. А тебе взамен лавочник – деньгу, но ежели долг не вернешь в срок, - пропали часы.

- А контракт?

- А контракт - это тоже самое. Только без часов и денег. В какой-то момент сущности Сфер придут забирать своё. А что заберут – только тогда и узнаешь.

- То есть контракт можно и с Высшей Сферой заключить?

- А Сферы не разбираются, молишься ты, или проклинаешь. От намерения твоего зависит, и от усердия. За доброе просишь, для другого – может и бес прийти, и ангел, и всё в твою пользу обернут. За себя просишь – тоже выбирает жребий, но чаще снизу придут, потому как плотское всё – снизу идет. Но контракт, Костя, всё одно оплатить придётся.

Архип бросил веточку в болотную жижу и посмотрел на парня тяжелым, испытующим взглядом:

- Так что по мне, что свет, что тьма - разницы нет. Инструмент это. Главное - человеком остаться и не дать этим силам поводок на шею накинуть. Царь наш, Николай, может, сам по себе мужик и обычный, без всякого дара, как мы с тобой, но он всё же из плоти и костей, как ты или я. Да только на нем с верхней сферы столько всего нацеплено - ууу-у… Кольчуга из веры миллионов, обеты, помазание. Его эти небесные сущности изнутри высушили, осталась одна гордыня да слепота. А рядом с ним - Гришка Распутин. Тот шельма похитрее оказался. Он на царя и на семью его с обеих сфер таких персонажей понасажал - и святых мучеников, и бесов похотливых с самого дна, - что диву даешься, как они там уживаются и плоть царскую не разорвут. Сплел их в один клубок, нащупал эту самую ось и крутит самодержавием, как цыган медведем на ярмарке.

Старик тяжело поднялся на ноги, отряхивая брезентовые колени:

- Так что запомни, Костя: не ищи святости в Свете и не бойся Тьмы. Они - две половины одного топора. Вопрос только в том, чья рука держит топорище, и по чьей шее придется удар. Старик поднялся, вытащил из-за пояса стальную чертилку.

- Ладно, волчонок. Потехе час. – увидев полную чистую луну, вышедшую из-за облаков, заторопился Архип. - Смотри и учись. Никакого колдовства тут нет. Чистая геометрия и баланс давления. Если десятки тысяч людей согнали на убой, их боль никуда не исчезает. Она висит над землей, как угарный газ в закрытой кузне. Наша задача - не дать ей пропасть даром. Направить туда, где она плотину сорвет.

Архип шагнул по колено в темную жижу, опустился и резким, выверенным движением токаря прочертил острием стали глубокую борозду на сыром бревне затопленного понтона. Затем вспорол себе подушечку пальца, мазнул кровью по канавке и негромко, размеренно начал читать формулу - без экзальтации, буднично, словно диктовал размеры детали ученику:

«Именем безымянных, павших во тьме без вины… Кровь к воде, вода к камню, камень к железу. Да вернется долг созидавшим…»

Константин подался вперед, впиваясь глазами в каждый жест мастера.

Поверхность болота дрогнула. Воздух вокруг Архипа загустел, по воде побежали мелкие концентрические круги. И вдруг из-под плавающих тел гвардейцев, из глубины черной трясины, к начертанным на бревне линиям потянулись тонкие, светящиеся багровым фосфором струи. Это не были призраки - это была плотная, концентрированная тяжесть чужой предсмертной муки. Архип не ломал пространство, он мягко направлял этот поток, как опытный слесарь пускает воду по трубам, сводя ручейки в один мощный, пульсирующий жгут в основном русле реки.

- Черти, Костя, рисуй, не зевай! - негромко бросил старик, и по его щеке от напряжения поползла струйка пота. - Видишь, как жила пошла? По течению ее веди, в русло Припяти. Вода - она проводник лучший. До самого Днепра дойдет, до Киева докатится. Пусть генералы в своих штабах почуют, чем их победы пахнут.

Костя торопливо заскрипел грифелем по бумаге, фиксируя точки схождения и углы отвода энергии. Внутри у него не было страха. Было странное, пьянящее чувство справедливости. Дядя Архип учил его не злу - он учил его обращаться с оружием возмездия.

Архип с глухим выдохом выдернул стальной штырь из дерева, запирая контур.

Багровый сгусток под водой сорвался с места и с глухим, утробным рокотом унесся вниз по течению Стохода, окрашивая реку в цвет сырой меди.

Старик тяжело выбрался на настил, сел рядом с Костей, вытер мокрый лоб рукавом и потрепал парня по плечу своей тяжелой, шершавой рукой:

- Вот так, волчонок. Первый урок усвоил. Запомни: кровь зазря лить - последнее дело, это барская забава. Но если уж пролилась - заставь ее работать на тех, кто остался жив. Пора уходить. Скоро австрийская батарея проснется.

***

Выше по склону, за остовом полуразрушенной ветряной мельницы, за происходящим на болоте наблюдали двое.

Они не месили окопную грязь. На одном было длинное, глухо застегнутое черное драповое пальто столичного покроя с поднятым воротником, на другом - строгая дорожная кожанка без погон и знаков различия. Сквозь мокрую пелену дождя и шрапнельной гари тот, что в пальто, держал у глаз тяжелый армейский бинокль. На мизинце виднелся золотой перстень с черным камнем, а вместо обычных линз в латунных тубусах мерцали тончайшие пластины из полированного обсидиана, позволявшие видеть истинное натяжение Сферы.

- Мальчишка чертит чисто, - негромко произнес наблюдатель. Голос его звучал сухо, интеллигентно и без малейшей эмоции - так говорят лекторы в университетских аудиториях, обсуждая математическую задачу. - Рука не дрогнула, когда падальщики полезли.

- У него личный счет к старому миру, - отозвался второй, не вынимая рук из глубоких карманов кожанки. - В Мирном каратели выжгли все под корень. Такие сироты не ломаются - из них получается лучший инструмент. Архип научит его ремеслу, заложит основу. А когда придет срок - мы заберем его на огранку.

Человек с биноклем плавно опустил оптику. Лицо его скрывала тень глубокого картуза, но в полумраке хищно блеснули тонкие круглые стекла очков в золотой оправе и жесткая, почти геометрическая линия сжатых губ.

Внизу, в изломанном русле Стохода, багровый пульсирующий жгут окончательно скрылся под темной водой, унося яд смерти вниз по течению - к Припяти, к Киеву, к самому сердцу страны. Золотистые купола имперских мистиков на позициях гвардии вдалеке уже не сияли чистым монастырским светом: они подернулись мутью и истончались на глазах, не выдерживая давления пролитой крови.

- Гвардия перемолота в этой трясине, - холодно подытожил человек в пальто, доставая из кармана тяжелые карманные часы и сверяясь со временем. - Днепровский рубеж треснул. К зиме в столице упадет главная духовная печать Романовых, а к весне рухнет и сам ветхий трон.

Он с сухим, отчетливым щелчком захлопнул крышку часов, пряча их обратно во внутренний карман, и развернулся спиной к гиблым топям:

- Всё идет строго по плану. Передайте в Цюрих: пора готовить пломбированный состав. И отправьте отдельную телефонограмму Ленину.

Глава 3.

Яблочко.

Прифронтовой госпиталь, Рига, март 1916 года.

- Будешь? – перемотанный в районе живота серо-белой хламидой ветоши, с мелкой багровой россыпью кровавых пятен, солдат протянул большое красное яблоко Оксане. На вид солдату было не больше пятнадцати лет, и форма на нем, несмотря на малый размер, была как влитая.

Воздух в санитарном бараке был густым, едким и насквозь пропитанным гремучей смесью карболки, серной кислоты, машинного дегтя и ядреной самосадной махорки. Снаружи, за бревенчатыми стенами, выла последняя мартовская метель, но сквозь вой вьюги и отдаленную глухую канонаду снизу, от ремонтных сараев, доносился заливистый, пьянящий визг трехрядной гармони-тальянки и хриплые голоса лесных мастеров из рижской артели.

Они пели нагло, вразнобой, под мерный стук кузнечных молотов и свист стравливаемого из котлов пара:

Эх, яблочко, да завод в боку, За царя нас в окоп, что курнуть табаку! Ну а нам что царь, что сволочь серая, Лишь бы пар валил, да бабы спелые!..

Оксана лежала на наспех сбитой скрипучей койке с сенным матрасом, из которого колко торчали мелкие прутики. Прикрытая грязной солдатской шинелью, почти бездыханно смотрела на огонь чугунной печурки. Каждый вдох давался ей так, словно в горло засыпали толченое стекло.

Губы налились свинцовой синевой. Под ребрами, с левой стороны, колотился не орган - там билась в агонии полураздавленная, задыхающаяся канарейка. Сердце давало жуткие, ледяные паузы, во время которых мир мерк.

- Так будешь или нет? – навязчивый солдат заходил уже третий раз, будто ждал чего-то, толи смерти, толи кого-то важного, кто непременно должен прийти в эту небольшую палату, - если не будешь, я сам съем. А ты что молчишь то всё, хоть бы слово сказала. Меня Мартыном звать, а тебя?

В эти черные провалы сквозь удушье прорывались обрывки памяти. Мирное. Высокое солнце над речкой. Звонкий смех вихрастого Егорки, с гордостью тащившего ей речного окуня и пахнущего кузнечной гарью. И угрюмый, но всегда заботливый Котька, сидевший на корточках в крапиве и молча прижимавший подорожник к ее рассеченной о ракушку ступне…

- Ты давай не засыпай, а то совсем уснешь! – боец присел на край кровати, громко надкусил яблоко, и стал по-детски болтать ножками, едва доходящими до пола. От запаха машинной смазки и влажного шинельного войлока дышать стало еще невыносимее.

Оксана всхлипнула. По серой от копоти щеке скатилась чистая, горячая слезинка. Ей было всего семнадцать, и ей было невыносимо страшно умирать под пьяный рев гармони рядом со странным, будто чужим солдатом.

- Не реви, кожаная! Слеза - проводник дурной, замкнет еще к шутам свинячьим! - раздался от двери дребезжащий, лихорадочный голос.

Перед ней замаячило сухощавое, дерганое, улыбающееся половиной рта, оголяя кривые, желтоватые зубы лицо в круглых сварочных очках с треснувшим зеленым стеклом. Из-под мятой фуражки торчали клочья белых растрепанных волос. Это был Ришар по прозвищу «Вжик» - механик с рижского завода, которого в армейском корпусе держали за буйного сумасшедшего, но не гнали за золотые руки. Он появился на заводе около двух недель назад вместе с Мартыном, откуда и почему – никто не знал, но оба втянулись в доверие без лишних вопросов, так как как только он перешагнул порог завода, починил почти всё сломанное, наладил производство всех необходимых фронту компонентов и даже изобрел новые, доселе неизвестные агрегаты.

Ришар непрерывно жевал и сплевывал табак, а в его длинных, худых испачканных графитом и кислотой руках была деревянная, отточенная и покрытая палубным лаком коробочка.

- Мортынко! Гляди что я принес, Мортынко! Это просто чудо, Мортынко, я никогда такого не делал, Мортынко! Это просто чудо, Мортынко! Просто вжик, и готово! И знаешь, что самое главное Мортынко? – Ришар охаживал молодого солдата и тряс перед ним заветной коробочкой, в которой что-то мерно тикало. Он то клал коробочку на потрескавшуюся прикроватную тумбу, то глядел в глаза недоумевающему солдатику, то трепал его за плечи, то вновь поднимал сундучок над головой, то смотрел на Оксану, и все время безразборчиво бормотал

- А все Нилыч надоумил, Мортынко! Вот что значит сошлись два гения, Мортынко! – Ришар охаживал молодого солдата и тряс перед ним заветной коробочкой, в которой что-то мерно тикало. - Собрал, чертяку! Плотность электролита - тридцать градусов по Боме, Мортынко! Тридцать градусов, Мортынко, у кислоты! Ампулы в свинцовой рубашке! Ты знаешь, что это значит??!- сумашедший инженер возбужденно хохотнул и дернул плечом.

- Ошалел совсем, дед? - Мартын ошарашенно попятился, едва не выронив надкусанное красное яблоко. - Какая кислота, ты глянь на неё - девка синяя вся, отходит уже! А ты железками своими трясешь, леший тебя дери!

- Сам ты леший, Мортынко! Ничего ты в механике не смыслишь, Мортынко! Это ж вечный ток, понимаешь? Вжик - и поехало! - Ришар судорожно дернул плечом, щелкнул медным замочком и распахнул лакированную крышку прямо перед лицом задыхающейся девушки. Внутри, на подушке из промасленного конского волоса, тускло блеснуло нечто невообразимое. Сложный, филигранно сработанный прибор размером с увесистый кулак переливался полированной оружейной сталью и латунью. В самом его центре, за толстым граненым стеклом эбонитовой колбы, тлела ядовито-синим электрическим светом кислота, омывая тончайшие пластины из платины и цинка. Сверху крепился крошечный роторный насос с титановыми лепестками клапанов, а от эбонитового корпуса отходили серебряные витые проводники в каучуковой оплетке. Механизм жил собственной жизнью: внутри него с сухим, почти неслышным стрекотом поворачивался часовой эксцентрик, а от клемм пахло грозой и чистым озоном.

- Видала? - Ришар сунул прибор почти к самому лицу Оксаны, и в его безумных глазах отразились синие электрические искры. - Мужики на таких элементах лесопилки крутят и кузнечный молот! Сердечник бьет тридцать вольт в импульсе - точнехонько под синусовый узел! А сбоку, под ключицей, выведем тебе латунную розетку под ключ с динамо-приводом. Раз в сутки покрутишь ручку пять минут, заведешь пружинный дублер, капнешь шприцем электролита в клапан - и ходи хоть сто лет! Ни пуля тебя не возьмет, ни тиф, ни французский насморк! Только заправлять не забывай!

- Полно юродствовать, Ришар, - раздался от порога тяжелый, властный голос, мгновенно оборвавший причитания безумного механика. Сквозь клубы морозного пара в барак шагнул Николай Нилович Бурденко. В расстегнутом белом фартуке поверх кителя, со сбившимся набок галстуком и засученными по локоть мускулистыми рукавами, он казался ожившим гранитным утесом среди этого госпитального хаоса. Позади него санитары уже везли каталку с блестящими никелированными зажимами и пузырьками эфира. Бурденко подошел к койке, решительно отодвинул Мартына плечом и положил широкую, теплую ладонь на лоб Оксаны. Другой рукой нащупал едва различимую пульсацию на ее шее.

- Отекают легкие, - бросил хирург через плечо ассистенту. Затем наклонился к самому лицу девушки, и в его суровых глазах сквозь пелену бессонных ночей проглянуло что-то бесконечно человеческое: - Слышишь меня, голубушка? Твое родное сердце больше не тянет. Мышечная сорочка порвана, клапан не держит. Еще полчаса - и захлебнешься. Но есть выход, хоть и авантюрный…

Оксана с трудом повернула голову, глядя на страшную, тикающую синим огнем коробочку в руках Ришара.

- Железо… - сухие губы едва повиновались, голос сорвался на сиплый шепот. - В грудь… железо? А как же… душа, доктор?.. Любить… как же?..

- Душа твоя в голове останется, - жестко, без сантиментов отрезал Бурденко, но руку с ее лба не убрал. - А сердце - это помпа. Насос для перекачки крови. Твой сгнил, а этот кудесник Ришар собрал новый, вечный. Чувствовать будешь иначе. Ни тоски, ни страха эта машина не знает, пульс держит ровно. Но ты будешь дышать. Будешь жить и по земле ходить. Выбирай, Оксана. Или мы идем на стол прямо сейчас, или через двадцать минут ты уснешь навеки под эту гармонь. Оксана перевела мутнеющий взгляд на огонь в чугунной печурке. В памяти в последний раз обожгло: безмятежное Мирное, смех отца, объятья матери, голоса друзей и туман над утренней рекой в предрассветный час… Она хотела жить. Хотела увидеть, куда выведет эта горящая, сходящая с ума земля.

- Режьте, - выдохнула она одними губами. - Ставьте свою шарманку…

***

Холодный металл операционного стола обжег спину даже сквозь простыню. Бурденко навис сверху, накладывая на лицо Оксаны проволочную сетку, обтянутую марлей.

- Считай, милая. Раз… два…

На марлю полилась ледяная, сладковато-удушливая струя хлороформа пополам с эфиром. В нос ударила едкая смесь, напоминающая яблочную медовуху, которую украдкой еще в детстве Оксана отпила из кружки отца. Воздух кончился. Стены операционной, свист метели, яблоко Мартынки, кривые зубы Ришара и огромные плечи Бурденко закружились в дикой воронке и рухнули в абсолютную, гулкую черноту. Где-то на краю гаснущего сознания хрустнула перекушенная реберная кость, обожгло грудину ледяным разрезом скальпеля, но боли не было - сознание Оксаны сорвало с петель и швырнуло сквозь пространство и время. Сфера распахнулась перед ней черной бездной. Она увидела ту же самую русскую землю, бескрайние степи и берега седого Днепра, но пейзаж был неузнаваем, страшен и выжжен дотла. Земля была вспорота гигантскими, уходящими за горизонт зигзагами траншей, залитых грязью и заваленных обломками искореженного металла. В небе не было полотняных аэропланов и цеппелинов. С мерзким, тонким, сверлящим мозг комариным визгом над перепаханными полями роились стаи механических тварей - небольших угловатых трутней с четырьмя бешеными пропеллерами и выпуклыми стеклянными глазами. Они не знали усталости, не знали пощады. Они выслеживали людей с точностью часовых механизмов и камнем падали вниз, расцветая огненными столбами. Оксана заглядывала в лица солдат, прятавшихся в бетонных норах. Ее прошиб нечеловеческий ужас: эти люди были одинаковыми. Не просто одинаковыми, они были одним целым, но знамена были разными, у одних был на плече нашит русский флаг, только без орла, а у других – стяг, напоминающий пшеничное поле в ясный безоблачный день. Одни и те же светлые чубы, серые глаза, та же знакомая с детства речь. Что или кто могло разделить братьев? Обман, ложные обещания или непомерные амбиции, или может банальный подкуп? Мужчины в пятнистой броне с яростью и отчаянием убивали друг друга из чудовищного автоматического оружия, жгли железом, проклинали одних и тех же богов и звали одних матерей на одном языке. Брат шел на родного брата в бесконечной, бессмысленной технологической бойне, где железо окончательно растоптало человека.

Революция… Великая смута… Подъем… Большая война… Усатый вождь, большой праздник… Стройки, радостные лица… Улыбающийся приветливый мужчина в странном надутом костюме внутри большого сигарообразного металлического дома, покоряющий что-то далекое, но такое близкое сердцу… А потом снова… Меченый вождь, смута, обман, разделение братьев и сестер… И вновь братоубийственная война…

В ее наркотическом бреду ей виделся мир на ближайшие полтораста лет. Ей казалось, что эта братоубийственная война - прямое продолжение той искры, что запалили в Мирном. Что этот кошмар вот-вот настанет, и станет необратимой всё это фантастическое прорицание, и нужно не дать старому миру рухнуть. Она вдруг увидела своих повзрослевших друзей из прошлой жизни.

Егор, как всегда веселый, благородный, улыбающийся, подбадривающий и дарящий разнообразные безделушки. На нем был старомодный красивый фиолетовый мундир, форма была ему очень к лицу. Над ним был белый свет, ослепляющий, теплый, но в этом свете было что-то старое, дряхлое, умирающее, но в то же время вечное.