КБ. Книга первая. Кузница Бездны

КБ. Книга первая. Кузница Бездны

Пролог

1914

Колеса старой телеги скрипели так, что неслышно было ни всполохов огня, пожирающих остатки деревянных хат и конюшен, ни криков детей, ни громогласных возгласов черных ворон, клевавших обгорелые трупы мужиков и лошадей. Мерное качание, запряженной в окровавленного белого жеребца повозки, не замечали солдафоны в разномастных кителях.

Седовласый кучер с белым бельмом на правом глазу лишь причитал, то про себя, то вслух: «Сейчас, Егорка, сейчас, выйдем, Боги помогут. Они всегда помогали, и сейчас помогут. Как такое допустили… Это за грехи наши наказание нам такое… Ты главное не смотри, не слушай, и не запоминай. Хотя как такое забыть…»

Егорка лежал лицом к небу, и видел, как снег, хлопья которого падали на края старой отцовской телеги, не таял, а окрашивал края телеги в серое. В замутненном лихорадкой разуме пронеслась мысль «откуда снег, еще на покос не ходили даже?». Некоторые крупные хлопья, будто горели, светились в воздухе, но при приближении к телеге, гасли и падали на края и подгнивший дощатый пол. От скрипа колеса, которое отец неделю как просил промазать маслом, в ушах стоял писк. Запах был странный, Егор никогда такого не чувствовал. Пахло ржавым железом, горелой шерстью, навозом и горелым хлебом. От этого запаха к горлу подступала тошнота, но пустой желудок томно тянуло, а рана на плече, которую наспех перевязал кумачовой тряпкой отец, саднила и пульсировала. Странный снег кончился, и скорость телеги заметно увеличилась, скрип стал невыносимым, он врезался в уши, словно каленая сталь в воду. Рана стала пульсировать еще сильнее. Стоны Егора отец не слышал, но Богам была небезразлична его судьба.

Отъехав от родного, разоренного неизвестными солдатами села, кузнец Алексей, от роду не водивший телег, свернул по полевой дороге в сторону Отшиба и остановился. Убедившись, что никто его не преследует, снял выструганный деревянный крест с грязной, скомканной с волосами и остатками окровавленной Егоркиной раной рубахи, и положил его на грудь сына.

- Ничего, Егорка. Сколько раз тебе говорить, затвор держать крепче надо, а в кузне, там же куда не глянь, везде либо остро, либо ошпарит… За это меня Боги и наказывают, и мать не уберег... И Котька… Жив не жив… Не злись хоть ты на меня, а рану сейчас… Терпи… Потерпи Егорушка… - отец, не отрываясь от вожжей и сосредоточившись на дороге, побаиваясь, неловко и неуверенно отпустил одну руку от вожжей, и небрежно затянул повязку на плече сына, на лбу у него уже шла холодная испарина, бледное лицо наследника безмятежно смотрело сквозь лихорадочную пелену.

- Ты кто такой? – громко, будто прямо в голову, спросила неизвестно откуда появившаяся женщина, от чего поднялся легкий ветер, лошадь встала на дыбы, и телега резко остановилась. Старый кузнец, перебирая мысли в голове, слез с телеги и побежал навстречу темному силуэту возле одинокого дома.

- Аксинья, травница! Кузнец я, Алешкой звать! Жена моя, Любава, как нечисть мышиная пришла, гнать их хотела, да не уберег, не уберег, ни её, ни Котьку младшого… Вот сын старшой, ему пулей плечо прошило, да огнем обожгло… - Алексей запинался, пытался рассказать всё случившееся быстро и подробно, но получался сумбурный набор бессвязных слов. – Помоги! Кроме тебя не к кому!

Высокая темноволосая женщина с зелеными как орех глазами, будто глядя сквозь кузнеца, укоризненно-недоверчиво повернула голову на бок и прищурилась.

- Ты из Мирного что-ли?

- Да какое оно теперь мирное… Мертвое оно теперь… Для меня так точно… Ты ребенку моему помоги, правда дать мне тебе нечего…

Из телеги раздался надсадный кашель и стон.

- Ничего себе ребенок, да это уже даже не оторок! – по высокому голосу поняла ведьма - Юноша, не иначе! – Аксинья подошла к телеге и стала осматривать Егора. Лошадь едва заметно взбрыкнула и отстранилась, - Что ж ты такого богатыря от меня прячешь, Алеша?

- Дык, я не прячу… Я за помощью… Село все выгорело, солдаты пришли. Чьи не ведаю, серые все, как мыши… А я в кузню за фузеей метнулся, и смотрю Егорку прошило… А суженая моя, уж не помочь, и Котька в огне кричал…

- Коня бери под уздцы, пошли до дома, тут не справлюсь.

- Благодарю, матушка! Что хочешь проси, только сына спаси, один он у меня остался! – Алексей плакал, бил себя в грудь прокопченым и черным от сажи рукавом, слезы от горя, счастья и благодарности смешались с засохшей кровью на лице.

- Ты с ведьмой говоришь, проси что хочешь - это очень дорогая плата. Но что сказано, то сказано. Будь, по-твоему.

- Да я хоть жизнь свою готов… Только не дай сыну умереть, молю. Я в село обратно, вдруг кого спасти успею…

Алексей более уверенно, чем управляясь телегой, оседлал коня и умчался к черному столбу дыма, поднимавшемуся от родного села.

- Жизнь так жизнь, но тут уж не мне это решать… Слово изреченное… - в пустоту молвила травница, и с нехарактерной легкостью водрузила стонущего Егора на свое плечо, отводя к знахарскому дому.

***

- Мамка! Батя! Егор! Вы где! – Котька, мечась по горящему амбару испытывал ужас. Огонь пожирал стога сена, дым застилал обзор и разъедал глаза и легкие.

Кто знал, что отдых на вышке амбара после сбора урожая закончится столь трагично и внезапно. Костя, сквозь сон, услышал выстрелы, крики людей и рёв скотины, различал лишь лающую отрывистую незнакомую речь, и только потом почувствовал запах дыма, и уже открыв глаза обнаружил себя в горящем здании. Пламя быстро пожирало еще прошлогоднее сено, из лопнувшей керосиновой лампы брызгами выплеснулось горючее, от чего красный с желтыми искрами огонь расходился еще быстрее, сквозь крышу амбара уже было видно вечернее небо, и столбы пепла вздымались над Мирным. Костя, откашливаясь, дыша сквозь ситцевую полу не по размеру выкроенного рукава, и им же вытирая дымные слезы, согнувшись в три погибели, сквозь гарь, пекло и жар, пролез к краю еще незанявшегося угла сеней. Сквозь щель, через которую еще вчера подглядывал за моющимися после бани в больших кадках девчонками, особенно за дочерью старосты Оксаной, младший сын кузнеца увидел, что его мать лежит окровавленной и бездыханной, а поодаль бегают серые мундиры со штыками и винтовками, хватая женщин, убивая мужиков и детей. К горлу подступил огромный ком, но, пересилив себя, Костя едва слышно от обожженного дымом горла всхлипнул:

- Матушка… - звук застрял в разодранной гортани, обратившись в сиплый хрип.

Сверху с гулким треском рухнула поперечная стропила. Сноп искр окатил спину, рубаха на плече мгновенно затлела, впиваясь в кожу едкой гарью. Терять секунды было нельзя. Зажмурившись от нестерпимого жара, семнадцатилетний парень всем весом навалился плечом на подгнившую нижнюю доску закрома, выломал её с мясом и плашмя вывалился наружу - прямо в жидкую, смешанную с пеплом и навозом жижу заднего двора.

Земля вокруг дрожала. Воздух гудел от выстрелов и чужих, лающих гортанных команд.

Вдруг сквозь треск горящих плетней и вой пожарища со стороны околицы донесся истошный, сорванный крик. Знакомый до боли, родной голос рвал на части ночной воздух:

- Костя! Костенька-а-а!

Это был отец. Алексей, оставив старшего у знахарки, примчался обратно в горящее село, не жалея скакуна. Без шапки, в распахнутом овчинном тулупе, задыхаясь от дыма, кузнец перемахнул через горящие жерди забора, сжимая в закопченном кулаке кованый гвоздь - единственное оружие, которое успел выхватить из телеги.

- Батя!.. - попытался крикнуть парень, но из обожженной гортани вырвался лишь глухой сип.

Из клубов жирного черного дыма навстречу кузнецу вынырнула цепь австрийских пехотинцев в серо-голубых мундирах. Блеснули граненые штыки, офицер в фуражке с кокардой вскинул вороненый карабин и резко, по-собачьи рявкнул:

- Halt! Wer da?! Ein Rebell? Ein Spion?!

Алексей даже не замедлил шаг. Он видел проломленный амбар, видел распластанное тело жены и рвался вперед, заслоняя собой двор:

- Keine Bewegung! - взвизгнул офицер, взводя курок.

- Уйди с дороги, сволочь! – крикнул Алексей, угрожая длинным гвоздем.

- Schießt ihn nieder! Feuer!

Грохнул сухой, безжалостный залп.

Свинцовые пули с глухим чавканьем ударили кузнецу в грудь и плечо. Алексей споткнулся, на миг замер, словно наткнулся на невидимую стену, и тяжело, всем своим могучим телом рухнул ничком в развороченную копытами грязь. Его пальцы разжались, выпустив кованый гвоздь в дорожную колею, и судорожно загребли сырую, пропитанную гарью землю - принимая смерть и отдавая последний вздох родной тверди.

Костя дернулся было к отцу, готовый закричать и броситься под штыки, но тяжелая жилистая рука вцепилась ему в плечо железным капканом, намертво прижав семнадцатилетнего юношу к земле в тени покосившегося овина.

- Тихо, волчонок. Лежи, - прозвучал над самым ухом низкий, прокуренный голос.

За развороченным забором, укрытый густой тенью и пеплом, за этой страшной расправой безмолвно наблюдал коренастый человек в расстегнутой длиннополой шинели без знаков различия. Лицо незнакомца пересекала свежая копоть, на груди, приколотый к сукну ржавой булавкой, тускло тлел обрывок кумачовой ленты, а в тяжелом, нечеловеческом взгляде стоял холод вековой могильной бездны.

Архип видел, как отец отдал душу за сына. Видел, как земля приняла жертву мужика. В его огрубевшем, выжженном нутре что-то глухо дрогнуло - древний, неписаный закон кровного долга перед тем, кто пал на его глазах.

Австрийцы пробежали мимо, гогоча и стреляя по горящим избам.

Костя судорожно всхлипнул, его рука оперлась о землю и погрузилась во что-то густое, липкое и неестественно горячее. Кровь отца и матери. Она заливала колеи от телег, пузырилась от жара пожарищ, и в ее отражении парень на миг увидел не дымное ночное небо, а бездонную, зовущую бездну с пляшущими языками багрового пламени.

- Эй, волчонок… Куда ползешь? - повторил человек в шинели, разжимая хватку, но не давая парню подняться. Костя вскинул голову. В руке незнакомец сжимал тяжелый маузер с исцарапанным деревянным прикладом, от которого еще струился сизый дымок - серый мундир с чужим штыком уже замертво валился в метре от них. Костя вскинул мокрое от слез и сажи лицо. В желтых зубах незнакомца дымилась кривая, самокрутная цигарка, а в глубине его выцветших глаз медленно закипала та самая смоляная тьма, которой суждено было стать для осиротевшего мальчишки новой плотью и кровью.

- Отца твоего не вернуть, парень, - глухо, сквозь зубы уронил Архип, сплевывая табачную крошку прямо в пепел. - Земля его приняла. А вот тебе пожить придется. Вставай.

Мужчина опустил взгляд на мальчишку. Его глаза, цепкие и жуткие, на миг блеснули в багровом свете так, будто в них не было зрачков - лишь тлеющие, красные от ненависти угли.

- Не скули. Мертвым твои слезы без надобности, - жестко, но без злобы бросил чужак, рывком поднимая Котьку за шкирку на ноги. - Село твое кончилось. Старый мир сдох. Хочешь с ним остаться или пойдешь со мной - учиться судить тех, кто этот огонь запалил, и строить новый?

Костя вцепился испачканными в крови пальцами в сукно шинели незнакомца, оглянулся на догорающий амбар и, сглотнув ком застрявшей в горле сажи, не по-детски глухо кивнул.

* * *

В паре сотен саженей от кузни, в проулке у дома старосты, мир сузился до размеров маленькой, отчаянно сжавшейся грудной клетки. Оксана бежала, пока ноги не подкосились. В ушах стоял не крик сельчан и не сухой треск горящих изб - в ушах колотился ее собственный пульс. Глухой, неровный, сбивающийся на жуткие, затяжные паузы.

Тук... тук-тук......... тук.

Врожденная хворь, о которой отец-староста запрещал говорить вслух, отмеряя дочери травяные отвары с наперстянкой, настигла ее посреди бегства. Стоило пробежать мимо пылающего сарая, как в грудь будто вогнали раскаленный кузнечный гвоздь. Воздуха стало катастрофически мало. Губы мгновенно похолодели и налились синевой, а перед глазами поплыли темные маслянистые круги. Оксана рухнула на колени возле опрокинутой молотилки - сложного, громоздкого механизма из чугуна и шестеренок, который отец привез в Мирное прошлой весной.

Шелест шагов. Кто-то из чужаков шел по переулку, методично добивая штыком раненых и перекликаясь с однополчанами на своем отрывистом лающем наречии. Среди погибших, кроме родителей, так же отчетливо было видно лицо дяди Лёши, маминого брата, кузнеца.

Сжавшись в комок, тринадцатилетняя девчонка втиснулась под тяжелый железный кожух молотилки, прижавшись щекой к холодному маслянистому металлу. Сердце под ребрами трепыхалось, как пойманный в силки дрозд - неритмично, слабо, грозя вот-вот остановиться навсегда. Она впилась пальцами в неподвижную чугунную шестерню передачи, сжимая ее изо всех оставшихся сил.

«Только не стучи... Пожалуйста, железная, держи...» - билась в затухающем сознании беззвучная мысль.

Она видела сквозь щели в кожухе, как сапоги чужого солдата прошли в полувершке от ее укрытия. Но странное дело: чем сильнее замирало ее собственное, живое и больное сердце, тем отчетливее ей казалось, что спасение - не в молитве, а в этом мертвом, несгибаемом железе, которое укрыло ее от огня и чужих пуль. Оно не знало боли. Оно не боялось.

Глава 1.

В которой куется Свет.

Киев. Сентябрь 1916 г.

- … и вот, Кузнецов Егор Алексеевич, окончил Минские экстерн-курсы, возраст неизвестен, на вид 20-25 лет. Способности есть, но не ярко проявлены, в анамнезе магическое вмешательство второго уровня в подростковом возрасте. Или воздействие действительно слабое, или хорошо скрыт след, ваше превосходительство, – доложил адъютант.

Казимир Леонтьевич Кащеинский, пожилой, но по обыкновению подтянутый, в отглаженном темно-бардовом мундире Суеверных Императорских войск, деловито сидел за резным министерским столом зеленого сукна, и в свете помигивающей электрической лампы, изучал через мутное пенсне картотеку новобранцев.

- Скажите, поручик Еремеев, - поглядывая поверх очков на адьютанта спросил полковник, - из всего этого колдовского, не побоюсь этого слова, сброда, что вы набрали с окрестных деревень, есть кто-то достойный? Вот морока с вами…

- Да, ваше превосходительство. Я как раз самого способного напоследок и оставил! – радостно отрапортовал Еремеев.

- Ну так показывайте, что тянете! – полковник уже выходил из себя, так как путь из Петербурга до Киева был хоть и быстрым, но как всегда утомительным. Однако все подчиненные знали, что хоть полковник и выглядит раздраженным и вспыльчивым, до карательных мер и рукоприкладства не доходил никогда.

- Вот, ваше превосходительство. Аникей Небоход, отец неизвестен, 1892 года рождения, магическое вмешательство первого уровня, внутриутробное! Воздействие крайне сильное, вероятно высшее. – Еремеев, читая учетную карточку, многозначительно посмотрел наверх, затем вопросительно уставился на полковника. Полковник задумчиво насупился.

- Так, Еремеев, ты мне голову не морочь! – стукнув кулаком по столу ответил офицер, - Зачем ты мне папку со всякими недокудесниками принес, ежели у тебя высшее воздействие есть, чтоб тебя выверна вывернула! Зови этого небесного гуляку!

Адъютант спешно покинул кабинет, и через пару минут в кабинет вошел светловолосый, плечистый мужчина, со строгим угловатым лицом. На нем был штатный юнкерский китель курсанта суеверных войск, немного небрежно расстегнутый на груди.

- Добрый день, мейстер, – сухо поздоровался вошедший.

- Добрый день, кандидат, – не вставая из-за стола, приветственно заинтересованно воскликнул полковник, - только не мейстер, а обер-церемониймейстер, но ничего, юнкер, вы еще тонкостям полевой работы не обучены. Представьтесь, пожалуйста.

- Егор Алексеевич, Кузнецов… сын, подмастерье. Даты рождения не знаю, в записи родовой книги не имею… Сгорел Храм. Но батенька говорит зимородок я, в конце прошлого века, на вторую седьмицу апосля крещения рожден...

Казимир Леонтьевич, сверля взглядом непутевого поручика, вопросительно-унизительно, но в тоже время снисходительно-разочаровано кивнул. Говорить про привод не того кандидата Кащеинский не стал, Еремеев всё понял без слов.

- Ну что-ж, Егор, - по-отечески поинтересовался полковник, почему нас выбрали?

- Так а как же не нас то выбрать, обер-церемон… Обер-церемониймейстер! – сбивчиво, но рьяно, стараясь выговорить сразу верно ответил Егор, - Вы за Царя, за Веру, за Отечество, за Порядок. Дед мой, царствие небесное, в полку, Севастополь от англичан защищал, кузнецом прифортовым служил. Отец… царствие небесное, хоть и в Манчжурии воевал, полуслеп стал, да меня всё равно обучил, стало быть, и мне за Батюшку Царя пора долг отдать!

- Полно, полно… - прохаживаясь и поднимая усы, слегка прихрамывая, кивая рукой успокоил пыл молодого кандидата полковник, - вы хоть представляете, чем вам предстоит заниматься?

- Так кузнеца вам не хватает, я ж этому с детства обучен, ваше превосходительство! – уверенно ответил сын кузнеца.

- Кузнеца? – удивленно ухмыляясь, вполоборота глядя на адъютанта произнес Кащеинский. - Ну можно и так сказать… Кузнеца победы, кузнеца будущего Императорского Дома! Кто-то развел костер войны, а вы, Кузнецов, будете молотом, который будет бить по наковальне, и раздавит кайзеровские войска, а также поднимающих голову мерзких богохульников! Что вы знаете о Силе, Егор?

- Сила – это векторная физическая величина…

- Стоп, стоп! Это вы про Силу, а я говорю про Силу. – Кащеинский стал загадочным и возбужденно отрешенным, - Изначальную магию, которая есть в каждом, но лишь единицы способны пробудить и использовать её!

Благородие благоговейно задумчиво замолчал, оперся кулаками о сукно стола и в упор уставился на Егора. В тишине кабинета было слышно лишь, как монотонно, с сухим стеклянным зудом гудит вольфрамовая нить в лампе под жестяным абажуром. За спиной парня мелко переступал с ноги на ногу адъютант Еремеев, тщетно пытаясь слиться со штукатуркой и косясь на оставленную на этажерке папку с настоящим «первым уровнем».

- Векторная величина, говорите? - полковник, приподнимая верхнюю губу и щекоча собственными усами кончик своего же носа, медленно обошел стол. Он ступал тяжело, заметно припадая на правую ногу, обутую в начищенный яловый сапог с серебряным рантом, но в этой хромоте не было немощи - скорее размеренная, хищная поступь. - И откуда же у деревенского подмастерья такие городские премудрости? В кузнях нынче механику по учебникам преподают?

- Батюшка к грамоте, цифири и чертежам приучал, - с достоинством, хотя и чуть помедлив, отозвался Егор. - В Минском училище особому кузнечному делу два года обучался. А как до Киева добрался, на Арсенале три месяца у станков стоял. Там мастер немецкий книжку по баллистике, механике и сопротивлению металлов оставил, фамилия еще интересная, Фрезе что-ли... Занимательная наука, ваше превосходительство. Все на рычагах, все на упоре. Ежели знаешь, куда направить и сколько весу приложить - любая махина с места тронется.

- Вот как, - Казимир остановился напротив парня и, прищурившись сквозь мутные стекла пенсне, протянул руку: - Руки покажи. Ладони.

Егор без колебаний вытянул вперед широкие, тяжелые кисти. Кожа на них была задубевшей, въевшаяся окалина оставила под ногтями несмываемую чернь, а на сгибах пальцев белели старые следы от летевших из горна искр. Но пальцы были ровными, цепкими - руки человека, который привык подчинять форму раскаленного железа точному удару молота.

Кащеинский коснулся пальцами правого плеча Егора - прямо сквозь сукно темного плаща, безошибочно нащупав место, где под тканью прятался старый неровный рубец от пули и ведьминого заговора. Егор едва заметно повел плечом, но взгляда не отвел.

- Руки плотницкие, хватка оружейная, а след на загривке… тонкий, - негромко, будто самому себе, пробормотал полковник. Он повернул голову к застывшему у двери поручику: - Еремеев.

- Я, ваше превосходительство! - адъютант вытянулся во фрунт так, что зазвенели шпоры.

- Небохода твоего… гуляку этого… отправь пока в казарму. Пусть чаю с сухарями попьет. Не люблю я внутриутробных. Слишком много гонора, слишком мало мозолей. От них на передовой больше сияния, чем толку. А вот с кузнецом мы, пожалуй, побеседуем отдельно.

Поручик с облегчением козырнул и пулей выскочил в коридор, аккуратно притворив за собой тяжелую дубовую дверь.

В кабинете воцарилась плотная, густая тишина. Кащеинский подошел к резному комоду в углу, на котором покоился полированный деревянный футляр с латунным гербом Империи. Щелкнули замочки. Полковник извлек из бархатного нутра перчатку - странную, сшитую из тончайшей алой кожи, по которой мелкими золотыми нитями были вышиты незнакомые Егору угловатые знаки, напоминающие застывшие молнии.

Натягивая перчатку на правую руку, разминая пальцы со скрипом свежей кожи, Кащеинский снова повернулся к Егору. Лицо его потеряло чиновничью усталость. В глазах, обрамленных сетью глубоких морщин, блеснул холодный, почти юношеский азарт.

- Ты прав в одном, Егор. Сила - это тоже механика. Только наковальня здесь - твоя собственная душа, а молот бьет не по железу, а по ткани пространства. Но чтобы держать этот удар, одного железа мало. Нужен стержень.

- Поглядим, сынок, из какой руды ты выкован. – сказал Казимир Леонтьевич, добро улыбаясь уголками подкрученных усов, - Держись за землю крепче. И сразу говорю, учить тебя никто не будет, ты уже всё умеешь. Просто чувствуй. И если сила решит, что ты ей нравишься – сам не поймешь, как все получилось. Но вот понравится силе – этому я тебя, так и быть, научу.

Полковник поднял руку в алой перчатке на уровень глаз. Пальцы его сложились в замысловатую щепоть, мышцы предплечья натянулись, как стальные тросы.

Губы офицера шепнули сухое, отрывистое: - Aperi Comissura…

В полумраке кабинета воздух вокруг алой перчатки на миг сгустился, зарябил горячим маревом, пахнуло электричеством и жженой пылью. Кащеинский картинно, с сухим треском щелкнул пальцами.

Звука от щелчка не было. Вместо хлопка воздух в кабинете с глухим, всасывающим вздохом втянул в себя вообще все звуки Киева: замолк гул лампы, оборвался цокот копыт за окном, даже биение крови в висках Егора внезапно отключилось, будто кто-то перерезал невидимый провод. Пространство не треснуло и не разорвалось воронкой. Реальность повела себя иначе - она начала расслаиваться. Стены штаба, резной шкаф, зеленый министерский стол и даже пылинки в воздухе вдруг потеряли плотность, превратившись в бесчисленные полупрозрачные мреющие пласты, словно тысячи тончайших стекол или листов папиросной бумаги, на каждом из которых был нарисован один и тот же кабинет, но с миллисекундным сдвигом. Эти пласты с легким сухим шелестом слюды начали медленно сдвигаться относительно друг друга, преломляя свет лампы в сложную граненую призму. Кабинет не рушился - он выцветал, распадаясь на чистую геометрию. Пол под ногами превратился в толщу застывшего кварца, сквозь который на сотни саженей вниз просматривались холодные, неподвижные пласты спящей земли.

- Шагай, Кузнецов, - голос Кащеинского прозвучал не в ушах, а прямо в темени, сухо и без вибрации. - Не в пустоту ступаешь - в Шов.

Полковник сделал шаг вперед и буквально вошел внутрь оптической трещины между двумя пластами реальности. Егор, подавив животный позыв отшатнуться, шагнул следом. Ощущение было чудовищным. Это не было полетом или падением. Тело словно погрузилось в ледяное, сверхплотное растительное масло, которое не давало дышать, но и не убивало. Вокруг не было ни тьмы, ни света - только бесконечные, натянутые струны белесого марева, уходящие во все стороны, по которым они с Казимиром Леонтьевичем скользили, словно две бусины по нитке. И тут в затылок Егора впился невидимый, обжигающий ледяной крюк. Внутри черепа что-то мягко и безжалостно натянулось, будто из клубка его мыслей зацепили кончик теплой шерстяной нити и резко дернули на себя. Боль была не телесной - она была тоскливой, щемящей до тошноты.

- Что это?.. - попытался выкрикнуть Егор, но вместо звука из горла выплеснулся лишь серебристый пар. Кащеинский, скользивший впереди - его темный мундир в этом безвременье казался абсолютно плоским черным силуэтом, - даже не повернул головы. - Забыл предупредить, юнкер, - равнодушно отозвался полковник прямо в сознании Егора. - Дорога не бывает дармовой. Пробить ткань сфер на сотню верст - это тебе не билет на паравоз купить. Пространство требует пошлины!