Лес. Фаза 1. Обогащённая вода

Протянул ружьё Мише. Не себе. Ему. Десятилетнему.

– Но я…

– Ты мужик или нет? – взгляд деда был пустым и тяжёлым. – Не мучай зверя. Чисто. В голову.

Миша взял ружьё. Холодное. Невероятно тяжёлое. Приложился, как учили. Руки тряслись. Заяц не шелохнулся – всё смотрел тем же всезнающим взглядом. Миша закрыл глаза и нажал на курок.

Выстрел в зимнем лесу прозвучал как хлопок лопнувшей вселенной. Когда он открыл глаза, дед уже вытаскивал тёплое, мягкое тело из капкана. Всё сделано чисто. Аккуратно. По-мужски.

Вечером у печки дед сказал, глядя в огонь:

– Запомни, Мишка. Самое тяжёлое – не выстрелить. Самое тяжёлое – решить, куда стрелять. И понять, что обратной дороги нет. Ни для зверя. Ни для тебя.

Тогда он не понял. Просто запомнил вес ружья, взгляд зайца и печальные морщины у дедовых глаз.

– Михаил Сергеевич. – Голос Долгова выдернул его из воспоминания.

Ворошилов моргнул. Перед ним снова была карта. И двадцать тысяч человек в летящих на смерть самолётах. Они не были зайцами. Но суть оставалась той же – он уже «поставил капкан». Теперь наступала вторая часть дедовой науки – довести начатое до конца.

Он был тем мальчиком с ружьём. Только теперь ружьё весило как целая армия. А взгляд «зайца» смотрел на него с тысяч фотографий в личных делах.

– Геомагнитная буря? – запросил он информацию.

Кивок.

Ворошилов выпрямился. Он понял, что дед учил его ответственности. Самой страшной её форме, когда ты уже не можешь исправить, а только можешь завершить с наименьшими муками. Не мучать зверя. Чисто.

Операция «Северный удар» была этим «чистым выстрелом». Долгим, страшным, кровавым. Но единственным способом закончить войну, которую начал кто-то другой. Капкан захлопнулся. Теперь нужно было стрелять.

– Приказываю начать Северную десантную операцию.

Никакого «С Богом». Только приказ.

Он не слышал своих слов. В голове был только тот давний хлопок в том лесу. И видел не экраны с движущимися значками, а лицо деда у печки – усталое, мудрое, несущее тяжесть всех своих «чистых выстрелов».

Разница была в одной детали. Дед сожалел о каждом зайце. Ворошилов понимал – о десятках тысяч он сожалеть не сможет – сердце разорвётся. Поэтому он запретил себе чувствовать. Просто выполнял долг. Как дед. Как человек, который однажды взял в руки ружьё и теперь не мог его отпустить.

Уникальная тактика – геомагнитный шторм плюс комплексная РЭБ-кибератака – была просчитана учёными страны. И сработала. До начала высадки у противника вышла из строя связь, средства обнаружения, остатки ПВО.

Теперь оставалось только ждать.

***

20.01.2024, 6:20. Воздушное пространство противника. Где-то недалеко от вражеской столицы. Транспортный самолёт с сотнями штурмовиков.

Солдат с позывным «Костяг» – бывший заключённый, лет сорока, потрёпанный, седой – громко разговаривает с новобранцем:

– В животе ИЛа не пахнет свободой. Только бензином и страхом. Таких, как я, тут человек пятьдесят. Быдло. Пушечное мясо. А эти, контрактники, смотрят на нас как на скот. Будут на нас как на живца ловить ПВО и арту врага. Мне тут месяц назад на южном фронте лейтенант молодой кричит и смеётся: «Родина не забудет вашего подвига!» Вон он сидит. – Костяг кивает на молодого бойца у люка. – Уёбок! А я думаю: какой нахуй подвиг? Мы тут расходный материал. Нас даже не переодели. Выдали старенькие разгрузки и автоматы, которые до нас уже десять человек в руках держали.

Он крепко сжимает потрёпанное фото дочери.

Загорается красная лампа. Команда: «К выгрузке!»

Сердце колотится где-то в горле. Он вспоминает как на зоне на шмоне ноги дрожали. Здесь – в тысячу раз хуже.

Люк открывается. Врывается рёв ветра и первый свист. Не наш. Вражеский.

Костяг продвигается по очереди. Его толкают в спину, орут: «Давай, мясо, прыгай!!!»

Он вываливается в чёрное небо, прошитое трассирующими лучами. Пули летят снизу вверх – как огненные копья. Рядом кто-то кричит. Не крик даже – визг. И его тут же обрывает. Костяг видит вспыхивающие парашюты пацанов, которые были с ним в одном самолёте. Теперь они объяты пламенем, летят вниз с бешеной скоростью. Внизу – сотни взрывов, вспышки выстрелов, пожары.

Их расстреливают как уток на охоте. Они как мишени в тире. Сбивают людей. По одному. Воздух гудит от взрывов. Какой-то мужик даже парашют не раскрыл – просто летел вниз с каменным лицом. Сознательно. Костяг с пониманием проводил его взглядом.

Приземление в грязь. Повезло. Отстегнулся, автомат в руки. Вокруг рвутся снаряды, свистят осколки. Десант собирается в кучки. Контрактники орут: «Вперёд, уроды! На высоту! Кто назад – расстрел!»

Бегут. Ноги вязнут в грязи. Впереди – промзона, какие-то цеха, заборы, старая техника. Из окон и с крыш идёт шквальный огонь. Пацаны падают как подкошенные. Кричат не «Ура!», а «Мама!» и «Блядь!»

Первую атаку отбили. Костяг залёг в воронке от бомбы с ещё несколькими солдатами. Рядом лежит труп молодого лейтенанта – того самого, что кричал и ржал про Родину. Полголовы снесло. Мозги вытекают и смешиваются с грязью, кровью и говном. Страшная вонь. Костяг вытащил из его кармана пачку сигарет. Закурил. Руки трясутся.

Слышит команду: «Вперёд, блядь! Зачистить цех!» Это верная смерть. Из окон второго этажа бьют пулемёты. Сзади уже идут свои, прикрытие.

Костяг с другими бойцами поднимается. Бегут. Ребята падают десятками. Костяг споткнулся о тело, упал – это его и спасло. Пулемётная очередь прошла над головой. Дополз до стены.

До цеха добралось человек десять.

Они забрасывают цех гранатами и врываются внутрь. Темно, пыль, дым. Стрельба, крики на непонятном языке. Видит врага впервые – испуганный мальчишка лет восемнадцати. Костяг не думает. Автомат на животе – очередь. Мальчишка падает. Тут же отбрасывает в стену – взрывная волна от очередной бомбы. Треск рвущегося бетона, скрежет металлоконструкций. Громкие крики на чужом языке – отдаются эхом в контуженой голове солдата.

Дрались в темноте, как звери. Ножами, прикладами. Кричали от страха и ненависти. Здесь уже не было ни своих, ни чужих. Была одна большая бойня.

Через полчаса выстрелы и взрывы стихли. Они сидели среди трупов. Свои, чужие – всё перемешалось. Костяг был весь в чужой крови. Подошёл офицер. Посмотрел на него, на лежащие трупы в цеху:

– Молодец, орёл! Полсрока откинулось!

В ушах стоял звон. Костяг сидел на ящике из-под патронов. Руки тряслись так, что он не мог зажечь сигарету. Спичка ломалась. Щадящая вспышка, и едкий дым ударил в лёгкие. Рядом санитар зашивал живот парню, который на одной ноте выл. Как раненый пёс. Костяг отвёл взгляд и уставился на свои сапоги. Они были мокрыми не только от грязи. Он понимал – от чего. Дочь, Катька, рисует фломастерами. Говорит: «Папа, это ты в сапогах». А на этих сапогах… Он сделал ещё одну глубокую затяжку, чтобы перебить мысль. Потом нагнулся, с трудом стянул сапог и вылил из него тёплую, грязную, вонючую, красноватую жижу в чёрную вражескую землю. Надел обратно на мокрый носок.

Костяг не почувствовал ничего. Ни радости, ни гордости. Только вкус крови на губах и понимание: та свобода, за которую он здесь убивал, уже не будет той, о которой он мечтал на зоне. Он за неё кусок души своей оставил. И впереди ещё пять таких же штурмов.

Город ещё дымился. Гарь въедается в стены, в мостовую, в лёгкие. Трупы убирали вторые сутки, но запах оставался. Смесь пороха, крови и бетонной пыли. Запах победы.

Десант вошёл за два дня. Ещё через три контрштурм противника захлебнулся. Северный фланг взяли в клещи. Командование врага сдалось, когда поняло, что Запад не придёт. Запад молчал.

Западные СМИ, привыкшие комментировать каждую передвижку войск, оставались в вакууме. Ни сводок, ни аналитики, ни гневных заявлений. Только редкие, сухие сообщения: «Ситуация развивается». Такого не было никогда.

25.01.2024. Столица Страны. Кабинет президента. 7:00.

Людмила вошла в приёмную ровно в семь. Свет в кабинете шефа горел. Она уже знала этот свет – не ночник, не дежурная лампа. Верхний. Значит, он не ложился.

Она нажала кнопку внутренней связи.

– Доброе утро, Михаил Сергеевич. Кофе? Чай?

– Привет, Люда. Ничего не надо. Отмени всё на сегодня. Встречи, звонки.

– В семь тридцать Виктор Павлович… – она запнулась. Не знала, как теперь называть бывшего президента. – Его тоже отменить?

Ворошилов задумался.

– Нет. Его не отменяй.

Кортеж подъехал к 7:25. Виктор Павлович шёл по коридорам неторопливо, вглядывался в стены. Здесь сменили ковровую дорожку, перевесили часы, убрали его портрет в конце коридора. Он не обижался. Это был уже не его коридор.

Дверь в кабинет приоткрыта. Он вошёл, закрыл за собой плотно, щёлкнул замком.

– Здравствуйте Михаил Сергеевич! – голос бодрый, почти праздничный. – Поздравляю. Блестящая операция. Войдёт в учебники.

Ворошилов сидел спиной к двери, лицом к окну. В окне было темно. Ещё не рассвело. Просто ночь сменялась серой, безликой мглой.

Он развернул кресло. С усилием. Лицо белое, глаза мутные, взгляд скользит по комнате, ни за что не цепляется.

– Доброе утро Виктор Палыч. Спа-си-бо. Завтра… привезут марионетку. Живого взяли.

На столе стояла почти пустая бутылка коньяка. Рядом – опрокинутый стакан. Галстук комком у локтя, рубашка вылезла из брюк, под мышками тёмные пятна пота. Он сидел, облокотившись на стол, держался за него, чтобы не упасть.

Виктор Павлович смотрел. Не осуждал. Не удивлялся. В этом пьяном, разбитом человеке он видел себя. Двадцать лет назад. Тоже утро, та же победа, тот же стакан на столе и вопрос, на который нет ответа.

Ворошилов поднял глаза.

– Вы специально не стали проводить её сами? – спросил он.

Бывший президент усмехнулся.

– Конечно. Думаешь, я не видел, как ты смотришь на карты в моём кабинете? План «Северного удара» лежал на столе не потому, что я забыл его убрать. Он лежал, чтобы ты его увидел. Чтобы, когда придёт твой час, знал, какую кнопку нажать. Старый должен не просто уйти. Он должен оставить наследнику подарок. Не страну в дерьме – страну на пороге победы. И я оставил.

Ворошилов кивнул.

– Блестящая операция. – повторил он. Слова вышли тяжёлыми, горькими. – Знаете, сколько наших? Долгов докладывал…

Он зашарил по столу, сдвигая бумаги, нашёл смятый листок. Поднёс к глазам, но не читал – он знал цифры наизусть.

– Тридцать тысяч.

Он стучал пальцем по столу. Каждый удар отдавался в висках.

– А их? – он ткнул в темноту за окном. – Их – около пятидесяти. Вместе… всех вместе… – голос сорвался. – Восемьдесят тысяч трупов, Виктор Палыч. Я отдал приказ и получил восемьдесят тысяч трупов.

Он не плакал. Слёз не было. Была сухая, разрывающая истерика. Смесь ужаса, вины и дикой, беспомощной ярости на самого себя. Он смотрел на бывшего президента воспалёнными глазами.

Виктор Павлович молчал. Подошёл к тумбе, налил стакан воды. Поставил перед Ворошиловым.

– Пейте.

Ворошилов сделал глоток.

– Как Вы с этим справлялись?

Виктор Павлович опустился в кресло напротив. Тяжело выдохнул.

– Не справлялся. – Он глядел сквозь Ворошилова, куда-то в свою память. – С этим не справляются. Это просто несут. Каждый день. Как мешок с камнями на спине. Часть души отдаёшь. Часть себя. И несёшь. Потому что назад пути нет. Потому что те, кто погибли, теперь всегда с тобой. Их выбор, их долг… и твой груз.

Он обвёл взглядом кабинет.

– Такова цена этой комнаты. Вы платите по счёту. Первый платёж по моему опыту – самый тяжёлый.

Он встал, посмотрел на сгорбленную фигуру в кресле. Вышел в приёмную.

– На сегодня встречи запланированы? – спросил у секретаря.

– Нет, Виктор Павлович. Он всё отменил.

Виктор Павлович кивнул.

– Через пару часов вызовите личного врача Михаила Сергеевича. И пусть приготовят плотный обед и свежий костюм. Он нам ещё нужен.

***

В утренней заре, когда город только просыпался, диктор уже озвучивал то, что свершилось прошлой ночью. Слова лились из динамиков и экранов по всей Стране. И везде – одинаково. Победа. Столица пала. Лидер врага в плену. Административные здания захвачены, документы изучаются, чиновники дают показания. В тылу противника начались партизанские акции. Местные власти в приграничных областях самораспустились, передали управление комендатурам Страны. Гражданское население при штурме практически не пострадало. Введён комендантский час.

Диктор говорил о войне, которая только что кончилась, как о деле решённом. Не требующем ни торжества, ни траура.

А на улицах уже праздновали.

В мегаполисах и маленьких городах, на площадях и в спальных районах, у заводских проходных и на автобусных остановках. Люди выходили из домов, не сговариваясь. Выходили, чтобы обнять первого встречного, чтобы кричать, чтобы плакать. Салюты гремели над Столицей, в провинциях, над теми местами, где салютов не было даже в Новый год. Бутылки передавали из рук в руки, флаги вывешивали на балконах. Кто-то пел, кто-то просто стоял и смотрел в небо.

Два года напряжения выплеснулись за одну ночь.

Два года люди жили с чувством: худшее впереди. Фронт, даже далёкий, может приблизиться в любую секунду. А Хорошие новости – это только передышка, а не победа.

А потом пришло чудо. Такое, какое не заказывают, не покупают, не выпрашивают. Оно просто случилось. И теперь люди вышли на улицы, чтобы убедиться: это правда. Не фейк, не пропаганда, не «не всё так однозначно». Правда, которую можно потрогать. Обнять соседа – его лицо залито слезами. Выпить на халяву – бутылки сейчас открывают все. Кричать и петь до хрипоты.

Кто виноват в этом чуде? Солдаты, которые шли на смерть? Или главнокомандующий, который рискнул и отдал приказ? Вопрос, на который не ответят даже спустя годы. Сейчас было не до ответов. Сейчас было только ликование. И надежда: победа – не финальная точка, а начало чего-то нового. Настоящего.

Запад проснулся от другого.

От осознания, что их союзник проиграл войну. Столица пала, лидер в плену, армия разбита. А они, западные правительства, не смогли ничего сделать. Ни помочь, ни остановить, ни даже вовремя понять, что происходит.

Сначала растерянность. Потом страх. А потом на улицы вышли люди.

Митинги захлестнули Берлин, Париж, Лондон, Рим. Тысячи, десятки тысяч. Люди требовали ответов. Куда ушли их налоги? Почему оружие, которое поставлялось годами, не спасло союзника? Кто ответит за провал? Кто скажет правду о том, сколько на самом деле погибло?

Правительства молчали. СМИ, ещё вчера готовые комментировать каждый шаг, тоже молчали. Информационный вакуум – такого не было никогда – повис над западными столицами.

А за закрытыми дверями уже собирались экстренные совещания. Один саммит, второй, третий. Обсуждали: с кем теперь иметь дело в стане побеждённого врага? Как удержать армию от капитуляции, как сохранить хоть какую-то власть, как объяснить гражданам, что их деньги, их правда – проиграны?

Ответов не было. Только новые вопросы. И безмолвие, которая становилась всё тяжелее с каждым часом.

Голос диктора в новостях давно смолк. Но его слова остались висеть в воздухе: «Столица пала. Но война не закончена».

Никто не знал, что будет дальше. Но сейчас это было совсем не важно. Важно лишь только то, что есть этот день, этот миг, эта победа.

***

28.01.2024. Столица. 21:37.

Офис Ворошилова гудел. Помощники, советники, аналитики – все сновали по коридорам. С папками, планшетами, озабоченными лицами. Предвыборная кампания – ещё неделю назад никто не успел её осмыслить – теперь обретала форму.

– Всю кампанию можно разбить на несколько подпроектов, господин президент. – Помощник, молодой, энергичный, с горящими глазами, размахивал указкой перед слайдами. – Разработка общего плана, формирование штаба, финансирование, информационное сопровождение, агитация…

– Стоп.

Ворошилов поднял руку. Указка замерла.

Он обвёл взглядом собравшихся. Уставшие лица. Кофе в одноразовых стаканчиках. Мешки под глазами. Они старались. Делали то, что умели. Но всё это – слайды, подпроекты, презентации – было ему чуждым.

– Вот что я хочу.

Он взял ручку, набросал на чистом листе несколько строк:

– Снижение инфляции. Развитие села, деурбанизация. Здравоохранение. Развитие территорий. Экономика – внутренняя и внешняя. Оборона.

Помощник открыл рот, но Ворошилов опередил:

– Акцент – на селе. На аграриях. Нужно выйти на сто сорок процентов самообеспечения продуктами. Закрыть рынок от западного и южного импорта. – Он отложил ручку, посмотрел на листок. – Всё остальное – ваша работа. Вы тут профессионалы, занимайтесь.

Люди молча переглянулись. Программа выглядела странно. Слишком узкой. Слишком… не о войне. А война должна была стать главной темой.

Но в этом и был расчёт. Ворошилов знал – победа уже случилась. Столица врага пала, лидеры в плену, фронт затихает. Говорить о войне сейчас – значит продолжать её. А он хотел её закончить. Не только на поле боя – в головах. В экономике. В том, что люди будут есть завтра и через год.

Сельское хозяйство становилось не просто отраслью. Символом. Отказ от импорта, опора на свои руки, на свою землю – это понимали все. Не требовало объяснений. И это отличало его от того, кто сидел в этом кресле до него.

Финансирование для своей предвыборной программы он собирал по старым связям. Министерство аграрной политики, знакомые, те, кто ещё помнил его по прежней работе. Ни копейки из государственной казны. Ни одного официального запроса. Только частные деньги и частные обещания. Село было за него. Оставалось убедить город.

А город тем временем не спал. Офис временно исполняющего обязанности разрывался от звонков. Каждый хотел встретиться, обсудить, предложить, предостеречь.

– Господин президент, завтра у нас запланировано… – помощница перечисляла, загибая пальцы. – Долгов, министр обороны. Арбинский от союза предпринимателей. Морозов с научными исследованиями. Андреев – по просьбе Виктора Павловича…

– После Андреева всё перенеси.

Она кивнула, вышла, плотно закрыла дверь.

Андреев пришёл ровно в десять. Дорогой костюм, идеальная улыбка, взгляд, который ничего не пропускает. Поздравил с операцией, назвал блестящей, упомянул, что они с Виктором Павловичем волновались.

– Валентин Викторович справился. – ответил Ворошилов. – Он теперь наш герой. Армия и спецсредства сработали как часы.

Андреев кивнул.

– Да, кстати, о Долгове. – Он поправил манжет, не глядя на собеседника. – Тут появилась информация. От людей, которые Вам искренне преданы. Говорят, у Валентина Викторовича некоторые родственники слишком активно вкладываются за границей. Именно за той границей, что по ту сторону наших баррикад.

Ворошилов посмотрел на него.

– Провокация.

– Конечно, провокация. Я в этом даже не сомневаюсь. Но, Михаил Сергеевич, народ вряд ли разберётся. И наши западные партнёры тоже. Они любят простые картинки. Министр-предатель. И это ляжет на Вас. На молодого, неопытного лидера, который доверился не тому человеку. Виктор Палыч просто с ума сойдёт от беспокойства.

Ворошилов молчал. Смотрел на Андреева, и в голове шёл безжалостный расчёт. Долгов был его щитом. Но Андреев прав – щит может стать уязвимостью. Особенно если за ним стоят не только враги, но и «друзья».

– Должность министра обороны предполагает полное доверие. И это доверия сейчас есть. – сказал он твёрдо. – Долгов зарекомендовал себя блестяще. Исполнителен, отважен, рассудителен. Зачем менять коня на переправе?

– Коня и не надо, – мягко возразил Андреев. – А вот щит… Громов – человек проверенный. Прямой. Никаких заграничных дел. Он станет вашим щитом. А Долгов… он Вашим щитом быть не может. Он ваша самая уязвимая точка.

Ворошилов записал что-то в блокнот.

– Я подумаю. – сказал Ворошилов.

Зазвонил телефон. Помощница напоминала о звонке патриарха. Андреев поднялся, поправил пиджак.

– Ах да, с владыкой. Знаете, он очень уважает Виктора Палыча. Защитник традиционных ценностей, всегда так говорит. – Он остановился у двери. – Патриарх мудрый человек, но в современных экономических и политических рисках разбирается плохо. Не стоит утруждать его… специфическими вопросами.

Вышел. Не попрощался. Дверь закрылась.

Ворошилов сидел неподвижно. Звонок патриарха, разговор о традиционных ценностях, намёк на то, кому они обязаны своей поддержкой. Всё это не случайно. Всё это – давление.

Он нажал кнопку внутренней связи.

– Если господин Андреев снова попросит о встрече – отказывайте. До моих новых распоряжений.

Ворошилов откинулся в кресле. Политическая гонка только начиналась. И теперь он знал, что бить будут не в лоб.

Он посмотрел на список, написанный его рукой. Село. Экономика. Здравоохранение. Оборона.

А где-то между строк, невидимое, невысказанное – то, что действительно предстояло защищать.

Себя.

***

Студия главного телеканала

Свет софитов. Трансляция в прямом эфире. Первая настоящая проверка после того, как он стал тем, кем стал.

Радилов, оппонент от коммунистов, сидел напротив. Руки лежали на столе как на трибуне. Его манеру знали все, кто смотрел политические дебаты последние двадцать лет: грудь колесом, апелляции к великому прошлому. Которого никто в зале и не помнил. Он уже несколько раз участвовал в президентских гонках и каждый проигрывал с огромным отставанием. И каждый раз возвращался с тем же набором лозунгов.

– Вы ни в одном интервью не говорили о будущем ветеранов! – Радилов ударил ладонью по столу. – Где в Вашей программе работа с теми, кто воевал? Они больше не нужны стране?

Ворошилов смотрел на Радилова без вызова и без желания спорить.

– Если Вы помните, в ходе войны Виктор Павлович давал определённые гарантии ветеранам. Социальные в том числе. – Голос спокойный, не повышен. – Я не намерен пересматривать эти обещания. Они будут выполнены. На сто процентов. И я не стану прикрываться чужими словами как своими собственными усилиями. Бюджет на сегодня сбалансирован. Если появятся дополнительные поступления мы подумаем, что ещё можно сделать.

Радилов хотел что-то добавить, но Ворошилов опередил:

– Что касается уровня жизни… Вы спрашиваете, как бороться с инфляцией. Отвечу. – Он чуть подался вперёд. Камера тут же взяла крупный план. – Есть способы, которые уже работали. Кстати, их внедряли Ваши же предшественники. Я их идеи одобряю. Но мы живём уже в другое время. Сейчас правовое управление администрации готовит президентскую инициативу. Жёсткую. Широкую. Она коснётся миллионов людей и целых отраслей. Мы хотим предложить убрать искусственные надстройки в бизнесе. Те самые цепочки посредников, которые разгоняют цены на бытовом уровне. Способ рабочий. Но такие меры должен предлагать не временно исполняющий обязанности. А тот, кто будет за них отвечать лично. Когда станет президентом.

Ворошилов продолжал увереннее.

– Кроме того, мы обсуждаем политику Центрального банка. Я, как бывший премьер-министр, был с ней не совсем согласен. У нас были наметки, готовили их с Минфином, мои коллеги не дадут соврать. – Он почти улыбнулся. – Я не буду сейчас вдаваться в детали. Это не совсем публичная история. Всё ещё раз посмотрим, взвесим, обговорим с ЦБ, а потом расскажем.

Он перевёл взгляд на Радилова. В голосе появилась новая, твёрдая нота:

– А Вы, Григорий Петрович, всё о коммунистическом наследии говорите. Скажите, как Вы собираетесь возвращать релокантов? Как будете восстанавливать семьи, которые разбросало по миру?

Радилов открыл рот. В его программе этого пункта не было. Ворошилов знал это. Зрители – тоже.

Через час после эфира социологи дали первые цифры – разгром. Радилов проиграл не просто по очкам. Он проиграл по сути.

Но у Ворошилова был и другой противник.

Зарецкий пришёл оттуда, откуда приходят не политики. Продукты. Корпоративный истеблишмент, дивиденды, махинации, которые называли «эффективным менеджментом». Он был альтернативой. Мнимой, театральной, почти кукольной. И кукловоды, которые держали нитки, умели делать так, что кукла казалась живой.

Его показывали везде. По всем каналам, даже на тех, которые Ворошилов считал своими. Он не давал классические интервью – он показывал закулисье. Играл на гитаре, кормил бездомных, бегал по утрам, сидел на трибуне с простыми болельщиками. Ролики снимали лучшие режиссёры рекламы. Сценарии писали те, кто знал, как продать надежду.

Зарецкий приходил на стримы к популярным геймерам, к бьюти-блогерам, к зожникам, к молодым политическим обозревателям. Говорил о ценностях, о свободе, о будущем для детей. Инфляция, изоляция, война – всё исчезало из его нарратива. Оставались яркие картинки, обещания, образ светлого завтра.

Миллионы смотрели и верили. Митинги собирали толпы, концерты гремели на всю страну, спортивные мероприятия становились политическими платформами. Зарецкий был везде. Не ошибался. Не промахивался.