КБ. Книга первая. Кузница Бездны

Он с силой вырвал полу шинели из цепких пальцев помещика, перешагнул через него и направился к лестнице, обернувшись в полоборота, Егор с жестким блеском в глазах сказал:

- Вы сами этот Свет в дом пустили, Всеволод Евграфович. Сами с ним и разбирайтесь. А у меня в лесу настоящая работа есть - там люди от голода и болотной твари гибнут, пока вы здесь грехи замаливаете.

Не оборачиваясь на отчаянный крик старика и торжествующий, ослепительный всполох белого огня за спиной, Егор вышел из подвала и захлопнул тяжелую дубовую дверь. Впереди его ждало Чертово урочище.

***

Туман в Чёртовом урочище лежал не белой пеленой, а густым, студенистым саваном цвета грязной золы. Воздух здесь был мёртв - ни шороха камыша, ни крика ночной птицы. Под ногами чавкал вязкий торф, сквозь который проступали замшелые гранитные плиты вскрытого скифского кургана.

Егор остановился у подножия раскопанной насыпи. Наконечник рогатины слабо мерцал матовым золотом, отгоняя стелющуюся по земле сырость. Внутренний жар, разогнанный по жилам, держал мышцы в сухом, пружинящем тонусе.

Из черноты провала в кургане донеслось тяжелое, клокочущее дыхание.

- Пахнешь кузней, человечек… - голос накатил со всех сторон разом. Он звучал не из глотки, а рождался в самой толще гнилой земли, словно скреблись друг о друга мокрые могильные камни. - Пахнешь гарью чужой веры и железом мертвого царя.

Из разрытого кургана бесшумно вытекла тень. Морник не был зверем. Двуногий, в полтора человеческих роста исполин казался вырезанным из мореного дуба и окаменевшего ила. Его торс оплетали толстые жгуты древесных корней, сквозь которые сочилась черная сукровица, а морда походила на треснувший череп без ноздрей и ушей - лишь глубокие провалы глазниц, в которых тлела мутная болотная зелень.

- Зачем пришел? - тварь сделала тягучий шаг, когтистые лапы почти не оставляли следов на грязи. - Вы зовете меня скверной, но разве я принес гниль в эти леса? Тысячу лет мы спали под курганами, пока вы, двуногие, не залили землю реками теплой крови. Вы сами напоили меня предсмертным хрипом своих братьев. Я - лишь жатва, которую вы посеяли.

- Ты рвешь тех, кто слабее тебя, - негромко бросил Егор, перехватывая древко. - Детей и скотину. Настоящая сила так себя не ведет.

- Сила? - морник глухо, дребезжаще расхохотался. - Какая святая наивность. Ваш бог на золоченых иконах смотрит, как в окопах заживо гниют мальчишки, и молчит. Ваш государь жрет рябчиков с ананасами, пока бабы крапиву варят. Вся ваша «правда» - это право сильного жрать слабого, только прикрытое ладаном и красивыми, ничего не значащими словами. Я хотя бы честен: когда я голоден - я беру свое.

- Хватит демагогии! - резко оборвал Егор.

Шаг вперед, короткий выпад - рогатина со свистом рассекла воздух, целя прямо в стык корней на груди чудовища.

Морник сбил острие тыльной стороной когтистой лапы. Удар был чудовищной силы, похожий на падение бревна с лесопильного помоста. Наведенный Егором вектор спружинил: металл зазвенел, гася инерцию, но тяжесть удара отбросила юнкера на три сажени назад, сапоги глубоко вспороли торф.

Не давая кузнецу опомниться, тварь метнулась следом. Ее движения ломали человеческую анатомию: низкий, стелющийся прыжок, взмах второй лапы - когти взрезали воздух с оглушающим визгом.

Егор резко ушел вниз, на одно колено, и вскинул древко рогатины горизонтально над собой.

Когти морника с оглушительным скрежетом вспороли закаленную сталь перекладины. По металлу брызнул сноп белых искр. Тяжесть туши вдавила Егора по пояс в трясину. Тварь нависла сверху, обдавая лицо парня зловонием речного ила и сырой могилы.

- Посмотри на себя! - прохрипел морник, сверля его мутными зелеными провалами глаз. - Ты стоишь на коленях в грязи ради тех, кто считает тебя грязью под сапогами. Ты несешь в себе Свет, но кому ты его отдаешь? Барину, что заперся в подвале со своими грехами? Или генералам, которым плевать, скольких из вас закопают в болотах? Брось железо. Дай миру сгнить, он заслужил это.

Егор смотрел прямо в провалы черепа твари. Мышцы рук горели от натуги, но в голове была непривычная, холодная ясность.

- Мир, может, и заслужил, - сквозь стиснутые зубы выдохнул Егор. - А вот мальчишка-пастух в овраге - нет. И баба с плачущим голодным ребенком на крыльце - нет. Я держу это железо не ради барина и не ради царя. Металл держат, чтобы края были ровными, это я тебе как кузнец говорю. Если все бросят топоры и вилы и дадут вам жрать живых - мы станем хуже таких как ты!

Егор перестал бороться с весом твари. Он резко сместил точку опоры влево, выкручивая запястья.

Рогатина соскользнула с когтей, и туша морника по инерции ухнула мимо. В то же мгновение Егор вырвал ногу из тины, крутанулся на пятке и с разворота, вложив всю силу спины, всадил тыльник рогатины под реберный изгиб чудовища. Кованый стальной клинок пробил древесную броню, глубоко войдя в мерзлую плоть.

- А теперь слушай, как звучит настоящий горн кузни! - крикнул Егор.

Он замкнул пальцы на ясеневом древке и пустил по волокнам импульс раскаленного Света - не слепого небесного огня, а плотного, густого жара кузнечного горна.

Внутри морника сухо и надсадно лопнули жилы. Горячая энергия вошла в конфликт с ледяной сыростью твари. По коре побежали ветвистые трещины, из которых с шипением повалил густой белый пар.

Морник пошатнулся, оседая на колени. Зеленый огонь в его глазницах дрожал и таял, сменяясь пеплом.

- Ты куешь цепи… на собственную шею, кузнец… - с трудом ворочая пересыхающим языком, прохрипела тварь. - Ты спасаешь деревню… но огонь, что идет, сильнее сияния твоего горна. Скоро вся эта земля вспыхнет… И в том пожаре не останется правых…

- Когда вспыхнет - тогда будем тушить, - ровно ответил Егор, - а пока…

Он шагнул вперед, перехватил рогатину прямым хватом и коротким, выверенным ударом мастера вогнал широкое граненое перо прямо в основание треснувшего черепа, намертво пригвоздив тварь к гранитной плите кургана.

Морник содрогнулся в последний раз и с тихим шуршанием осыпался грудой сухого прелого мха, торфяной грязи и обломков мертвых корней. На кургане повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием парня и шипением остывающего металла.

***

Рассвет над Дубровицами вставал мутный, цвета сырого олова.

Когда Егор с заляпанной черным болотным торфом рогатиной на плече вышел к околице, деревню было не узнать. Тишина и давящий страх, царившие здесь вечером, сменились диким, пьяным разгулом.

У амбаров пылали костры из сломанных барских заборов. Воздух пропах паленой щетиной, ядреным мутным первачом и гарью. Бабы в праздничных платках, накинутых поверх засаленных зипунов, с визгом волокли из господской риги пудовые мешки с овсом и пшеницей. Какой-то мужик в расстегнутой жилетке с чужого плеча отчаянно наяривал на гармони «Барыню», а босоногие мальчишки, еще вчера дравшиеся за жмых, с хохотом катали по грязи пустые бочки из-под барского хереса.

У въездных ворот в усадьбу в канаве лежали двое - управляющий и старший приказчик. Их забили кольями и косами еще до первых петухов.

- Эй, коллега! Вернулся! - однорукий кузнец Михей, пьяно размахивая пузатой бутылью с мутным самогоном, вывалился навстречу Егору. Глаза кузнеца лихорадочно блестели. - Слыхал новость? Барин-то наш, Всеволод Евграфыч, на шелковом шнуре от портьеры в спальне качается! Сам удавился, до рассвета не дотянул! Всё, отмучились! Земля наша, хлеб наш! Воля, Егорка!

Егор молча окинул взглядом этот бешеный пир на пепелище. В лицах празднующих не было радости - лишь слепая, злая жажда урвать кусок перед неизбежным концом. Они думали, что сломали ярмо, но не понимали, что лишь отпилили сук, на котором сидели. И самое главное – они сам ничего не сделали, барин сам выбрал свою смерть и судьбу своего поместья.

Не отвечая Михею, Егор зашагал вверх по холму - к распахнутым настежь дверям барского дома.

Внутри царил разгром: сорванные зеркала, втоптанный в грязь битый фамильный фарфор, распоротые перины. Но каменная лестница в подвал была нетронута - мужики суеверно обходили черную пасть погреба стороной.

Егор спустился вниз.

В сводчатом подземелье ничего не изменилось. Белый, обжигающий глаза свет по-прежнему заливал вымощенный булыжником пол. Сферафим - золотая, безжалостная маска Высшей Сферы - висел в воздухе посреди тишины. Его сияние было ровным, гудящим на одной высокой, чистой ноте, словно натянутая медная струна.

- Ты вернулся, кузнец, - голос духа прозвучал без прежнего гнева, с холодной, торжественной ясностью. - Зверь в кургане мертв. Равновесие плоти восстановлено.

Егор шагнул ближе, не щурясь от слепящего света.

- Зверь мертв, - глухо сказал Егор. - Но перед тем, как рассыпаться в прах, он говорил со мной. Он знал, что земля зашаталась, и знал, что этот мир сгорит дотла. Откуда болотная падаль, спавшая тысячу лет в могиле, знает будущее, о котором молчат даже генералы в Ставке?

Сферафим в сиянии медленно, почти неуловимо склонил чеканную голову. На его золотом, лишенном возраста лике, проступило подобие бесстрастной, нечеловеческой улыбки.

- А почему ты решил, что он - падаль, а я - твой избавитель? - чисто и звонко, как звон хрустального бокала, отозвался дух. - Вы, слепцы из плоти, делите мир на чистое и нечистое, на небесный свет и кромешную тьму. Но мы со зверем вышли из одного истока и служим одной жатве.

Егор замер. В груди похолодело сильнее, чем на мерзлом кургане.

- Вы… были заодно?

- Мы - два жернова одной мельницы, - сияние вокруг духа запульсировало сложными геометрическими узорами. - Когда дерево сгнивает изнутри, его нельзя спасти молитвой. Червь точит его корни снизу - это работа болотного мора, работа бунта, голода и пролитой на войне крови. А молния бьет в сухую крону сверху - это моя работа. Я выжег разум барина его же клятвами, доведя до петли. Морник поднял мужиков на бунт через страх. Мы с ним просто закрыли этот дом. Отсекли больное прошлое, для здорового будущего.

Сферафим приблизился к Егору, и от жара его света шинель на юнкере начала электризовано потрескивать.

В подземелье не было тени - ослепительно-белый, стеклянный свет заливал каждый стык между гранитными плитами, но теперь в нем не осталось даже намека на божественную чистоту. Воздух дрожал и гудел на высокой, болезненной ноте, от которой в висках сверлило, а из носа Егора на шинель упала тяжелая капля крови.

Сферафим завис в воздухе. Его чеканная золотая маска теперь скалилась - черты лица заострились, превратившись в хищный, мертвый лик. Глаза-сапфиры полыхали нечеловеческой, глумящейся жестокостью.

- Думаешь, совершил подвиг? Спас кучку пьяных скотов, что сейчас упиваются брагой и бьют барский фарфор?

Егор упер рогатину в пол, сдерживая дрожь в обожженных руках.

- Зверь в кургане знал то, чего не знают люди, - глухо произнес кузнец, глядя прямо в слепящие провалы глаз духа. - Он ждал жатвы. Откуда у болотной падали память о грядущем?

Золотая маска Сферафима запрокинулась, и подвал наполнился сухим, вибрирующим скрежетом - дух смеялся. Вокруг него с треском закружились дуги электрических разрядов, выжигая на каменных сводах черные паутины копоти. Дух закружился в воздухе, и в его голосе прорезался экстатический, зловещий восторг - восторг палача, опьяненного масштабом надвигающейся бойни:

- Ты думаешь, эта война - случайность?! Думаешь, сотни тысяч ваших солдат гниют в полях и болотах просто так, по глупости полоумных царей?! Наивный кузнец! Это не война народов - это великий плавильный котел! Есть Тот, кто встал над вечным расколом. Тот, кто первым за тысячи лет взломал замок и подчинил себе ОБЕ Сферы!

Стены погреба глухо застонали, отвечая на это признание, а булыжники под ногами Егора мелко задрожали.

- Он держит в правой руке наш небесный огонь, выжигающий души до белизны, а в левой - черную кровь подземного тлена! - гремел Сферафим, и сияние его на миг исказилось, явив внутри белого пламени пульсирующий, смоляной сгусток тьмы. - Он соединил звенья великой цепи! Это Он направил багровый яд по Днепру! Это Он вскрывает курганы и толкает вас на убой, чтобы предсмертный вой миллионов людей разорвал саму ткань пространства! Старый мир сгниет за считанные месяцы. Падет трон, рухнут алтари, и на этом гигантском кострище Он перекует человечество в послушную, безликую массу!

Дух опустился к самому лицу Егора. Золотые пальцы сущности, потрескивая молниями, замерли в дюйме от глаз кузнеца. Удар был едва слышен, письмена на ясеневом древке засветились ярким светом:

- Ты выковал крепкое копье, человек… Но против Кого ты его поднимаешь? Против Того, кому служат и бесы преисподней, и ангелы небес? Ты - всего лишь опилка под Его резцом. Беги к своим хозяевам, юнкер. Целуй сапоги своим высокоблагородиям и превосходительствам. Ни твой молот, ни молитвы попов не остановят Того, кто уже занес руку над сердцем этой империи!

Воздух с оглушительным грохотом схлопнулся. Ослепительная вспышка на миг выжгла зрение Егора, а когда перед глазами перестали плясать багровые пятна, в подвале осталась лишь ледяная, мертвая тишина и едкий запах горелого камня.

Егор стоял один в темноте, тяжело опираясь на рогатину.

Снаружи доносились дикие крики мужиков, звон разбитого стекла и пьяный хохот над пепелищем. Но этот шум больше не трогал Егора. Внутри у него все онемело. Враг, на которого наткнулась его сталь, был неизмеримо страшнее помещиков, дезертиров или лесной нечисти. Где-то в темноте столиц или штабов сидел кукловод, подчинивший себе законы самого мироздания, и ради победы над ним одного кузнечного молота будет мало.

***

Егор выбрался из подвала на сырой, пахнущий гарью воздух.

Пожар в усадьбе угасал, оставляя после себя черные скелеты сараев и липкую копоть на голых ветках лип. Деревня внизу притихла - хмель постепенно выветривался, уступая место тяжелому, похмельному страху перед тем, что они натворили.

Вдруг небо над парком натянулось, как лопнувшая струна. Сквозь низкие свинцовые тучи, рассыпая вокруг себя золотую канитель и запах горячего воска, камнем упал двуглавый орёл.

Фантомный вестник с сухим звоном опустился на выставленное плечо Егора, впился призрачными когтями в сукно шинели и тут же рассыпался снопом искр, оставив на ладони кузнеца огненную пергаментную ленту:

«Юнкеру Кузнецову. Срочно. Бросить всё. Назначение изменено - Петроград, Особый отдел Ставки. Поезд литера „В“ с узловой станции. К.Л.К.».

***

До узловой станции Бахмач Егор добрался на попутной почтовой телеге, управляемой подвыпившим кучером.

Вокзал гудел, как разворошенный муравейник: эшелоны с новобранцами, санитарные теплушки, пахнущие йодоформом, крики жандармов, свист паровозных клапанов и клубы жирного черного дыма. Егор втиснулся в жесткий, прокуренный вагон третьего класса, и прижался виском к холодному, засиженному мухами стеклу.

Поезд дернулся, с металлическим лязгом натянул сцепки и тяжело покатил на север, сквозь бесконечные, вымокшие под дождем осенние поля и серые перелески.

Под мерный, убаюкивающий стук колес Егор смотрел на бегущую за окном землю, перебирая в памяти увиденное за последние дни.

В работе с металлом все просто: есть руда, есть уголь, есть молот, есть болт, есть гайка. Сильно затянешь – треснет, или резьбу сорвет. А если недокрутить – весь узел разболтается, и работать ему недолго. Если ключ сточился – куй новый, старым только грани слижешь. Сейчас в родном отечестве – где недокрутили, где перекрутили, где-то метал пережгли в горне, где-то недогрели. Да и мастера крутят невпопад, и резьба вразнос, и гайки на болт не того размера. В мире людей законы прочности сломались окончательно.

Егор вспомнил сферафима в барском подземелье. Ведь помещик Головин тридцать лет назад искренне просил у неба порядка, достатка и процветания для своей земли. Разве это не благо? Но это чистое, слепящее «добро» Высшей Сферы обернулось чудовищным злом: выжгло рассудок женщине, погнало на убой единственного сына, заставило морить крестьян голодом ради уплаты нечеловеческих обетов и в итоге толкнуло старика в шелковую петлю. Небесный Свет не знал жалости - стремясь к абсолютной чистоте, он выжигал саму жизнь, превращаясь в самое безжалостное из зол.

А крестьяне внизу? Они забили кольями приказчиков и сожгли усадьбу не из природной кровожадности - они защищали своих пухнущих от голода детей, спасали родню, искренне веря, что творят долгожданную правду. Они совершили лютое, кровавое зло ради крохотной крупицы добра и выживания. И теперь этот грех повис над ними топором, обрекая на еще более страшную расплату, когда нагрянут казачьи карательные сотни.

Да и сам Кащеинский в Киеве… Полковник учил юнкеров ломать кости, подчинять чужую волю и вскрывать запретные пласты пространства - творить малое зло, чтобы удержать от гибели огромное, трещащее по швам тело империи. Но где та грань, за которой неизбежное зло ради спасения страны превращается в обыкновенное мясницкое ремесло?

Ни болотный морник, рвавший скот от слепого голода, ни сияющий дух в погребе не были виновны в этой бойне. Они были лишь стихиями - как мороз, как огонь, как речной ледоход.

Настоящая скверна рождалась на стыке. Только человек оказался способен вывернуть обе Сферы наизнанку: прикрывать грабеж именем Господним, нести смерть во имя святого долга и оправдывать зверство высокими идеалами. Человек соединил в себе небесную гордыню со слепой жадностью бездны, превратившись в тварь опаснее любого порождения топей.

Поезд ускорял ход, с тяжелым грохотом разрезая сгущающиеся сумерки.

Впереди лежал Петроград - туманная имперская столица, где в позолоченных кабинетах министры и генералы продолжали вершить «высокое благо», с каждым днем приближая катастрофу, и где неведомый враг уже натягивал невидимые нити обеих Сфер, готовясь обрушить этот карточный домик в пожар.

Глава 5.

Где встречаются незнакомые культуры.

ст. Казатин, Октябрь 1916.

Осенний дождь над Казатином не падал - он висел в воздухе липкой, студеной водяной пылью, намертво смешанной с жирным каменноугольным чадом, едкой гарью паровозных топок и тяжелым духом сырой шпальной смолы.

Узловая станция Казатин была не просто перевалочным пунктом. В октябре шестнадцатого года это было колоссальное, содрогающееся в железных судорогах сердце всего Юго-Западного фронта. Земля здесь гудела непрерывно: под ногами дрожали чугунные настилы стрелочных переводов, звенели натянутые до предела тросы семафоров, а в мутном свинцовом небе над путями сутками стоял сплошной вой выпускаемого из котлов пара. Станция задыхалась, перемалывая в своей стальной утробе сотни тысяч человеческих жизней и миллионы пудов военного груза.

На главных путях, окутанные белесыми клубами перегретого пара, тяжело отдувались товарные паровозы серии «Щ». Их закопченные исполинские туши, покрытые подтеками мазута и ржавчины, казались доисторическими чудовищами, впряженными в бесконечные эшелоны.

С востока, из глубокого тыла, на фронт непрерывной чередой шли серые дощатые теплушки. В их распахнутых дверях, подставив лица колючей мороси, сидели маршевые роты - безусые крестьянские парни из-под Вятки, Рязани и Тамбова. На них были новенькие, еще не обмятые и не пробитые пулями шинели из грубого казенного сукна и скрипучие кирзовые сапоги. В этих вагонах глухо играла гармонь, кто-то надсадно кашлял, кто-то вполголоса матерился через зубы, а из темноты глухих углов несло кислой овчиной, сухарями и той невыразимой, тоскливой покорностью, и одновременной необъяснимой патриотической радостью, с которой мужики на Руси испокон веков шли на войну.

Навстречу им, с запада, еле тащились санитарные поезда - страшная изнанка победоносного Брусиловского прорыва.

Эти вагоны двигались медленно, словно боясь растревожить бесконечную боль, запертую внутри. Воздух вокруг санитарных тупиков был насквозь пропитан сладковатым смрадом медицинских растворов, гниющего мяса, йодоформа и немытых человеческих тел. Прямо на залитых грязью досках перрона, под худыми навесами пакгаузов, штабелями лежали носилки. Сотни раненых: солдаты с наглухо забинтованными, сочащимися сукровицей лицами, контуженые с безумными, застывшими глазами, безногие мальчишки в окровавленном тряпье, сжимавшие в зубах деревянные ложки, чтобы не выть от боли. Санитары в заскорузлых фартуках едва успевали выносить из вагонов цинковые ведра с ампутированными конечностями и выплескивать их в ямы за дальними пакгаузами.

Меж путей, оскальзываясь на раскисшем шлаке, сновали жандармы в мокрых шапках с блестящими револьверными шнурами через плечо. Они цепко вглядывались в каждое лицо, выискивая дезертиров и смутьянов, готовые при малейшем подозрении пустить в ход приклады.

А у забора угольного склада жалась толпа беженцев с разоренной Волыни. Бабы в промокших до нитки посконных платках, прижимая к груди худых, молчаливых детей, с сухими, выплаканными глазами вытягивали вперед дрожащие руки. Они протягивали проходящим офицерам и интендантам последние семейные реликвии: серебряные нательные кресты, тусклые венчальные кольца, старинные шитые рушники - умоляя обменять их хотя бы на буханку мерзлого овсяного хлеба или котелок мутной чечевичной похлебки.

Казатин не жил - он горел в медленном, безжалостном огне, и железо здесь значило куда больше, чем человеческая душа.

***

Огромное кирпичное здание с закопченным сводчатым потолком гудело глухим эхом. В воздухе стояла густая взвесь из машинного масла, керосина и сырости. В смотровых канавах поблескивала черная маслянистая вода, падали тяжелые редкие капли из дырявых паровых труб, а в полутьме возвышались остывающие туши локомотивов, загнанных на текущий ремонт.

Костя сидел на перевернутом масляном баке, чувствуя, как стынут пальцы в карманах мокрой парусиновой куртки. Парень берег в тайне свое черное ремесло: для большевиков он был просто надежным связным с Волыни, присланным по партийной линии для «специального технического поручения».

Рядом, привалившись широкой спиной к клепаному тендеру, сидел Степан.

Старшему машинисту было под пятьдесят: лицо изрезано глубокими морщинами, в которые намертво, словно татуировка, въелась черная угольная пыль. Тяжелые, узловатые кисти рук, покрытые ожогами от топки и шрамами от сорванных ключей, казались выкованными из того же темного чугуна, что и рельсы под ногами. Степан прошел забастовки девятьсот пятого года, отбыл пять лет каторги под Орлом и вернулся на железку с одной-единственной верой - в силу рабочего братства.

Машинист, не спеша достал из кисета полоску серой газетной бумаги, насыпал щепотку ядреного самосада и ловко, одним движением пальцев скрутил цигарку. Чиркнула серная спичка, осветив его тяжелый, угрюмый профиль и седые щетинистые усы.

- Не дергай ногой, Костя, - глухо произнес Степан, выпуская сизую струю едкого дыма в сторону паровозной топки. - На нашем деле суета - первая смерть. Железо суеты не прощает. Оно холод любит и верный расчет.

- Я не суечусь, дядь Степан, - тихо отозвался Константин, глядя на пляшущие тени от коптилки на стене. - Просто… смотрю на перроны эти. Сколько их там лежит? Тысячи? И ведь конца краю нет.

Степан тяжело, со стоном вздохнул, опустив глаза в землю. Огонек цигарки в его руке мелко дрогнул.

- Конца нет, потому что сытым в столицах этот конец не нужен, - голос машиниста стал низким, хриплым от застарелого кашля. - У меня Ванька… сынок старший… под Сморгонью в мае остался. Двадцать лет парню было. Тоже на паровоз со мной просился, помощником хотел стать. А его под ружье - и в окопы. Немцы баллоны с фосгеном открыли на рассвете. По ветру пустили зеленую эту дрянь… А у наших на всю роту - марлевые повязки, смоченные в моче, да и тех на половину не хватило. Захлебнулся мой Ванька собственной пеной, легкие выкашлял в глину.

Степан сжал свободную руку в кулак так, что костяшки побелели и хрустнули:

- И ради чего? Ради того, чтобы фабрикант Рябушинский на военных заказах третий миллион в карман сунул? Чтобы генералы за бездарные карты ордена с бриллиантами получали? Нам интенданты сапоги присылают - подошвы из прессованного картона, через два вершка по грязи разваливаются! Снаряды через один не взрываются, потому что порох наполовину опилками разбодяжен! Они нашу кровь в Петрограде на шампанское меняют, Костя. И пока этот порядок стоит - Ваньки будут в болотах гнить, а бабы по вокзалам на коленях ползать.