КБ. Книга первая. Кузница Бездны

- Какой… пошлины? - мысль Егора металась, пока ледяной крюк вытягивал из его головы что-то живое, сокровенное.

- Собой платишь, Егорка. Памятью. Или куском несбывшегося, - спокойно пояснил Казимир Леонтьевич. - Золото здесь - что кизяк. Световой сдвиг берет только то, что имеет вес в духе. Одну крупицу за версту, мы их зовем геодами. Не дергайся, хуже сделаешь - с корнем вырвет. Отпусти.

Егор зажмурился, пытаясь удержать то, за что уцепился этот невидимый таможенник перехода. В памяти вспыхнуло лицо - теплое, с веснушками на переносице, девичий звонкий смех у околицы, запах речной мяты… Он отчаянно попытался вспомнить: «Кто это? Как ее звали? Где это было?» Но нить натянулась сильнее - и воспоминание лопнуло, как болотный пузырь. Черты лица стерлись, превратившись в серую золу. Осталось лишь пустое, ноющее знание, что секунду назад там было что-то безумно дорогое, а теперь на этом месте - глухая, выжженная яма. У него отобрали кусочек детства, даже не дав попрощаться. В тот же миг струны пространства вокруг натянулись со стеклянным звоном, граненые пласты реальности с оглушительным, похожим на пушечный залп грохотом схлопнулись воедино.

Воздух с силой ударил в легкие - сырой, холодный, пахнущий прелыми дубовыми листьями, известковой пылью и птичьим пометом. Егор рухнул на четвереньки, судорожно кашляя и упираясь ладонями в битый красный кирпич.

Над головой не было потолка. Вместо него высился проломленный купол огромного старинного собора. Сквозь зияющие дыры в сводах, где обнажилась ржавая железная арматура, на них сыпался мелкий, липкий осенний дождь вперемешку с колючей крупой. Вокруг, в полумраке нефа, возвышались массивные каменные колонны с осыпавшимися фресками, на которых строгие лики святых были иссечены осколками и следами старых пуль. А впереди, там, где когда-то стоял алтарь, зияла огромная панорамная брешь в стене, открывающая вид на свинцовые, ленивые воды Днепра и бесконечные, подернутые туманом киевские кручи. Кащеинский стоял рядом, даже не сбив дыхания. Он стянул с руки алую перчатку, аккуратно спрятал ее в карман шинели и, слегка прихрамывая, подошел к обрыву алтарной стены.

- Выдубицкий монастырь, - не оборачиваясь, бросил полковник, подставляя лицо сырому ветру. - Вернее, то, что от него осталось, марксистские бомбисты подорвали... Здесь тихо. И здесь на версту вокруг земля пропитана молитвой шестнадцати поколений. Полковник повернулся к Егору, который все еще тяжело дышал на полу, пытаясь нащупать в опустевшей голове потерянное воспоминание. - Вставай, Кузнецов. Скорбеть о пошлине некогда. Теперь ты пустой - а значит, в тебя наконец-то можно что-то залить.

Егор поднялся на ноги медленно, по-кузнечному упираясь ладонями в колени, словно выправлял спину после тяжелой смены у наковальни. Голова кружилась, а в затылке пульсировала холодная пустота. Он невольно потер пальцами висок - туда, где еще минуту назад жило теплое, как свежий гончарный кирпич воспоминание о девушке у околицы, теперь словно насыпали горсть мелкого речного песка. Кащеинский тем временем достал из кармана шинели серебряный портсигар с эмалевым двуглавым орлом, щелкнул крышкой и закурил короткую папиросу с длинным мундштуком, заслоняя огонек спички от сырого днепровского ветра.

- А вы, ваше высокоблагородие?.. - глухо спросил Егор, глядя на ровный сизый дымок, улетающий в пролом купола. - Коли вы так запросто сквозь версты шастаете… как сами-то помните, кто вы есть и зачем на свете живете? Или у вас память железная, не берет ее эта ваша пошлина?

Кащеинский выпустил струйку дыма, прищурился сквозь мутное пенсне на туманный горизонт и усмехнулся - криво, одним уголком рта.

- Всего всё равно не упомнишь, Кузнецов, - тихо произнес полковник. Он опустил взгляд вниз. Правая нога в начищенном сапоге стояла на кирпичной крошке неестественно прямо, будто была выточена из сухого дуба. Полковник слегка пошевелил носком, но сапог отозвался лишь глухим, деревянным стуком. - Думаешь, меня австрийским фугасом приложило? Или под Мукденом коня подо мной убило? - Кащеинский покачал головой и стряхнул пепел о край разбитой алтарной плиты. - Черта с два. Десять лет назад, в Петербурге… Штабс-капитаном еще был. Отпраздновали в Офицерском собрании производство в чин, шампанского выжрали - роту напоить можно. Вышел на Мойку в три часа ночи: дождь хлещет, извозчики ломят три шкуры, а до казарм на Выборгской - верст пять по грязи. Ну и решил… с ветерком. Срезать путь, так сказать. Сила ведь распирает, море по колено. Полковник затянулся поглубже, и кончик папиросы вспыхнул ядовито-красным. - А сфера пьяных шуток не любит, Егорка. Если ты входишь в сдвиг без ясного ума и твердого расчета, сфера берет не пошлину - она берет штраф. Зазевался, шагнул криво, мысль соскочила… Реальность схлопнулась, когда я еще не весь из шва вышел. Правое колено так там и осталось. В натяжении между пластами. Мясо и кость вернулись, а вот сустав со связками… застряли где-то между Петербургом и вечностью. С тех пор этой сферой я балуюсь крайне редко и с великой оглядкой. Только по казенной надобности.

- Выходит, калекой из-за глупости стали? - прямо, по-деревенски спросил Егор.

Кащеинский хмыкнул в седые усы, ничуть не обидевшись на солдатскую бестактность:

- Калекой я стал по гордыне. А имя прижилось - подчиненные за глаза зовут, думают, старик не слышит. Пусть зовут, спесь сбивает, ловко придумали, КАзимир ЛЕонтьевич КАщеинский. Зато урок на всю жизнь: Сила - это не барская забава, а тяжелый инструмент. Оступишься - пальцы оторвет. Полковник замолчал, глядя на серые волны Днепра. Его лицо вдруг осунулось, резкие морщины у рта обозначились глубже, а во взгляде сквозь стекла пенсне промелькнула незнакомая, тяжелая муть. - А насчет памяти… - КаЛеКа понизил голос, и в нем прорезались сухие, надтреснутые нотки. - Ты не кручинься по тому, что сейчас отдал. Молодой ты еще, помнить нечего. Со временем, если научишься держать волю в кулаке, поймешь: в этот шов можно скармливать не только самое дорогое. Сфера всеядна. Ей без разницы, что перемалывать - первую любовь или грязь из канавы. Можно научиться подсовывать ей дурные воспоминания. Стыд, позор, чужую кровь на руках, страх… Он затянулся в последний раз и бросил окурок под ноги, резко раздавив его каблуком здоровой ноги. - Только вот ведь какая штука, Кузнецов… - полковник посмотрел на парня в упор, и в его глазах стояла такая застарелая, невыносимая тоска, от которой у Егора мороз пробежал по коже. - Когда сотрешь из себя всю вину и всю боль, когда отдашь пошлиной то, от чего ночами кричать хочется… вдруг понимаешь, что вместе с гнилью ты вырезал из себя что-то главное. И обратно эту мерзость уже не вернуть. А без нее - ты вроде и чистенький, а внутри пусто, как в этой битой церкви. Ни покаяния, ни слез. Одно железо осталось. Кащеинский тяжело вздохнул, бросил окурок, расправил плечи и снова стал прежним строгим офицером - собранным, колючим, не знающим сомнений. - Ладно. Философию разводить в штабе будешь, когда генералом станешь. А пока - к делу. Вон видишь ту плиту гранитную, что от престола откололась? Весу в ней пудов двадцать. Иди сюда, юнкер. Будем смотреть, как твои векторы работают без мехов и наковальни.

Егор подошел к расколотой плите. Гранитный обломок престола лежал в грязи и битом кирпиче - тяжелый, серый, поросший по углам бурым мхом. Пудов двадцать, не меньше. В кузне такой вес ворочали только втроем, да и то с помощью добрых дубовых ваг и кованых цепей. Парень выдохнул, чувствуя, как влажный воздух холодно обжигает горло, присел и уперся ладонями в шероховатый, ледяной камень. Привычка требовала натужиться, упереться сапогами в грунт и рвануть спиной, ломая жилы. Но Егор замер. Он вспомнил, как отец учил его осаживать тяжелые крицы: «Железо силой не берут, Егорка. Железо берут ладом. У него свой норов есть, найди, где оно мягкое, туда и бей». Он закрыл глаза. Пустота в затылке, оставленная переходом, вдруг перестала ныть и превратилась в странный, гулкий покой. Егор не молился - он просто слушал. Под его мозолистыми ладонями гранит перестал быть мертвой глыбой. Он ощутил структуру камня: трещины внутри, линии внутреннего напряжения, точки опоры на сырой земле. Векторы. Сила тяжести тянула плиту вниз, но сквозь руки Егора - от самой земли, через натруженные ноги и широкий разворот плеч - потянулся ответный ток. Это не было ослепительной вспышкой. Кожа на ладонях Егора налилась глубоким, глухим багрово-золотым жаром - словно чугун, только что вынутый из горна. Тепло хлынуло в гранит. Трещины в камне на миг осветились изнутри тончайшими огненными прожилками, и неподъемная глыба вдруг потеряла свою мертвую тяжесть, подчиняясь единому направленному усилию. Егор крякнул, распрямил спину и одним плавным, выверенным движением оторвал двадцатипудовую плиту от земли, поднял до уровня груди и с глухим, монолитным стуком водрузил ее обратно на основание разбитого престола. Пыль и сухой мох взметнулись в сырой воздух. Камень встал на место как влитой. Золотистые прожилки погасли, оставив лишь легкий пар, поднимавшийся от остывающего гранита. Егор отер пот со лба рукавом плаща и тяжело, шумно выдохнул, глядя на свои руки. Они слегка подрагивали, но это была знакомая, добрая усталость кузнеца после удачной ковки. Кащеинский стоял у колонны, щурясь сквозь мутное пенсне. Офицер медленно выпустил остатки табачного дыма в серое осеннее небо, оправил борт своего бардового мундира и вдруг коротко, по-военному осклабился в прокуренные усы.

- Толк будет! - рявкнул полковник так, что эхо метнулось под купол и спугнуло ворон на карнизе. - Ох, будет толк, юнкер Кузнецов. Пошли. Еремеев там, небось, уже все казенные сухари в казарме сгрыз. Пора учить тебя ковать настоящее оружие.

- А сфера, ваше благородие? – ошарашено, перепутав чин поинтересовался Егор.

- Да тут минут двадцать пешком, Егорсеич. Да и есть что тебе рассказать… Ногами дойдем, Кузнецов. Нечего попусту Сферу тревожить да остатки ума по кустам растерявать. До штаба версты три по набережной - как раз сапоги казенные обомнешь, да и мне растрястись полезно.

Шагать обратно через разрыв Калека не стал.

Спрятав серебряный портсигар в карман шинели, полковник окинул взглядом проломленные своды Выдубицкого монастыря и махнул рукой в сторону заросшей бурьяном тропы, сбегавшей по склону к самому Днепру.

Ночной Киев дышал сыростью, прелым лопухом и глухой речной тишиной. С днепровских круч тянуло холодным туманом, гасившим редкие огни далекого Подола. Они шли не торопясь: Егор широко, уверенно ступал по глинистой колее, а Кащеинский размеренно отбивал шаг своей деревянно-хромой правой ногой, изредка опираясь на тяжелую трость с граненым латунным набалдашником.

В небе над левым берегом висел бледный, вылинявший диск августовской луны. Речная гладь под обрывом казалась бескрайним зеркалом из полированного темного олова, отражавшим холодный серебристый свет.

Но стоило им спуститься к песчаной косе у самой воды, как река под ногами порывисто, неслышно вздрогнула.

Егор замер. По гладкой воде, ломая лунную дорожку, пошла мелкая, маслянистая рябь. Серебряный свет в отражении вдруг стал мутным, налился густым ржавым осадком, и прямо на глазах темные струи Днепра начали окрашиваться в тяжелый, пугающий багрянец - словно где-то выше по течению в реку опрокинули чан с запекшейся кровью. От воды повеяло не свежей речной тиной, а железистым, удушливым духом свежевырытой могилы и жженого пороха.

- Что это?.. - тихо спросил Егор, чувствуя, как мозолистые пальцы против воли сжимаются в кулаки. - Завод какой спустил дрянь?

Кащеинский не ответил. Он замер у кромки воды, вглядываясь в багровеющие струи с нарастающей тревогой, которой прежде не позволял себе выказывать. Ноздри полковника дрогнули - он явно сам не понимал первопричины этой внезапной речной скверны.

Вдруг ночной воздух над днепровской гладью резко сгустился, зазвенел высокой натянутой струной, и с поднебесья, рассекая туман над Печерскими кручами, камнем рухнула ослепительная золотистая вспышка.

С сухим треском и запахом чистого церковного ладана на гранитный валун у набережной опустилась диковинная птица. Это не была тварь из плоти и перьев - перед ними, соткавшись из плотного лунного света, мерцающих эфирных нитей и тончайшей золотой канители, сидел полупрозрачный двуглавый орёл, вестник экстренной связи Особого отдела Императорской Ставки. Обе его головы синхронно повели острыми клювами, из янтарных глаз-бусин брызнули тонкие лучи, а в полупрозрачной груди птицы, пульсируя тревожным малиновым жаром, тлела запечатанная имперским сургучом депеша.

Кащеинский торопливо вскинул руку в алой перчатке.

-Принимаю волю! - отрывисто бросил офицер.

Фантомный вестник беззвучно перепорхнул на запястье полковника, склонил обе головы и с мелодичным хрустальным звоном рассыпался снопом золотых искр, оставив на ладони Калеки лишь узкую полоску тончайшей пергаментной ленты.

Полковник поднес ленту к глазам. По мере того, как он вчитывался в проступающие на ней огненные строки полевого донесения, лицо его каменело, вытягиваясь в мертвенно-серую маску.

- Стоход… - глухо выдохнул Калека, и кулак его сжался с такой силой, что пергамент вспыхнул и осыпался в речную воду невесомым пеплом. - Волынь. Гвардия наша под Ковелем в болотах легла… Десятки тысяч душ за пару часов австрийскими пулеметами в топь втоптали. Стоход в Припять впадает, а Припять - сюда. Вот откуда эта скверна в Днепре. Земля подавилась, Кузнецов. Не держит больше Сфера такой поток крови, лопаются древние скрепы.

Полковник повернулся к парню, и в его взгляде сквозь мутное пенсне блеснула острая, не знающая пощады сталь:

- Вода - это вены империи. Вся нечисть, что веками по чащобам да скифским курганам спала, теперь эту кровь почуяла и полезла наружу. Завтра на рассвете получишь предписание в канцелярии, юнкер. Поедешь на Черниговщину. Пошли-ка, дружок, поскорее.

Глава 2.

В которой смерть становится рудой.

Конспиративная яма под Черниговом, август 1914 года.

Стены землянки осыпались сухой глиной каждый раз, когда наверху, по насыпи, с протяжным гулом проходил тяжелый воинский эшелон. В воздухе стоял удушливый чад плошки с бараньим салом, пахло заплесневелой рожью, керосином и свежим оружейным тавотом. Началась большая война: на запад непрерывным потоком шли составы с мобилизованными, полки пели «Боже, Царя храни», а империя захлебывалась в патриотическом угаре первых недель мобилизации.

Константин сидел в углу на сырой соломе, подтянув колени к подбородку. Из разоренного Мирного его увезли ночью, в крытой брезентом телеге - молча, без расспросов, как прячут казенный груз. Парень не мог согреться: после того, как в его деревне прорвало ткань между мирами, внутри у него словно поселился ледяной сквозняк. Любой металлический предмет рядом - ржавый костыль в бревне, засов на люке - отзывался в висках мелкой, ноющей чесоткой.

Напротив, на перевернутом снарядном ящике, сидел Архип.

Он не походил на партийных ораторов с трибун. Широкий в кости, с тяжелым взглядом из-под нависших бровей и руками, покрытыми несмываемыми пятнами кислотных ожогов. Архип чистил ветошью стальной резец-штихель, не глядя на парня.

- Думаешь, тебя жандармы за крамолу забрали? - глухо, не поднимая головы, спросил Архип.

- Мне всё равно, - ответил Костя пересохшими губами. - В Мирном всё сгорело. И я с ними должен был.

- Сгорели те, кто за старый порядок цеплялся, - Архип отложил ветошь и положил на ящик между ними кусок тяжелого чугунного рельса с клеймом казенного завода. - А тебя земля обратно выплюнула. Потому что у тебя нутро треснуло в нужную сторону.

Архип подался вперед, уперев тяжелые кулаки в колени:

- Господа в Петербурге и мистики в погонах думают, что миром правит золотой закон, вечный порядок, покорность начальству. Они вон эшелоны на фронт гонят, кричат про победу за три месяца и строят свои пушки так, будто они простоят тысячу лет. А природа знает только один закон: всё, что построено на чужой крови и неправде, должно истлеть. И мы, волчонок, это тление умеем ускорить. Это чистая диалектика распада. Великая энтропия. Революция самой материи.

Архип взял со стола стальной штихель с граненым жалом из черненой инструментальной стали и протянул его парню:

- На. Возьми.

Костя неуверенно сжал рукоять. Холодный металл в ладони отозвался странным, щемящим теплом, заглушая зуд в висках.

- Прикоснись острием к рельсу, - приказал наставник. - Закрой глаза. Не пытайся давить силой - силой только инструмент сломаешь. Ищи в металле то же, что у тебя в душе: усталость, трещины, полости. Ищи то место, где кристаллы держатся из последних сил, где они хотят покоя.

Костя прижал жало чертежного штихеля к монолитному чугуну. В ушах тонко зазвенело. Он закрыл глаза и сквозь темноту увидел рельс изнутри: не сплошной брусок, а гудящую сетку колоссального внутреннего напряжения. Костя словно увидел весь цикл от рождения куска металла, от рудной шахты до этой землянки, увидел жар мартеновской печи, удары молота, укладку на шпалы, тяжесть проехавших колес, холод осенних дождей и июльскую жару. Металл был смертельно уставшим.

Повинуясь внутреннему голосу, Константин чуть довернул резец, прочерчивая короткую ломаную линию вдоль невидимой глазу микротрещины, и мысленно отпустил удерживающую волю.

С глухим сухим хрустом - словно переломилась сухая ветка - полупудовый кусок казенного чугуна распался на две ровные половины. Срез был темным, пористым, пахнущим болотной гнилью.

Костя отдернул руку, тяжело дыша и глядя на свои побелевшие пальцы.

Архип поднял одну из половинок, осмотрел ровный излом и скупо усмехнулся:

- Рука верная. Чутье есть. Только помни, парень: голыми пальцами такого не делай - сам сгниешь за неделю. Штихель держи крепко, он твой проводник и громоотвод.

***

Волынь, болота реки Стоход, август 1916 года.

Вода в Стоходе не текла - она стояла, запертая плотинами из раздувшихся конских туш, разбитых понтонов и сотен тел императорских гвардейцев.

Зловонный серый туман висел над плавнями так низко, что глушил даже редкие выстрелы австрийских снайперов с противоположного берега. Болото пахло сладковатой трупной гнилью, ржавым железом колючей проволоки и серным смрадом застоявшегося шрапнельного дыма. Здесь, на узком перешейке, элитные полки гвардии волна за волной шли в лоб на пулеметные гнезда, пока топь не поглотила их целиком.

Константин сидел на корточках на полузатопленном бревенчатом настиле окопа, зябко втянув голову в плечи.

На нем была чужая, снятая с убитого ополченца серая шинель без погон, до колен вымазанная черным торфяным илом. В руках заметно повзрослевший Костя сжимал обломок грифеля и трофейный полевой блокнот, старательно чертя линии: углы, треугольники, вписанные в концентрические круги, и угловатые знаки. Пальцы от сырости онемели, а шрам на виске - память о сожженном Мирном - нестерпимо ныл от могильного холода, поднимавшегося от трясины.

- На, пожуй, волчонок, а то зубами так щелкаешь, что австрияки услышат, - раздался рядом глухой, прокуренный бас.

Широкая, загрубевшая ладонь в застарелых мозолях и въевшейся в поры машинной копоти протянула Косте кусок подсушенного ржаного сухаря.

Архип. Бывший токарь с Путиловского, грузный, широкоплечий мужик лет шестидесяти с густой проседью в бороде и тяжелым, набрякшим взглядом из-под насупленных бровей. На нем была простая засаленная безрукавка поверх суконной рубахи и брезентовые штаны, заправленные в болотные сапоги. Никаких офицерских ремней и пафосных речей - Архип походил на обычного фабричного мастера, вышедшего на смену в литейный цех.

Только вместо резца по металлу за поясом у него торчала кованая чертежная чертилка из вороненой инструментальной стали, исчерченная тонкими рунами.

- Спасибо, дядя Архип, - Костя взял сухарь, жадно откусил твердый край.

Архип тяжело опустился на колени прямо в торфяную жижу у края гати, достал кисет, свернул козью ножку из обрывка газеты и закурил, прикрывая огонек широкой ладонью. Костя на миг замер, и грифель задрожал в задеревеневших пальцах.

В сером, липком мареве над дальними воронками что-то двигалось. Это не были тени убитых и уж точно не австрийские пластуны. Сквозь клочья испарений, хлюпая по черному илу, между телами гвардейцев деловито и бесшумно шныряли омерзительные, сгорбленные твари. Бледная, словно вываренная в кипятке кожа без единого волоса, длинные жилистые лапы с кривыми костяными когтями и узкие, приплюснутые морды без глаз, но с распахнутыми пастями, полными мелких игловидных зубов.

Одна из тварей с влажным хрустом рвала сухожилия на ноге мертвого офицера, другая, похожая на облезлого накера, жадно лакала бурую жижу прямо из развороченной шрапнелью груди солдата.

Костю прошиб ледяной, липкий пот. Волосы на затылке встали дыбом, а в висках заколотило забытым детским ужасом. Он инстинктивно потянулся за пазуху, нащупывая черенок ножа.

- Чего глаза таращишь, волчонок, - негромко, не вынимая изо рта цигарки, осадил его Архип. Токарь даже не повернул головы в сторону топей. - И железо зря не лапай. Не по твою душу они тут шастают.

- Дядя Архип… это кто ж такие? Упыри? Трупоеды? - сипло выдавил Костя, не сводя взгляда с бледных тварей, перепрыгивающих с кочки на кочку.

- Падальщики, - сплюнул старик. - Шелуха застенная. Ты вот представь себе паровой котел на заводе: если металл старый да давление запредельное, стенка истончается, свищи идут. Так и со Сферой нашей. Вон сколько темной, предсмертной силы здесь скопилось - ткань мира в этих болотах до марли истерлась, дыры сквозные пошли. Вот эта дрянь с той стороны на запах гнили и просачивается, как клопы в щели гнилого барака.

Архип лениво крутанул в пальцах стальную чертилку.

- Бояться их - себя не уважать. Они сильны, только пока ты перед ними на карачки встаешь. А так - трусливее шелудивых псов. Знаешь геометрию и понимаешь усталость - скинуть их обратно в щель секундное дело. Чуть натяжение Сферы восстановил, вектор оттолкнул - и захлопнулась дверка, перерубит гадину пополам.

Старик выпустил струйку сизого дыма и усмехнулся в прокуренные усы, глядя в туман с прищуром бывалого мастерового:

- Это нынче диковина, потому как люди науку забыли. А в стародавние времена, старики баяли, когда Сферы вообще вразнос пошли и миры друг о дружку со страшной силой терлись, твари эти косяками по лесам перли. Тогда для них специальную породу бойцов держали - ведьминами звали. Те мечами серебряными махали, травами ядовитыми себя травили, чтоб реакция быстрее бесовской была, да по оврагам эту нечисть за серебряный грош изводили.

Архип хмыкнул и затушил окурок о край понтона:

- Выродились ведьмины, перевелись. Да и ни к чему они теперь - нынче век стали и пара, один пулемет доброго десятка тех мечников стоит. А с тонкой скверной мы и без зелий разберемся. Давай, Костя, не отвлекайся на падаль. Смотри в корень, черти линии. Ты, Костя, господских книжек не читай, где про демонов да чертей пишут, - негромко продолжил старик, глядя на колышущееся от мертвецов и трупоедов болото. Голос его звучал на удивление мягко, с усталой отцовской хрипотцой. - Черти - они в шелковых мундирах в Петербурге сидят. А эти - эти просто пар, который из котла выпустило. Сила, которую бездарно спустили в воздух.

- А мы?

- Таких как мы с тобой, волчонок, очень мало. И появляемся мы редко, - глухо сказал Архип, словно вспоминая что-то сокровенное, - а все Святая Инквизиция постаралась. Когда-то давно так сложилось, что нас стали бояться. А всё что страшно – нужно уничтожать. Только боялись нас не от того, что мы с Низшей Сферой, мертвяками да смертью связаны, а от того, что им так удобнее. Устранение конкурентов.

- А можно их оттуда, специально вызвать? – словно не слушая спросил Костя.

- Кого? – недоумевая спросил Архип.

- Ну, вурдалаков, бесов, навок, накеров тех же.

- Можно, зачем? – коротко ответил Архип.

- Ну как. Натравить на кого, или напугать. – словно маленький ребенок произнес Костя.

- Эх, Костя. Много ты еще не знаешь, - Архип укроизненно покачал головой, - чтобы таких вызвать – нужен Контракт. Вот смотри…

Он нарисовал три круга на мягкой торфяной земле, и начал рассказывать.