Лес. Фаза 1. Обогащённая вода

Громов поднял глаза. В них не было страха. Усталость. И что-то похожее на облегчение.

– Я с адвокатом ещё не разговаривал, Валя. Мне подумать надо.

– Если утром «первый» не увидит в новостях, что ты сознался, предложение аннулируется. – Долгов встал. – Думай быстрее, тварь.

Вышел. Дверь закрылась с глухим металлическим стуком.

11.03.2024. Утро. Новостные ленты.

Громов признался. Сделка со следствием заключена. В чём именно – не уточнялось. Под госизмену подходили и его махинации с оборонным заказом, и слив «Молота». Паблик Артёма – тот самый, что неделю назад поливал Ворошилова грязью – теперь публиковал новость о Громове.

Зарецкий прочитал. Отложил телефон. Билет на самолёт был уже забронирован.

В этом время на его телефон поступил звонок.

– Добрый вечер Кирилл Владимирович. Это офис президента Ворошилова. Михаил Сергеевич ждёт Вас сегодня в восемь у себя. И он просил передать, чтобы Вы отменили бронь билетов - Вы никуда не летите.

– Понял, спасибо. Буду.

11.03.2024. Офис президента. 20:00.

Зарецкий вошёл с лицом человека, который не проиграл, а перегруппировался. Костюм идеальный, улыбка натянутая. Но глаза бегали.

Ворошилов сидел за столом. Не встал.

– Михаил Сергеевич, думаю, нам есть что обсудить.

– Я Вас внимательно слушаю Кирилл Владимирович.

Зарецкий положил на стол планшет. Экран засветился схемой. В центре – фотография Ворошилова. От неё тянулись ниточки: «Агро-Инвест Холдинг», подставные фирмы, офшоры, Кипрский фонд. И в самом конце, мелко, но читаемо – фамилия Дилина.

– Вы начинали в Аграрном министерстве. – Зарецкий говорил спокойно, даже мягко. – Вашу кампанию финансирует аграрное лобби. «Агро-Инвест Холдинг». Всё патриотично. Подъём села. Продовольственная безопасность. Но вот что интересно…

Он провёл пальцем по экрану. Схема усложнилась.

– Двадцать процентов холдинга через несколько уровней принадлежит Кипрскому фонду. А этот фонд в прошлом году получил займ от структуры, где работает бывший муж вашего языка, Неской. Максим Дилин.

Ворошилов не двигался.

– Вы лично не брали взяток. Вы – идеалист. Но Ваши спонсоры берут деньги там, где они есть. Даже у наших «западных партнёров». Представьте заголовки: «Ворошилов – проект Запада», «Кто на самом деле платит за подъём села». Это не измена. Это – компромат на человека, который построил образ на честности.

Зарецкий отодвинул планшет.

– У Вас есть Громов. У меня есть эта схема. Вы уничтожите меня – я потяну Вас за собой. Народ не будет разбираться в офшорах. Он увидит одно – предательство.

Зарецкий водил пальцев по потухшему экрану планшета.

– Вы недооцениваете народ, Кирилл Владимирович. – Ворошилов сказал это без угрозы. Скорее устало. – И переоцениваете ценность этого вброса.

– Но это заронит семя. – Зарецкий подался вперёд. – А на войне, тем более информационной, семя – это уже половина поражения. Оно Вам нужно?

Ворошилов думал.

– Ваш ход, Михаил Сергеевич. – Зарецкий откинулся на спинку стула. – Мы уничтожим друг друга или найдём компромисс?

Михаил Сергеевич смотрел в окно. На город, который засыпал.

– Ваш вариант остаётся в силе. – Голос ровный. – Вы сливаете выборы под вбросы о Вашей связи с Громовым на госконтрактах. Активы оставляете. Из политической жизни уходите навсегда. Бизнесом заниматься здесь можете.

– Приемлемо.

– Но. – Ворошилов поднял глаза. – Вы и Ваши люди больше не приближаетесь к Неской.

Зарецкий кивнул. Взвешивал – не слишком ли дёшево отделался.

– Вы разумный человек, Михаил Сергеевич. Страна будет в надёжных руках.

– Завтра жду новостей с Ваших же каналов. О Вашей связи с Громовым. Полный разгон. И передайте нашему общему другу, что я уже еду к нему.

Зарецкий встал. Планшет исчез в портфеле. Вышел, держа спину прямой. Но в этой прямоте – отступление, замаскированное под достоинство.

Ворошилов нажал кнопку внутренней связи.

– Ян, готовь кортеж.

Резиденция Виктора Павловича. 23:30.

Большой дом. Хорошая деревянная мебель, запах книг и сухих цветов. Бывший президент сидел в кресле, пил чай, ждал. Ворошилов вошёл без стука. Остановился у порога.

– Что же так поздно, Миш? – Виктор Павлович не обернулся. – Неужели до завтра нельзя было подождать? Кирилл уже позвонил, всё доложил. До утра бы потерпели.

– За эти два месяца я прошёл столько, сколько за всю жизнь не проходил. – Ворошилов сел напротив. Голос ровный. – Захотелось закончить всё сегодня.

Старик кивнул. Налил чаю. Подвинул кружку.

– Давайте чай пить. Я слушаю.

Ворошилов говорил коротко, по-военному. Карты на стол: несколько министерств – останутся за стариком. Бизнес не трогают. Выход на выборы – без участия бывшего шефа. Почётная пенсия. Больше никаких ниточек. Ни к нему, ни к его людям.

Виктор Павлович слушал, не перебивая. Пил чай. Когда Ворошилов закончил, поставил кружку на блюдце.

– Я согласен. В целом. – Он поднял глаза. – Но не со всем.

Ворошилов сжал челюсть.

– С чем?

– Я не был уверен, что вы сможете нести этот груз. – Старик говорил, но каждое слово падало, как гиря. – Тогда, после взятия столицы врага, я увидел в вас трещину. Которая могла привести к обрушению. Я не мог рисковать страной.

Ворошилов повернул голову в сторону.

– Но не привела. – Он снова повернулся к Виктору Палычу, выдержал его взгляд. – Вы проиграли.

Виктор Павлович усмехнулся. Коротко, без тепла.

– И снова не согласен. – Он отставил кружку. – Напротив. Моя цель достигнута. У руля государства – решительный и сильный человек. Способный принимать жёсткие решения и идти на грязные компромиссы. – Поднялся, опираясь на подлокотник. – Доброй ночи, Михаил Сергеевич. Президент Страны.

Ворошилов вышел. Не попрощался.

В машине сидел, глядя в тёмное окно. Чувствовал, как внутри, где-то глубоко, что-то остывает. Или наоборот – закаляется. Разговор с Виктором Павловичем когда-нибудь продолжится. Но не сегодня.

Утром в своём кабинете он разбирал документы.

На столе – папка с грифом «Совершенно секретно». Внутри – список фамилий. Тех, кто больше не представлял угрозы. Ворошилов закрыл папку.

На мониторе его компьютера был текст выступления, который принесла Ирина утром. Пробежал глазами, пометил несколько абзацев, переписал.

«…мы прошли через многое. Но страна осталась цела. И мы продолжим её защищать. От всех, кто считает, что нашу землю можно делить без нас…».

***

Вечер 24.03.2024. Предвыборный штаб Ворошилова. 23:57.

Шампанское лилось рекой. Пробки вылетали в потолок, разбивали люстры, но никто не обращал внимания. Люди обнимались, радовались, пели. На огромном экране в центре зала всё ещё горели цифры. 87%.

Ворошилов стоял в центре этого бедлама. Десятки рук тянулись к нему – пожать, обнять, похлопать по плечу. Он улыбался. Кивал. Говорил что-то – слова тонули в грохоте радости.

– Дорогие друзья! – голос, усиленный микрофоном, перекрыл шум. – Это наша общая победа. Первая из многих. Я призываю вас сегодня отдыхать по полной. Празднуйте. Вы это заслужили. За вас, господа!

Бокалы взлетели вверх. Шампанское выплеснулось на пол, смешиваясь с осколками иллюзий – тех, что разбились на этом пути. Ворошилов сделал глоток. Пока его команда снова бросилась в объятия, он незаметно скользнул к выходу.

Никто не заметил, как он ушёл.

Резиденция президента. 00:30.

Дом залит светом. На столе – всё, что успели приготовить к торжеству. Отец, в новом костюме, поднялся навстречу первым. Сжимал в руках бокал – давно пустой, но не замечал.

– Миша, сынок! Я тебя поздравляю! Горжусь! – голос старика дрогнул. Он быстро смахнул рукавом то, что не успел спрятать.

– Папа президент! Папа президент! – Лёшка обхватил его ноги, вцепился. Ворошилов присел, крепко обнял сына.

А потом поднял глаза и встретился взглядом с Юлей.

Она стояла в дверях, сложив руки на груди. Не улыбалась. Не плакала. Просто смотрела. Молча кивнула в сторону кабинета.

Дверь кабинета закрылась.

Свет приглушён. За окном – ночная Столица, усыпанная огнями праздничных салютов. Юля подошла к мужу, поправила воротник рубашки. Движение привычное, почти механическое.

– Ты спас ту журналистку? – спросила она. Голос тихий, ровный.

– Да. Спрятал на конспиративной квартире. Добровольский за ней приглядывает.

Он положил руки ей на талию. Она не отстранилась, но и не придвинулась.

– А кто спасёт тебя?

– От чего?

– От того, во что ты превращаешься.

Она не повышала голос. Не кричала. Но каждое слово било наотмашь.

– Ты торгуешься с предателями. Покрываешь олигархов. Ты… – она запнулась. В глазах мелькнуло что-то, чему он не мог найти названия. – Где тот человек, который боялся давать приказ?

Ворошилов молчал. Смотрел на её руки – они лежали у него на груди. На кольцо, которое он надел ей много лет назад. На морщинки у глаз – их раньше не было.

– Юль…

– Не надо. – Она убрала руки. – Просто… ответь себе. Когда смотришь в зеркало, кого там видишь? Того, за кого я выходила замуж? Или того, кто научился торговаться с дьяволом?

Она вышла. Дверь закрылась. Но звук этого щелчка отдался в висках, как выстрел.

Ворошилов остался один. В доме, полном гостей. В доме, который теперь назывался резиденцией. В доме, где всё было не его.

В гостиной праздник продолжался.

Он вышел к столу, взял бокал – отец протянул. Сделал глоток. Шампанское прохладное, но внутри всё горело. Лёшка бегал между гостями, что-то кричал, смеялся. Мать накрывала на стол – с той суетливой грацией, что была у неё всегда. Друзья, знакомые, лица, которые он знал годами. Сейчас все они казались чужими.

Ворошилов смотрел на этот праздник, на их улыбки, на безусловное доверие в глазах. Думал о последних месяцах. О рискованных операциях. О провалах на фронте. О грязной игре вокруг выборов. О тех, кто помогал. О тех, кто мешал. О тех, кого он предал, чтобы не предать страну.

Он так устал, что кости гудели. Не физически. Где-то глубже – там, где раньше жила та самая черта. Юля назвала её «человек, боящийся давать приказ».

Она была права. Он уже не боялся. И это было страшнее любого провала на фронте.

Ворошилов поймал себя на мысли, что хочет одного – чтобы все ушли. Чтобы лечь рядом с женой, обнять сына и забыть на несколько часов, кто он теперь.

Следующие два дня после обращения к нации он проведёт с семьёй. Без телефонов. Без докладов. Без политики.

Но это будет потом. Сейчас нужно улыбаться. Поднимать бокалы. Быть тем, кого они выбрали.

Окраина Столицы. Конспиративная квартира. 01:15.

Стук в дверь – короткий, условный. Алекс не сразу поняла, что к ней. Открыла – в коридоре никого. Только корзина: доверху фрукты, бутылки шампанского в ведёрке со льдом и букет цветов. Такой большой, что она еле внесла его в комнату.

Записка сверху, приколота к ленте.

Она развернула листок. Почерк чужой – наверное, писал кто-то из охраны.

«Благодарю тебя ещё раз, Саша. Празднуй вместе с нами. Это и твоя победа».

Перечитала дважды. Трижды. Потом открыла шампанское. Пробка ударила в потолок. Белая пена потекла по горлышку, по пальцам, на пол.

Налила бокал. Поднесла к губам. Остановилась.

На экране телевизора – повторы. Толпа, флаги, салюты. Ворошилов машет рукой с трибуны. Люди плачут от счастья. Она помогла этому случиться. Её флешка, её риск, её боль – всё это стало частью победы.

Но радость не приходила.

Она смотрела на свои руки. На синяки на лице – почти прошли. На ссадины – затянулись тонкой розовой кожей. На пальцы, которые когда-то стучали по клавиатуре, выстукивая правду. Ту, за которую её били. А теперь…

Теперь она не знала, за что стучать.

Телевизор погас. В комнате стало темно. Только свет уличных фонарей пробивался сквозь щель в шторе. Выхватывал из темноты угол стола, край корзины, бутылку шампанского.

Алекс подошла к окну. В отражении стекла была девушка, которую она не узнавала. Не та, что бесстрашно лезла в тёмные переулки, подъезды, к информаторам. Не та, что писала статьи – от них дрожали министры. И не та, что плакала в ванной, разбитая, но не сломленная.

Просто – раздавленная. Опустошённая. Не знающая, куда идти дальше.

Победа была её. Но внутри неё самой война только начиналась.

Она взяла бокал. Поставила обратно. Села на диван, обхватила колени руками и долго смотрела в одну точку.

***

06.04.2024. Центр космической связи. 08:15.

Графики на мониторах пошли вразнос. Сначала задрожал первый, потом второй, потом вся стена из двадцати экранов превратилась в хаос. Разноцветные линии скакали, как в лихорадке.

– Третий корональный выброс за месяц. – Голос дежурного звучал ровно, но палец, которым он водил по спектрограмме, дрожал. – Мощность… не рассчитали. Датчики перегружены.

На соседнем экране разворачивалась карта орбитальной группировки. Спутники гасли один за другим. Сначала старые, коммунистических времен. Потом новые – те, что запускали в двадцать втором. Потом военные, защищённые – должны были держать удар.

Не держали.

– Связь с «Меридианом-7» потеряна. – Оператор снял наушники, переключился на резервный канал. То же шипение. – «Ямал-404» молчит. Восточная группировка – частично.

Начальник смены взял трубку прямой линии до правительства. Не дозвонился. Взял спутниковый телефон – зашифрованный, защищённый по последнему слову техники. Длинные гудки. Потом – глухой, пробивающийся сквозь помехи голос:

– Слушаю.

– Генеральный штаб? Докладываю: выход из строя спутниковой группировки. Геомагнитная буря. Оценка – максимальная. Уточните: у вас всё в порядке?

В трубке захрипело. Потом ответили:

– У нас… тоже потери.

Связь оборвалась.

Начальник смены опустил трубку. Посмотрел на экраны – спутники продолжали гаснуть. Потом на часы. 08:23.

– Готовьте доклад президенту. И свяжитесь с кем надо. Скажите – пусть готовят рекомендации. Гражданам… пить больше воды.

Он не знал, поможет ли это. Но в инструкциях было написано именно так.

Телеграм-каналы. 09:00 – 11:00.

Инфографика летела по лентам, как горячие пирожки. «Магнитная буря уровня G4», «Пик придётся на 11 апреля», «Влияние на самочувствие: головные боли, скачки давления, обострение хронических заболеваний».

«Пейте больше чистой воды!» – призывали посты, перепосты, репосты. Кто-то добавлял ссылки на старые проверенные бренды, кто-то просто ставил эмодзи с каплей.

Люди в комментариях жаловались на головную боль. Кто-то писал, что уже три дня не спит. Кто-то, что у матери давление подскочило до двухсот.

И комментарий с самым большим числом лайков:

«А у моей знакомой дочь сегодня ночью не спала. Врачи говорят – реакция на магнитную бурю. Может, и правда воду надо пить?»

***

Столица. Кабинет президента. 11:30.

Ворошилов сидел за столом. Вокруг него лежали папки из Правового управления. Борщевский, глава ГПУ, мял в руках очки. То наденет, то снимет. Двое замов замерли у стены и боялись лишний раз вздохнуть.

– Значит, так. – Ворошилов раскрыл первую папку. – Под полный запрет – спекулятивная и посредническая деятельность при любом строительстве. Нефтегазовый сектор, Нацатом, госконтракты. Только прямые договоры с заводами-изготовителями. Генподрядчикам запрещается закупать товары через посредников, торговые дома и прочие надстройки.

Он говорил быстро. Рубил воздух ладонью.

– Гражданский кодекс. Уголовный. – Поднял глаза на Борщевского. – И запрет на риэлторскую деятельность. На перекупов. На всех, кто делает деньги из воздуха, пока заводы стоят. Уголовная ответственность. Небольшой тяжести, но, чтобы сидели.

Борщевский надел очки. Снял. Решился:

– Михаил Сергеевич, а общественное обсуждение? Это же резонансные изменения…

– Некогда обсуждать. – Ворошилов даже не взглянул на него. – Ты сейчас это на пару лет растянешь. А мы завтра строить начнём. Нам нужны бетон и арматура, а не офисы с клерками, которые перепродают воздух.

– Но Верховный суд, Конституционный… Уполномоченный по правам человека…

– С ними обсудим. – Ворошилов закрыл папку. – Подберите формулировки. Запускайте. В весеннюю сессию должны уложиться.

Борщевский открыл рот. Но взгляд президента заставил его закрыть папку и кивнуть.

– Задача ясна. Будем решать.

– Вот и решайте.

Они вышли. Ворошилов остался один. Взял телефон внутренней связи.

– Орлова дайте.

Кабинет президента. Сумерки.

Орлов вошёл бесшумно. Президент всё равно почувствовал. Или просто не хотел оборачиваться.

– Садитесь, Герман Львович.

Орлов сел. Положил на стол папку – ту самую, с прогнозами, которые пересчитывали трижды. Открывать не стал. Ждал.

– Прогноз на следующий квартал, Михаил Сергеевич. – Голос ровный, но в этой ровности – осторожность. – Инфляция замедлится с двадцати двух процентов до девятнадцати-двадцати. Это не победа. Это затишье. И оно куплено полным сжатием кредита и инвестиций. Реальная экономика начинает задыхаться.

Ворошилов не обернулся. Только чуть повернул голову – прислушивался к чему-то за окном.

– Вы знаете, что самое страшное в этих цифрах, Герман Львович? – Голос тихий, почти без интонации. – Не процент. А то, что за ним – ничего. Абстракция. Народ не ненавидит инфляцию. Он ненавидит барыгу, который скупил гречку и продаёт втридорога. Риелтора, который наживается на его ветхом жилье. Чиновника, чей племянник выигрывает все тендеры на стройку.

Он повернулся.

Орлов увидел его лицо и понял: тот, кто сидел здесь час назад, разбирая бумаги и споря с министрами – ушёл. Перед ним стоял человек, который уже принял решение.

– Я устал бороться с абстракциями. – Ворошилов прошёл к столу, сел напротив. – Мне нужен враг. Конкретный и всеобщий.

Орлов насторожился.

– Враг есть, Михаил Сергеевич. – Он говорил осторожно, взвешивая каждое слово. – Санкции. Война. Дефицит.

– Нет. – Ворошилов отрезал. – Это обстоятельства. Враг – тот, кто наживается на этих обстоятельствах. Кто делает и без того горькую жизнь невозможной.

Он замолчал. В кабинете стало прохладно.

– Я хочу объявить ему войну. – Ворошилов взял со стола лист бумаги. – Публично.

Орлов сел прямее.

– Что Вы задумали, Михаил Сергеевич?

Ворошилов протянул лист. Орлов взял, прочитал заголовок: «Концепция поэтапного ограничения спекулятивной и посреднической деятельности в условиях чрезвычайного положения».

Он читал. Страница, вторая... Три этапа. Перекупщики и риелторы – первый. Госзаказ – второй. Торговые дома – третий.

– Это… – Орлов запнулся, подбирал слова. – Это экономическое самоубийство, Михаил Сергеевич. Вы не можете просто запретить посредников. Они не паразиты, а кровеносная система. Вырубите их и товар перестанет доходить до людей. Завод не повезёт три болта в деревню. Магазин не сможет взять кредит под партию товара у дистрибьютора. Вы создадите вакуум. А в вакуум хлынет чёрный рынок, который в десять раз более жестокий и коррумпированный. И это в лучшем случае. В худшем – Вы просто остановите страну. В условиях войны.

Он говорил быстро, горячо, почти враждебно. Ворошилов слушал, не перебивая. Кивал. Не спорил.

– Вы абсолютно правы, Герман Львович. – Голос спокоен. – С точки зрения экономической теории.

Орлов замер.

– С какой ещё точки зрения здесь можно быть правым?

– С точки зрения выживания власти.

Ворошилов смотрел на Орлова и видел в его глазах выжженный цинизм человека, который перестал верить в абстракции.

– Народу нужна простая картинка. Враг – барыга. Герой – я, который с ним борется. Пока он ненавидит их, он прощает мне всё остальное. Войну. Санкции. Потери. Вашу инфляцию.

Он ударил пальцем по листку. Звук глухой, почти неслышный. Но Орлов вздрогнул.

– Этот документ – не инструкция для Минэкономразвития. Это знамя. И прицел. Я даю имя врагу. Я указываю пальцем. А Люманов со своими ребятами будет сажать самых наглых из этих «барыг» не за спекуляцию. За контрабанду, уклонение от налогов, связь с вражескими структурами. Уголовные статьи. Тюрьма.

Орлов смотрел на него. Профессиональное возмущение в глазах сменялось пониманием.

– Вы хотите… создать систему судебных репрессий под экономическим соусом?

– Я хочу перераспределить ненависть. – Ворошилов поправил его. – И очистить поле. Пока все будут обсуждать мой «безумный десятилетний план» и ждать, когда я сниму с полок гречку, мои люди будут выкорчёвывать нелояльные бизнес-структуры. Те, что связаны с Зарецким. Те, что сливают капиталы на Запад и саботируют госзаказ.

Он откинулся на спинку кресла.

– Мы не будем трогать мелкого перекупщика с базара. Мы возьмём крупного «дистрибьютора», который контролирует сорок процентов поставок лекарств в регион и держит цену. И сделаем это под лозунгом «борьбы с посредниками». Народ скажет: наконец-то!

– А что будет с экономикой? – спросил финансист. – С реальной экономикой, Михаил Сергеевич?

Ворошилов посмотрел на него. В глазах президента впервые за этот разговор мелькнуло что-то похожее на усталость.

– Вы будете делать свою работу, Герман Львович. – Голос тихий, почти безразличный. – Сжимать, балансировать, договариваться с Пекином о валютных свопах, поддерживать хоть какое-то подобие стабильности. Это Ваша война. А моя война – на другом фронте. Фронте образов и лояльности.

Он снова ткнул пальцем в листок. Теперь жест был не решительным. Каким-то… прощальным.

– Этот план – моя броня. И мой щит. Все шишки, вся злоба за срыв поставок, за пустые полки – посыплются на него. И на меня. Вас, главного экономиста, который на самом деле держит хоть какую-то стабильность, трогать не посмеют. Потому что Вы – «разумный технократ» рядом с «безумным реформатором».

Он замолчал. Орлов ждал, что Ворошилов скажет ещё что-то. Но президент просто смотрел на него.

– Договорились? – спросил он.

Орлов откинулся на спинку кресла. Он проиграл спор. Потому, что его аргументы не имеют значения в игре, которую затеял президент. Игра, где нет места экономическим теориям. Где фигуры – люди, а ставка – власть.

– Они назовут Вас утопистом, – сказал он. – Сумасшедшим.

– Пусть как хотят называют. – Ворошилов смотрел в окно. – Главное, чтобы они не назвали меня слабым.

Орлов поднялся. Взял свою папку. У него не было больше слов – ни тех, что могли бы что-то изменить, ни тех, что могли бы утешить. Он пошёл к двери, чувствуя спиной тяжесть чужого решения.

– Герман Львович.

Глава ЦБ остановился. Не обернулся.

– Спасибо. – Голос Ворошилова тихий, почти чужой. – За то, что Вы здесь. За то, что делаете реальную работу. Она важнее моих знамён.

Орлов кивнул. Один раз, коротко. Вышел.

Ворошилов остался один.

В кабинете темно. Только настольная лампа выхватывает из темноты край стола, стопку бумаг и тот самый листок. Президент взял его. Посмотрел на заголовок, на три этапа, на мелкий шрифт внизу. Результат работы десятков юристов и экономистов. Они искренне верили, что это можно реализовать.

Он держал листок в руке несколько секунд. Потом без всякого выражения скомкал и бросил в корзину под столом.

Знамя поднято.

***

Следующие недели.

Инаугурация прошла без происшествий. Ворошилов стоял на трибуне, принимал присягу, улыбался камерам. Где-то в кабинетах министры перекладывали бумаги. Где-то в ресторанах решали – чья очередь сегодня выйти из игры.

Он формировал правительство быстро. Без обычной для таких случаев суеты. Назначал, убирал, договаривался. Стабильный ход боевых действий и планомерное продвижение войск по территории противника делали своё дело. После всех перипетий, после пяти месяцев – обстановка вокруг него стабилизировалась.

Виктор Павлович попросил Министерство аграрной политики. Дразнил. Ворошилов взвесил риски и согласился. Там его лобби. Там его люди. Через своих друзей он поставит аграрную политику под контроль изнутри. Это была хорошая сделка.

Изредка, через охрану, Алекс Неская просила о помощи. Сначала – психолога. Потом – фитнес-тренера. Потом – тренера по боевым искусствам. Она не хотела просто сидеть и терять время. Решила тратить его с максимальной пользой – пока всё не уляжется.

Ворошилов давал всё, о чём она просила. Кроме свободы. Раз за разом откладывал её возвращение домой. Это её злило. И он знал это. Но ничего не хотел менять.

***

20.05.2024. Выставочный зал Столицы. Международная научная конференция.

Ворошилов проводил встречи с научным сообществом и бизнесом.

– Михаил Сергеевич, тут Юрий Гаров приехал. Хочет переговорить. – Ирина шепнула на ухо президенту.

– Да, конечно. Как же без него. – Ворошилов устало вздохнул. – Только Ирин – без лишних глаз организуйте.