Лес. Фаза 1. Обогащённая вода

– Ты сможешь пояснить? – Алекс вставила флешку в ноутбук.

– Да. Я нашёл фонды Зарецкого. Не совсем официальные. Принадлежат его племяннику, но судя по геолокации самого Зарецкого, там он бывает даже чаще, чем в предвыборном штабе. Зря он эти западные модные электронные часики носит.

– И что это за фонд? – перебивает Сергея Неская, всматриваясь в монитор.

– Официально – благотворительный фонд помощи онкобольным. Но были интересные транзакции в последние годы. Я стал смотреть дальше – через сеть прокладок в Стране и на Кавказе деньги шли от западников. Причём последние «рваные» переводы – пару недель назад, на общую сумму пятьдесят миллионов. А знаешь, куда потом перевели деньги? Зятю самого Громова. Замминистра обороны, начальнику Главного штаба.

– Как ты это достал? – удивилась Саша.

– Не твоё дело. – оборвал Сергей. – Кстати, про Максима. Твой бывший не такой простой. Я ломанул почту Зарецкого – они плотно общаются. Исключительно на иностранном языке. Обсуждают какие-то проекты и фонд на Западе – через который я и увидел транзакции Громову. Разбирайся. Пока-пока.

Алекс поняла: за информацию на этой флешке не то что изобьют – убьют.

В голове теперь другой вопрос: что делать?

Она могла сдать флешку силовикам. Без гарантий, без результата, но отдать туда, где смогут принять решение. Либо продать Зарецкому – получить всё, что хотела: безопасность, ресурсы, возможности.

Ей нужно, чтобы кто-то подсказал. В последний раз.

Через час она подъезжала к дому родителей. Свет в квартире горел как маяк среди разбушевавшегося шторма.

Алекс зашла. Мама ахнула, замерла, крепко обняла. Увидела замаскированный синяк на щеке и стеклянный взгляд испуганного ребёнка.

Денис Олегович смотрел новости. На экране – сюжет о героическом враче Драчеве, спасённом от клеветы, и спасителе – фонде «Восток».

Отец, не отрываясь от экрана, бросил через плечо:

– А, надежда журналистики! Как раз твои коллеги по цеху про Драчёва вещают. Героем стал. Чудо-аппараты, детей спасает. А какую грязь на него лили – твари. Даже ты репостнула. Как же так, Сань? Не разобралась?

Он ждал её обычной вспышки, спора. Но Алекс стояла молча. Смотрела не на него – на застывшее на экране лицо Драчева.

– Чего молчишь? Не нравится, когда про твою братию плохо? – К нему возвращалась уверенность. Его мир в порядке: есть герои и есть негодяи. Дочь, скорее всего, на стороне негодяев – она же независимая.

– Я писала ту статью. – Алекс сказала это ровным, безжизненным тоном.

– Чего? – Отец заморгал, поставил трансляцию на паузу.

– Статью про Драчёва. Я её писала. За деньги. Зная, что это ложь. – Она подняла на него глаза. – Я та тварь, папа.

Волна непонимания прошла по лицу Дениса Олеговича. Потом волна отторжения.

– Врёшь! – вырвалось у него. – Зачем тебе… Это же…

– Чтобы купить информацию о тех, кто меня избил. О Зарецком. О том, как он финансируется Западом и Громова купил. – Её голос всё так же монолитен, но каждое слово бьёт, как молоток по стеклу. – Информацию, которую ты так любишь. Правду. Вот её цена. Моя профессия, моя совесть, моё лицо. Всё продала.

Денис Олегович вскочил. Лицо багровело, но это не прежний гнев спорщика. Паническая ярость человека, у которого из-под ног выбили почву.

– Ты… Ты с ума сошла! Ты понимаешь, что сделала? Оклеветала героя! Играешь на руку врагам! Ты… ты как эти твои… либерасты продажные! – Он задыхался, искал самые тяжёлые слова, но они отскакивали от её каменного спокойствия.

– А он не герой, папа. – сказала Алекс. – Он пешка. Его спасли не потому, что он прав. Его спасли, чтобы забрать компанию. Тот самый «Восток», за которым стоит мой заказчик – Юрий Гаров. Он и есть тот, кто всё купил. И мою ложь, и правду про Зарецкого, и компанию Драчёва. Всё купил. В моём мире, пап, нет белых, нет чёрных. Только разные оттенки грязи. И я теперь – часть этой грязи.

Отец отступил на шаг. Смотрел на дочь – в глазах не испуг за неё, а ужас перед тем, что она говорит. Его мир, построенный на простых опорах – свои/чужие, герои/предатели – рассыпался. В пустоту ворвался циничный ветер реальности, который принесла дочь. Он пытался найти аргументы, но нашёл только:

– Но… Запад… они же…

– А Гаров – наш? – перебила дочь. – Он купил мою душу. И купил патент Драчева. Кто он, пап? Герой? Или просто тот, кто оказался сильнее и богаче? Где тут твоя правда?

Он молчал. Челюсть работала, но звуков не было. Смотрел на экран, где улыбался Драчев, потом на дочь – живого свидетеля того, что скрывается за этой улыбкой. Всё, во что он верил, оказалось карточным домиком.

– Меня били не «либерасты», папа. Меня били люди тех, кто играет в большую игру. А я полезла в их песочницу. Теперь я – их инструмент. Или жертва. Или и то, и другое.

Денис Олегович больше не пытался её остановить. Стоял опустошённый, побеждённый.

– И что теперь? – спросил он. В голосе – не отец, а просто растерянный старик.

– У меня в кармане флешка, которая может многое изменить в определённых руках. Но я сомневаюсь, стоит ли её использовать. Эта флешка может дать мне свободу и много денег. Но это будет означать победу тех, кто меня бил. И будет плохо нам всем, всем «нашим». Второй вариант – отдать другой стороне. Которая сможет её использовать. Тогда на меня начнётся охота. Третий вариант – просто выбросить и жить дальше. Я не знаю, что мне делать.

– Ты знаешь, что тебе делать, дочь. – С грустью произнёс отец.

Мать плакала на кухне, прикрыв рот. Отец стоял перед светящимся экраном. На нём – застывшая улыбка «героя». Он поднял пульт, посмотрел на него как на непонятный артефакт, бросил на диван. Ему больше нечего смотреть. Все новости – ложь. Все герои – куклы. А единственная правда, которая вошла в его дом, пришла из уст продавшейся дочери.

– Останься дома, – прошептал отец. – Побудь дома. С нами.

Он обнял её по-отечески, целовал в волосы – своего заблудившегося, запутавшегося ребёнка. Мама подошла, присоединилась к объятиям. Слёзы лились по морщинистому лицу отца Александры.

Наутро она взяла такси и поехала в сторону бывшего офиса газеты «Правда сегодня». Там она работала раньше, уволилась из-за того, что шеф-редактор не выпустил несколько её статей.

– Привет, Саша. Что случилось? Кто тебя так? – спросил бывший начальник Дмитрий.

– Привет, Дим. С велосипеда упала. Я знаю, что тебя курируют из офиса президента. Мне нужен контакт. Последняя просьба.

– Саш, я не понимаю, о чём ты говоришь! – возмутился Дима.

– Мне нужен контакт твоего куратора из офиса президента. Ты, блядь, видишь меня? Не надо хуйнёй страдать. Я больше не появлюсь здесь никогда. Но прошу – дай контакт.

Дмитрий попросил её выйти из кабинета и подождать. В окно кабинета в опен-офисе она видела, как он разговаривает по кнопочному мобильному телефону.

Через десять минут открыл дверь.

– Тебя ждут. Вот адрес. – протянул бумажку с адресом кафе в центре, недалеко от офиса президента. – Езжай прямо сейчас. Я выдам машину с водителем. И ещё, Саш… Не знаю, куда ты вляпалась, но удачи. Береги себя. И возвращайся…

***

Звонок по внутренней линии прозвучал, когда Ворошилов в десятый раз перечитывал сводку. Цифры не менялись. Полторы тысячи. Он смотрел на них и не мог заставить себя поверить: это не ошибка, не сбой, не чей-то злой вымысел. Полторы тысячи.

– Не скажу добрый вечер, Михаил Сергеевич, но здравствуйте. – Голос бывшего президента – спокойный, почти участливый. – Ужасные новости с фронта. Вас же предупреждал Владимир Александрович насчёт Долгова. Вы не послушали. Теперь вот результат. Я лично прошу Вас ещё раз подумать о моём предложении. Всего доброго.

Ворошилов не ответил. Трубка выпала из руки, повисла на шнуре, раскачиваясь, как маятник. Он сидел, глядя в стену. Чувствовал, как что-то внутри сжимается, ломается, перестаёт быть собой. Полторы тысячи. Он отдал приказ. Он подписал. Он.

Руки сами потянулись к шкафчику, где стоял коньяк. Бутылка открылась легко. Стакан наполнился до краёв. Но он не пил – просто держал, смотрел на янтарную жидкость. В ней отражался чужой, разбитый человек. Тот, кто ещё вчера считал себя вершителем судеб. А сегодня стал мальчишкой, которого отец отчитывает за разбитую вазу. Только ваза – это полторы тысячи жизней.

Затем выпил залпом. Вкуса не почувствовал. Налил ещё. И ещё. Коньяк кончился, стакан упал, покатился по столу, замер у края. Ворошилов не заметил.

Он заснул в кресле, не раздеваясь. Галстук съехал набок, рубашка вылезла из брюк, во рту – привкус коньяка и железа. В голове кружились обрывки сводок, лица генералов, заголовки. Они перестали быть словами. Стали приговором.

А потом настала тьма и пришёл сон.

Он стоял посреди поля. Того самого, из детства. Бабушкина деревня, дальняя заимка, где дед учил стрелять. Но поле было чужим. Ни шороха травы, ни жужжания пчёл. Только ветер – плоский, холодный, как нож.

И тяжесть. Две тяжести на плечах. Он не увидел их сразу, но понял – это орлы. Вес неподъёмный, но он держал их, не смея пошевелиться.

Правый орёл смотрел вдаль. Жёлтый глаз пронзал туман, и Ворошилов увидел то, что было скрыто: стальные города, мёртвые реки-границы, тени самолётов, плывущих к нему. Орёл знал врага. Знал, что враг идёт. В спокойствии орла его страшная, безжалостная мудрость.

Левый орёл смотрел вниз. И Ворошилов увидел сам.

Поле было красным. От крови. Густой, медленно сочащейся из земли. Она пропитывала её насквозь. А из этого месива, как страшные всходы, торчали руки. Сотни. Тысячи. Шевелились, хватались за стебли бурьяна, сжимались в кулаки, слабо царапали землю. Руки тех, чьи имена он прочитал в сводке. Они не умирали – закапывались заживо. Пальцы, как корни, искали спасения в этой проклятой земле.

Левый орёл смотрел на это. В его тёмном глазу – всепоглощающий, животный ужас перед бездной боли. Он видел каждый грязный ноготь, каждый сустав, сведённый судорогой. И он кричал. Всей своей тяжёлой, измученной плотью.

Правый кричал иначе. Его свист был предупреждением, приказом к атаке, расчётом будущих потерь. Звук стратегии. Чистый. Беспощадный.

Левый орёл, обезумев, начал клевать правого. Яростно, слепо, истерично. Выдирал перья, брызгал кровью. Она падала на красную землю и сливалась с ней. Правый не сопротивлялся. Только повернул голову. Жёлтый глаз – без единой человеческой ноты – уставился на Ворошилова. В этом взгляде не было вопроса. Был приговор.

Ворошилов проснулся от собственного хрипа.

Он сидел в том же кресле, в том же кабинете. За окном спала Столица. На столе – бутылка и опрокинутый стакан. Во рту чувствовался тот же привкус коньяка и железа. Он поднял руки, ощупал плечи. Ничего. Только рубашка, промокшая от пота.

Ворошилов встал, подошёл к окну. Внизу горели огни. Спокойные, ровные. Но под ногами он теперь навсегда чувствовал, как шевелятся руки. Настойчиво. Как корни.

Столица. Кабинет президента. 09:15.

Долгов стоял перед столом. Спина прямая, как стальная балка. Но в глазах зияла пустота. Ворошилов понял всё ещё до того, как тот открыл рот.

– Полторы тысячи. – Голос Долгова сухой. – «Молот» накрыли. Это была мясорубка. Они знали, куда мы пойдём. Знали когда. Знали сколько нас.

Ворошилов отложил ручку. На столе лежала карта с тремя красными стрелами. Наступление на трёх направлениях. Он сам утвердил их двадцать четыре часа назад.

– Там, где планировался прорыв, – продолжал Долгов, не отводя взгляда, – Они стояли в три линии. Камуфлированные окопы полного профиля. Мины. «Грады» на закрытых позициях. Туман как по заказу. Наши птички в небо не поднялись. А когда поднялись – было поздно. Они заманили нас в мешок и ждали, пока мы зайдём поглубже.

Ворошилов смотрел на карту. Три красные стрелы упирались в чёрные кляксы – позиции врага. Он знал каждый километр. Каждую высоту, каждую ложбину. И знал: без точной информации о времени и направлении удара такую оборону не построить.

– Кто был на совещании? – спросил он. Голос ровный, но в этом спокойствии – сталь, заточенная до бритвенной остроты.

– Вы, я, начальник Генштаба, спецслужбы. – Долгов перечислял, не глядя в бумажку. – Все, кто должен был знать.

– Кто, Валя? – Ворошилов поднял глаза. Без гнева.. – Кто из них мог?

Долгов молчал пять секунд. Десять.

– Любой. – Выдержал взгляд президента. – Кроме Вас.

– Отменяй всё. – Ворошилов встал. – Наступление на двух оставшихся направлениях – отбой. Начальника Генштаба – в Столицу. И чтоб живым. Контрразведке – полный доступ ко всем материалам по подготовке «Молота». И ещё… – он повернулся к окну. – Ты доверяешь Люманову?

– Доверяю. – Долгов не колебался. – Мы вместе воевали. Его семья – моя семья. Он не продаст.

– Тогда вызывай его сюда. Прямо сейчас.

Через тридцать минут вошёл Люманов.

Он не из тех, кто бросается в глаза. Среднего роста, худощавый, лицо трудно запомнить с первого раза. Но глаза такие, что Ворошилов сразу понял, что этот человек умеет ждать. Слушать. Хранить молчание, когда надо, и говорить, когда надо.

– Товарищ главнокомандующий. – Люманов отдал честь. Коротко, без пафоса.

– Садись, Игорь. – Ворошилов указал на кресло. Сам сел напротив. – Полторы тысячи человек легли сегодня. Потому что кто-то знал, куда мы ударим. Кто-то из наших. Из самых верхов.

Люманов не изменил лица. Только глаза чуть заметно сузились.

– Я хочу, чтобы ты нашёл мне этого человека. – Ворошилов подвинул лист бумаги. – Громов. Андреев. И ещё пять фамилий. Всё, что с ними связано. Контакты, счета, разговоры, связи – всё. Мне нужно знать, кто слил «Молот».

Люманов взял лист, пробежал глазами. Положил обратно.

– Товарищ главнокомандующий, у нас нет таких средств. – Голос спокойный, но с горечью. – Военная контрразведка – это допросы пленных, проверка документов, фильтрация. Мы не супершпионы. У нас нет агентуры в их кабинетах.

– А я вам дам средства. – Ворошилов подался вперёд. – Свяжетесь с Добровольским. Всё, что нужно для технической работы, получите. А людей… Людей найдёшь сам. Военная контрразведка – элита. Справитесь.

Люманов смотрел на него. В глазах сверкнула искра интереса.

– Сроки? – спросил он.

– Край – двадцатое марта. – Вмешался Долгов. – Но чем раньше, тем лучше. Доклады – в реальном времени. Каждый шаг, каждая ниточка.

– Есть. – Люманов поднялся. Кивнул – один раз, коротко. Вышел, не задав больше ни одного вопроса.

Дверь закрылась. Ворошилов смотрел на неё, прокручивал варианты. Люманов справится. Должен справиться.

Тут же зазвонил телефон. Внутренний, красный – прямая линия с пресс-службой.

Ворошилов взял трубку.

– Михаил Сергеевич, – голос Ирины напряжённый, – у нас проблема. В сети появились аудиозаписи. Ваши переговоры со спонсорами. Обещания, схемы финансирования. В телеграм-каналах это уже расходится как пожар.

Ворошилов слушал. Внутри закипало от ярости человека, которого пытаются подставить.

– Это не я, Ир. – Голос ровный, но в этом спокойствии – что-то страшное. – Мы этого не обсуждали. Никогда.

– Искусственный интеллект, Михаил Сергеевич. – Ирина говорила быстро, чётко. – Нейросети. Голос можно сгенерировать любой.

– Найди мне технарей. – Ворошилов взял ручку, начал писать на листе. – Через Добровольского. Пусть изучат эти записи. Пусть найдут, кому принадлежат каналы. И, Ир… – он отложил ручку. – Зайди ко мне завтра в три. Есть идея, как это потушить.

Положил трубку, повернулся к Долгову. Тот стоял у карты, ждал.

– Валя, – сказал Ворошилов. В голосе – та самая сталь, что когда-то привела его к власти. – У нас есть четвёртая точка. Если они стянули всё на три направления, значит, четвёртое – открыто.

Долгов замер. Взгляд стал острым, хищным.

– Об этом знаем только ты и я. – продолжал Ворошилов. – И ЧВК. С их начальником я знаком лично, много лет. Они пойдут сейчас. Лично контролируй. И, Валя… – Он посмотрел на него с прищуром. – Люманову поставь ещё задачу. Пусть прощупает подполье на двух точках «Молота». Если выяснят что-нибудь о подготовке… будет личный подарок от меня. Тем, кто выжил. И тем, кто не выжил тоже.

– Есть, товарищ главнокомандующий.

Долгов вышел. Ворошилов остался один.

Он подошёл к окну. Внизу спала Столица. Где-то в темноте сидели те, кто сегодня ночью праздновал победу. Полторы тысячи трупов – цена, которую они заплатили, чтобы ослабить его перед выборами.

Но они ошиблись.

Ворошилов вернулся к столу, открыл ящик, достал папку с грифом «Совершенно секретно». Внутри – план. Не тот, о котором знали на совещании. Тот, который знали только он и Долгов.

Четвёртая точка.

Кинжал, спрятанный в рукаве. Удар, о котором никто не знает.

Он взял телефон, набрал номер.

– Готовьте людей. Выход – сейчас. Цель – квадрат сорок семь. Прорыв на всю глубину. Разрежьте их фронт. Выполнять.

В трубке помолчали. Потом голос – спокойный, профессиональный:

– Есть. Приказ принят.

Ворошилов отключился. Посмотрел на карту.

Четвёртая точка. Кинжал войдёт в тело врага.

А вечером – эфир. Он выйдет к камерам и скажет то, что от него ждут. Признает ошибку. Пообещает помочь семьям погибших. Пообещает наказать виновных.

Потому что он догадывался. Догадывался, кто слил «Молот». Кто заплатил за эти полторы тысячи жизней. И знал, как с ними поступить.

Но не сейчас. Сначала – кинжал. Потом – правда.

Скрытый во мраке лесов кинжал Страны в эту же ночь разрезал оборону противника и разделил пополам театр боевых действий. Фронт после горького поражения обрёл новую победу, перечеркнувшую все надежды противника на сопротивление.

***

Столица. Кабинет Президента. 15:00.

Ирина вошла без стука.

Ворошилов даже головы не поднял – листал бумаги. На столе – стопка с грифом «Совершенно секретно».

– Садись. – Кивнул на стул. – По фейкам что?

– Выяснили. – Ирина села, положила планшет на край стола. – Паблики, которые слили аудиозаписи. Все получили файлы с анонимного контакта. Денег не брали. Просто… шум.

Ворошилов отложил бумаги.

– Где они сейчас?

– В главке. Сидят.

– Отлично. – Он откинулся на спинку кресла. – Сделаем так. Им надо будет разместить ещё кое-что. Сначала – правдоподобные. Чтобы можно было проверить: это фейк. А потом…

Замолчал. Усмехнулся – коротко, одними уголками губ.

– Потом каждый день – абсурднее. Я на рок-концерте пою. Я с Эйфелевой башни нужду справляю. По-маленькому только. Я пенальти на чемпионате мира ловлю – головой. Постепенно. Дозированно.

Ирина замерла.

– Михаил Сергеевич… Вы уверены?

– Абсолютно. – Он взял ручку, начал что-то писать на полях документа. – Зарецкий в ТикТоке весь. Мне тоже полезно будет откусить у него внимания.

Ирина хотела что-то добавить, но он уже поднял глаза.

– Ещё что-то?

– Да. – Она выпрямилась. – Вчера на нас вышел осведомитель. Женщина. Говорит, выявила госизмену. Разговаривать будет только с вами. Лично.

– Имя?

– Алекс Неская. Помните расследование про работорговлю?

Ворошилов отложил ручку.

– Она не под наблюдением?

– Ну теперь под наблюдением… – Ирина помолчала. – Михаил Сергеевич… её избили. Она не в себе.

– Избили… – Он повторил слово. Посмотрел на часы. – У меня сегодня вечер был свободный... Ладно.... Запиши её на двадцать ноль-ноль. И через Яна усильте наблюдение. Пару охранников к ней, не наблюдашек.

– Сделаю Михаил Сергеевич.

Ирина встала и быстрой походкой вышла из кабинета.

***

Алекс весь день просидела в кинотеатре. На одном фильме. Третий сеанс подряд.

Заметила их ещё в первом ряду. Двое. Потом трое. Они не смотрели на экран. Смотрели на неё.

К концу третьего сеанса руки тряслись так, что она еле застегнула куртку.

Вышла в коридор. Быстрым шагом – к выходу. В дверях перехватили.

– Александра Денисовна, добрый вечер…

Она не дала договорить. Баллончик – в лицо. Крик – на всю улицу. Бег – метров сто. Пока её не схватили за плечо. Второй. Сильный. Затолкали в тонированный минивэн. Дверь захлопнулась.

Неская билась. Сквозь кашель и хохот с переднего сиденья пробился голос:

– Александра Денисовна! Мы от Михаила Сергеевича. Едем к нему.

Сердце колотилось так, что она не могла дышать.

Обыск перед резиденцией – быстрый, профессиональный. Куртку, волосы, сумку. Телефон и флешку забрали.

Коридоры тянулись бесконечно. Охранник говорил что-то: «не делайте резких движений», «обращаться – господин президент». Она кивала, но не слышала.

Дверь открылась.

Ворошилов сидел за столом. Читал какую-то справку. Поднял глаза.

– Здравствуйте, Александра Денисовна. – Голос ровный, спокойный. – Мне доложили об обстоятельствах вашей поездки. – Он чуть заметно усмехнулся. – Прошу прощения, что мои люди Вас напугали. Хулиганы.

Она стояла посреди кабинета. Сжимала в кармане пустоту. Сумку забрали. Флешку забрали. Осталась только она.

– Добрый вечер, господин президент. – Голос сел. – Мне нужна Ваша помощь.

Он кивнул. Указал на стул. Спросил про раны – коротко, без сюсюканья. Потом вызвал дежурного администратора, велел принести флешку.

Она рассказывала. Сбивчиво. Иногда замолкала, смотрела в стол. Он слушал. Не перебивал.

Когда она закончила, он подался вперёд.

– Вы понимаете, что эти материалы не для общего доступа?

– Понимаю. – Голос тихий.

– В суде их не использовать. – Ворошилов сжал кулаки. – Как Вы их добыли?

Алекс смотрела на свои руки. Синяки на пальцах, содранная кожа.

– Эти данные стоили мне всего, что у меня было, Михаил Сергеевич.

Он молчал. Потом кивнул.

– Понял. – Встал, подошёл к столу напротив неё. – Там несколько статей Уголовного кодекса… Но я закрою на это глаза.

Оперся руками на стол.

– С этого момента Вы под государственной защитой. Ян Вас спрячет. Родственникам скажете – улетели отдыхать. К ним тоже людей приставим, на всякий случай.

– Вы опубликуете? – Она подняла глаза. В них не было надежды.

Ворошилов смотрел на неё долго.

– Сейчас война, Александра Денисовна. Выборы. Нам не нужны волнения. – Он помолчал. – Но я обещаю: Зарецкий ответит. Не сейчас. Чуть позже. Вы должны меня понять.

Она кивнула. Через силу.

В приёмной ждали охранники. Она села на стул, сжала пальцы. Где-то в коридоре хлопнула дверь, кто-то пробежал в военной форме – не глядя по сторонам.

Рейтинг Зарецкого уже обогнал Ворошилова на пятнадцать пунктов. Шортсы в ТикТоке били рекорды.

Но никто ещё не разыграл главную карту.

***

08.03.2024. Столица. Кабинет Президента. 10:00.

Люманов вошёл без стука. Долгов уже сидел в кресле у стены, сложив руки на груди. Ворошилов поднял голову от бумаг. Ни слова. Он ждал.

Разведчик положил на стол тонкую папку. Открыл. Внутри – схема, распечатки переводов, фотографии. Люди, которых Ворошилов знал в лицо.

– Громов. – Люманов говорил ровно, без интонаций. – Через подставных лиц владеет сетью компаний, участвовавших в оборонном заказе. Есть несколько эпизодов, за которые можно зацепиться. Племянник держит фонд с западным финансированием. Переводы прошли прямо перед «Молотом». И ещё кое-что. Зарецкий через свои фирмы был субподрядчиком у Громова на оборонных стройках. Факт.

Ворошилов смотрел на схему. Потом перевёл взгляд на Люманова.

– Игорь, ты станешь лучшим руководителем комитета безопасности. Готовься. – Он взял ручку. – Военной прокуратуре – обыски у Громова, у всех родственников, по всем конторам. Полный разгром. Племянника – на допрос. С пристрастием.

Люманов кивнул. Один раз. Коротко. Вышел.

Долгов не шелохнулся. Только спросил:

– Громова брать?

– Брать.

10.03.2024. Новостные ленты. Утро.

Заголовки били, как из крупнокалиберного.

«Замминистра обороны задержан за госизмену». «Главный штаб Страны под следствием». «Мошенничество, превышение полномочий, сговор с иностранными структурами».

Короткий комментарий Ворошилова в пресс-пуле – сухой, как порох:

– Идёт следствие. Надо дождаться результатов.

Камеры выключили. Он вышел из зала, не добавив ни слова.

10.03.2024. Столичное СИЗО. Кабинет для допросов. 21:00.

Лампочка под потолком горела тускло. Выхватывала из темноты железный стол, два стула и лицо Громова. Он сидел, ссутулившись. Глаза в столешницу. Руки не дрожали. Но и не двигались.

Дверь открылась. Долгов вошёл не спеша. Сел напротив. Положил на стол папку – ту самую, что принёс Люманов.

– То, что ты ещё жив, мразь – твоя огромная удача.

Громов не поднял глаз.

– Если ты приехал просто поорать – избавь пожалуйста. Без тебя тошно.

Долгов ударил кулаком по столу. Металл погнулся.

– Была бы моя воля… – Он перевёл дыхание. Голос стал тише, но жёстче. – У руководства к тебе предложение. Заключаешь сделку со следствием. Признаёшься в госизмене. Твой бизнес и родственников не трогаем. Всё равно на пожизненное уедешь. Но семью вытащишь.