Академия для драконьего лорда, или Уроки доверия

— Ты слишком эмоциональна, — сказал он наконец. Голос холодный, ровный, безжизненный. — Это навредит Академии.

Я замерла.

— Что?

— Ты слышала. — Он повернулся. Лицо — маска. Ничего живого. — Эмоции мешают видеть картину целиком. Ты думаешь только о детях, но не думаешь о последствиях. О том, что каждый твой конфликт с родителями — это удар по Академии. По мне. По Артему.

— По тебе? — Я не верила своим ушам. — Ты… ты серьёзно?

— Вполне.

— А ты… — Голос сорвался. Я сделала глубокий вдох. — А ты слишком холоден! Это твоя проблема, Игнатий! Ты всегда холоден! Ты прячешься за этой стеной льда, потому что боишься чувствовать! Боишься, что если позволишь себе хоть каплю тепла — рассыплешься!

Он молчал. Только желваки заходили на скулах.

— Я здесь каждый день бьюсь за этих детей! — кричала я. — За их право быть счастливыми! За то, чтобы они не боялись собственных родителей! А ты говоришь мне, что я слишком эмоциональна? Да без этих эмоций здесь ничего бы не было! Ты бы сидел в своём замке и мёрз, а Артем бы до сих пор молчал!

Я развернулась и выбежала из кабинета, хлопнув дверью так, что, кажется, стены задрожали. Летела вниз по лестнице, спотыкаясь, не видя дороги. Слёзы застилали глаза, и я ничего не соображала. Только когда вбежала в свою комнату и захлопнула дверь, позволила себе разрыдаться. Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и плакала. По-настоящему, навзрыд, как в детстве, когда мир казался несправедливым и жестоким. Всё, что я строила три месяца. Все мои усилия. Все маленькие победы. А он — холодный, чёрствый, бездушный — он одним предложением перечеркнул всё.

Слишком эмоциональна.

Да что он знает об эмоциях? Он же дракон. Ледяной дракон, который боится чувствовать. Который отгородился от всего мира стеной, чтобы не ранили. И который ранит сам, даже не замечая этого.

Дверь тихо скрипнула. Я подняла голову и сквозь слёзы увидела Артема. Он стоял на пороге в ночной рубашке, босиком, с растрёпанными волосами и смотрел на меня огромными испуганными глазами.

— Вера? — прошептал он. — Ты плачешь?

Я попыталась улыбнуться, вытереть слёзы, но получалось плохо.

— Всё хорошо, маленький лорд. Иди спать.

Вместо ответа он подошёл, забрался на кровать и сел рядом. Потом, помедлив, положил голову мне на колени, как делал это в первые дни, когда только учился доверять.

— Не плачь, — сказал он тихо. — Папа глупый.

Я засмеялась сквозь слёзы и погладила его по голове.

— Не говори так о папе.

— Но он глупый, — упрямо повторил Артем. — Я знаю. Он боится. Всегда боится. Меня боялся, пока ты не пришла. Тебя боится теперь.

— Боится? — Я удивилась. — Чего ему бояться?

— Что ты уйдёшь. — Артем поднял голову и посмотрел на меня серьёзно, совсем не по-детски. — Он думает, если будет близко — ты уйдёшь. Как мама. Не по-настоящему уйдёшь, а… ну, внутри. Перестанешь быть рядом.

Я замерла.

— Он тебе это говорил?

— Нет. — Артем покачал головой. — Я сам знаю. Я же его сын. Я тоже так думал. Пока ты не пришла.

Я обняла его, прижала к себе, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы. Только теперь это были другие слёзы. Не от обиды. От понимания.

— Ты не уйдёшь? — спросил Артем тихо.

— Нет, — ответила я твёрдо. — Никуда я не уйду.

— И папу простишь?

Я вздохнула.

— Он не просил прощения.

— Попросит. — Артем зевнул и прикрыл глаза. — Он просто не умеет. Его никто не учил. А ты научишь.

Я смотрела на него, на этого маленького мудрого дракончика, который понимал больше, чем любой взрослый, и чувствовала, как внутри тает лёд.

— Иди спать, — сказала я мягко. — Завтра новый день.

— А ты?

— А я посижу ещё.

Он кивнул, слез с кровати и побрёл к двери. На пороге обернулся.

— Вера?

— Да?

— Ты самая лучшая. Правда.

Дверь закрылась, и я осталась одна в темноте. Смотрела в окно на звёзды, на далёкие горы, на башню, где в кабинете до сих пор горел свет, и думала.

Он просто не умеет. Его никто не учил. А ты научишь»

Научу. Обязательно научу. Если он позволит.

Глава 3. Отчуждение

После той ночи, когда я рыдала в подушку, а Артем гладил меня по голове и называл папу глупым, прошло три дня.

Три дня, которые растянулись в вечность.

Игнатий исчез из моей жизни. Не физически — я знала, что он здесь, в Академии, потому что слуги передавали распоряжения, потому что Артем иногда говорил, что папа сказал, потому что по ночам под дверью моей комнаты слышались шаги. Но видеть его — не видела.

Он перестал появляться в столовой. За завтраком его место пустовало, за обедом — тоже, за ужином — тем более. Слуги говорили, что лорд Чернокрылый ест в своём кабинете. Работает. Очень занят. Я пробовала не думать об этом. Правда пробовала.

Каждое утро я вставала, умывалась ледяной водой (драконье отопление работало странно, и по утрам из крана текла почти ледяная вода, но я привыкла), одевалась и шла в класс к детям. И там, среди близнецов, которые снова устроили небольшой пожар (на этот раз снова горели шторы, но я уже научилась тушить их водой из графина быстрее, чем они разгорались), среди Лисандры, которая после визита матери стала тише и реже огрызалась, среди Торна, который теперь строил в песочнице не стены, а дома с садами, среди Артема, который не отходил от меня ни на шаг, — там я забывала.

Но как только наступал вечер, и дети расходились по комнатам, и коридоры пустели, и Академия погружалась в тишину, — мысли возвращались. Он здесь. Где-то рядом. Но не со мной. Почему?

На четвёртый день я решила, что так больше не могу. Утро началось как обычно. Я спустилась в столовую, надеясь, что сегодня Игнатий всё-таки появится. Но его место пустовало. Артем сидел напротив и хмуро ковырял кашу.

— Папа опять не пришёл, — сказал он, не поднимая глаз.

— Он занят, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У него много дел.

— Он всегда занят, — буркнул Артем. — Раньше он хоть ужинал с нами. А теперь…

Он не договорил, но я и так поняла. Раньше — это когда между нами ещё не было этой стены. Когда Игнатий позволял себе смотреть на меня дольше секунды. Когда его рука случайно касалась моей, и он не отдёргивал её как от огня.

— Может, он просто устал, — сказала я без особой веры.

Артем поднял на меня глаза. В них было столько боли, что у меня сердце сжалось.

— Вера, — спросил он тихо. — Папа тебя обидел?

Я замерла. Ложка застыла на полпути ко рту.

— Что? Нет, с чего ты взял?

— Ты грустная, — сказал он просто. — И папа грустный. И вы не разговариваете. — Он помолчал. — Это из-за меня?

— Господи, нет! — Я отставила ложку и пересела ближе к нему, обняла за плечи. — Артем, милый, это не из-за тебя. Ты тут совсем ни при чём.

— А из-за чего?

И тут я поняла, что не знаю, что ответить. Потому что я и сама не знала. Из-за чего? Из-за моей ссоры с Игнатием? Из-за того, что я накричала на него, назвала холодным и бесчувственным? Или из-за того, что он прав, и моя эмоциональность действительно вредит Академии?

— Мы просто… — Я запнулась, подбирая слова. — Мы немного поссорились. Взрослые иногда ссорятся. Это пройдёт.

— Обещаешь?

Я посмотрела в его серьёзные глаза и поняла, что не могу обещать. Потому что не знаю.

— Я постараюсь, — сказала я честно.

Артем кивнул и уткнулся носом мне в плечо. Мы сидели так, пока в столовую не ворвались близнецы с криками: "А мы сегодня будем драконов лепить?", и пришлось отвлечься.

Но внутри, глубоко, вопрос остался. Почему?

Днём я пыталась работать. Занятия шли своим чередом. Близнецы сегодня были на удивление спокойны — возможно, потому что я разрешила им рисовать огнём. На специальных листах, пропитанных защитным составом, они выжигали узоры, и это забирало столько энергии, что к обеду они едва не заснули за столом. Прогресс.

Лисандра рисовала. Молча, сосредоточенно, не поднимая головы. Она больше не огрызалась, не фыркала, не строила из себя королеву. Но и не открывалась. Сидела в своём углу и рисовала всё те же огромные глаза, только теперь рядом с ними появлялись маленькие фигурки. Девочка, стоящая чуть ближе к центру.

Я не торопила. Понимание приходит не сразу.

Торн сегодня впервые заговорил на занятии. Не со мной — с Артемом. Они строили что-то в песочнице, и я услышала обрывок фразы: "А у моего отца тоже есть меч, только он им никогда не пользуется". Артем что-то ответил, и они продолжили лепить, переговариваясь вполголоса.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Крошечная победа. Но победа. А потом я вышла в коридор, чтобы принести новые краски, и увидела его. Игнатий стоял в конце коридора, спиной ко мне, и разговаривал с кем-то из слуг. Я замерла, боясь дышать. Он был в тёмно-синем камзоле, волосы собраны в хвост, и даже со спины я видела, как напряжены его плечи.

Слуга ушёл. Игнатий повернулся, собираясь идти дальше, и наши взгляды встретились. На одно мгновение. Короткое, как вздох. В его глазах я увидела что-то такое… Боль? Тоску? Желание? А потом маска упала на место, и он отвернулся, делая вид, что не заметил меня.

— Игнатий, — позвала я.

Он замер. Но не обернулся.

— Игнатий, пожалуйста.

Секунда. Две. Три.

Он пошёл дальше. Не оборачиваясь. Не останавливаясь. А я осталась стоять с красками в руках, чувствуя, как внутри что-то обрывается.

Вечером я не выдержала. Дети спали. Академия затихла. Я сидела в своей комнате, смотрела в стену и прокручивала в голове этот момент снова и снова. Его взгляд. Его молчание. Его уход. Что я сделала не так? Вопрос бился в голове, как птица в клетке. Я перебирала все возможные варианты. Может, не стоило кричать на него в кабинете? Может, надо было промолчать, сдержаться, проглотить обиду? Может, он прав, и я действительно слишком эмоциональна, и мои чувства мешают ему управлять Академией так, как он считает нужным? Но ведь я чувствую! Я не могу быть холодной! Я не дракон, я человек, у меня кровь горячая, и когда я вижу, как ребёнок страдает, я не могу пройти мимо!

— Глупая, — прошептала я вслух. — Глупая, глупая, глупая.

Я встала и подошла к окну. Луна висела над горами огромная, холодная, чужая. Где-то там, в его кабинете, Игнатий сидит при свете свечей и работает. Или не работает. Или просто сидит в темноте, как я, и думает о том, что пошло не так. Если он вообще думает. Может, ему всё равно. Может, я для него просто сотрудник, который хорошо справляется с работой, но слишком много позволяет себе в личном общении. Мы не связаны. Он волен…

Я зажмурилась, прогоняя мысли. Они были слишком болезненными. Поздно ночью, когда я уже лежала в кровати и смотрела в потолок, пытаясь уговорить себя заснуть, я услышала шаги. Шаги в коридоре. Медленные. Тяжёлые. Они приближались к моей двери. Я замерла, боясь дышать. Сердце колотилось где-то в горле. Шаги стихли прямо у двери. Я смотрела на тёмное дерево, за которым кто-то стоял, и не могла пошевелиться. Он. Это был он. Я знала это каждой клеточкой тела. Вдох. Выдох. Тишина. Я ждала. Ждала стука. Ждала голоса. Ждала хоть чего-то. Но ничего не происходило. Тогда я вскочила с кровати, подбежала к двери и распахнула её. Коридор был пуст. Только на полу, прямо перед моей дверью, лежал тонкий слой инея. Он таял на глазах, превращаясь в воду, и через минуту от него не осталось и следа. Я прислонилась к косяку и закрыла глаза. Он приходил. Он стоял здесь. Но не постучал. Почему?

На следующее утро я решила действовать. Если он не приходит ко мне, я пойду к нему. Хватит игр в молчанку. Я взрослая женщина, я имею право на объяснения. Я поднялась на третий этаж, к его кабинету. Постучала. Тишина. Постучала ещё раз. Ничего. Толкнула дверь — заперто.

— Игнатий, — позвала я в щёлку. — Я знаю, что ты здесь. Открой, пожалуйста. Нам нужно поговорить.

Тишина.

Я прислонилась лбом к двери и прошептала:

— Пожалуйста.

Никто не ответил. Я простояла так минут пять, надеясь на чудо. Потом развернулась и ушла. На лестнице столкнулась со слугой.

— Леди Вера, — поклонился он. — Лорд Чернокрылый просил передать, что сегодня будет занят и не сможет присутствовать на ужине.

— Конечно, — ответила я с горечью. — Как всегда.

Слуга посмотрел на меня с сочувствием, но ничего не сказал. Ушёл. А я спустилась в класс и попыталась улыбаться детям. День тянулся бесконечно. Я вела занятия, проверяла рисунки, разнимала близнецов (сегодня они умудрились заморозить аквариум с рыбками, рыбок пришлось срочно отогревать), говорила с Торном о его доме, слушала Лисандру, которая вдруг спросила: "А вы тоже боитесь?" — и не нашлась что ответить. А сама всё время думала о нём. О том, как он стоял под моей дверью ночью. О том, почему не постучал. О том, что сейчас делает. О том, что у него в голове. О том, есть ли у него сердце или правда только лёд.

К вечеру я вымоталась так, что еле держалась на ногах. Уложила детей, посидела с Артемом, который снова спросил про папу, и побрела в библиотеку. Хотелось тишины. Хотелось книг. Хотелось спрятаться от всего мира. Библиотека в Академии была моим любимым местом. Огромная комната с высокими стеллажами, мягкими креслами и камином, в котором всегда горел огонь. Я приходила сюда, когда становилось совсем невмоготу, садилась в кресло, брала какую-нибудь книгу и делала вид, что читаю.

Сегодня я не делала вид. Я просто сидела и смотрела на огонь. Дверь скрипнула. Я подняла голову и замерла. В библиотеку вошёл Игнатий. Он не заметил меня — я сидела в углу, в тени, за высоким креслом. Он прошёл к стеллажам, взял какую-то книгу, перелистнул несколько страниц. В свете камина его лицо казалось мягче, чем обычно, — или мне просто хотелось так думать.

Я сидела не дыша. Боялась спугнуть. Боялась, что если шевельнусь, он исчезнет. Он стоял ко мне вполоборота, и я видела, как напряжены его плечи. Как пальцы сжимают книгу. Как он смотрит в одну точку, не читая.

— Игнатий, — сказала я тихо.

Он вздрогнул. Резко обернулся. В глазах — на мгновение — растерянность, почти испуг. А потом — холод.

— Вера. — Голос ровный, как всегда. — Я не знал, что ты здесь.

— Я всегда здесь, — сказала я, вставая. — Вечерами.

Он кивнул и сделал шаг к двери. Собирался уйти. Снова.

— Нет, — вырвалось у меня.

Я подошла к нему быстро, не давая себе времени передумать, и схватила за рукав.

— Игнатий, поговори со мной.

Он замер. Смотрел на мою руку, сжимающую тёмную ткань его камзола, и молчал.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Я не понимаю. Ты избегаешь меня, не смотришь, не говоришь. Что я сделала не так?

Он медленно поднял глаза. В них была такая боль, что у меня сердце перевернулось.

— Ты ничего не сделала, — сказал он тихо. — Всё дело во мне.

— Тогда объясни. Я хочу понять.

— Не надо.

— Надо! — Я почти кричала. — Мне надо! Я не могу так жить, Игнатий! Не могу просыпаться каждый день и думать, увижу тебя или нет! Не могу гадать, что у тебя в голове! Не могу…

Он вырвал руку. Резко, грубо, будто я обжигала его.

— Не надо, — повторил он. Голос сел. — Так безопаснее.

Я замерла, глядя на свою пустую ладонь.

— Безопаснее? — переспросила я. — Для кого?

— Для тебя.

— Для меня?!

Я подняла глаза. Он стоял в двух шагах, и весь его вид говорил: не приближайся. Но в глазах… в глазах было что-то другое. Что-то, что кричало: "Пойми меня, пожалуйста, пойми".

— Игнатий, — сказала я уже спокойнее. — Ты не защитишь меня, отталкивая. Ты только делаешь больнее.

Он покачал головой.

— Ты не понимаешь.

— Так объясни!

Тишина. Долгая, тягучая, невыносимая.

— Прости, — сказал он наконец.

И вышел. Дверь закрылась за ним мягко, почти беззвучно. А я осталась стоять посреди библиотеки, глядя на пустой проём, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Я не помню, как добралась до своей комнаты. Наверное, шла на автомате. Коридоры, лестницы, повороты. Пустота внутри и боль, которая разрасталась, заполняя всё тело. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Сползла на пол. И заплакала.

Впервые в жизни я плакала не от обиды, не от жалости к себе, а от бессилия. От того, что не могу достучаться. Не могу пробить эту стену. Не могу объяснить ему, что безопасность — это не когда ты один. Безопасность — это когда есть кому прикрыть спину. Когда есть кто-то, кто не даст упасть. А он не понимал. Или не хотел понимать. Что я сделала не так? Вопрос бился в голове, и я не находила ответа. Я была собой. Я не играла, не притворялась, не строила из себя кого-то другого. Я любила его ребёнка, я работала, я старалась. Я даже не требовала от него ничего — только чуточку тепла. Только чтобы он был рядом. Но, видимо, это слишком много. Для дракона, который боится чувствовать.

Я просидела на полу, наверное, час. А может, два. Время потеряло смысл. За окном луна поднялась высоко, в коридоре стихли все звуки. А потом я поднялась, подошла к окну и посмотрела на башню, где горел свет. Он там. Сидит в своём кабинете. Может, смотрит на ту же луну. Может, думает обо мне. Может, жалеет, что ушёл. Но он не придёт. Я знала. Не придёт. Я отвернулась от окна и легла на кровать. Смотрела в потолок и думала о том, что завтра будет новый день. Новые уроки. Новые дети. Новая пустота. Я не выдержу ещё один год такого ада. Но выбора не было. Утром я встала, умылась ледяной водой, оделась и пошла в класс.

Артем встретил меня у дверей.

— Вера, — сказал он, заглядывая в глаза. — Ты опять плакала?

— Нет, — соврала я. — Просто не выспалась.

— А папа…

— Папа занят, — перебила я. — Пойдём, близнецы уже, наверное, что-нибудь подожгли.

Мы пошли по коридору. Артем молчал, но я чувствовала его взгляд.

— Вера, — сказал он вдруг. — А ты его всё равно любишь?

Я споткнулась на ровном месте.

— Что?

— Папу. Ты его любишь?

Я открыла рот и закрыла. Потому что не знала, что ответить.

— Артем, это сложно…

— Это просто, — перебил он. — Любишь или нет?

Я посмотрела на него. На этого маленького мальчика, который понимал больше, чем все взрослые вместе взятые.

— Люблю, — выдохнула я. — Очень.

Он кивнул, будто именно этого ответа и ждал.

— Тогда всё будет хорошо.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что любовь сильнее страха, — сказал он просто. — Мне ты так говорила. Помнишь?

Я помнила. Я говорила ему это в те ночи, когда он просыпался от кошмаров и боялся заснуть снова.

— Помню, — сказала я тихо.

— Значит, и папа научится.

Он взял меня за руку, и мы пошли к классу. А я шла и думала: когда это маленький мальчик стал моим главным учителем?

Вечер опустился на Академию неслышно, как падающий снег. Я сидела в своей комнате у окна и смотрела, как последние лучи солнца угасают за горами, оставляя после себя лишь багровую полосу на горизонте, которая медленно съёживалась, таяла, превращалась в тонкую ниточку света, а потом и вовсе исчезла, уступив место глубокой синеве осенних сумерек. Где-то в этой синеве уже зажигались первые звёзды, робкие, едва заметные, и мне вдруг подумалось, что они похожи на меня — маленькие, чужие в этом огромном мире, пытающиеся светиться, когда вокруг только холод и тьма. Я отогнала эту мысль. Слишком много поэзии, слишком много жалости к себе. Последние дни превратили меня в ходячий комок нервов, и это было непозволительно. У меня работа. У меня дети, которые ждут, что я буду сильной. У меня Артем, который смотрит на меня с такой надеждой, что сердце переворачивается.

Игнатий.

Я запретила себе думать о нём. По крайней мере, пыталась запретить. Но мысли текли сами, как вода сквозь пальцы, и я тонула в них каждый вечер, как только оставалась одна. Четыре дня прошло с той ночи в библиотеке. Четыре долгих, бесконечных дня, за которые я успела довести себя до полного изнеможения работой. Я вставала затемно, ложилась за полночь, заполняла каждую минуту чем-то важным и неотложным. Близнецы Ирбис получили столько внимания, что на целую неделю успокоились и даже не пытались ничего поджечь. Торн впервые заговорил на занятии — не шёпотом, не одним словом, а целым предложением о том, что его дом в песочнице ему нравится больше, чем настоящий. Лисандра перестала огрызаться и просто молчала, рисуя свои бесконечные портреты, на которых мать с каждым днём становилась чуть меньше, а девочка в углу — чуть ближе к центру.

Прогресс. Настоящий прогресс. Я должна была радоваться. Но радость не приходила. Потому что каждый вечер, когда стихали детские голоса и коридоры погружались в тишину, я ловила себя на том, что прислушиваюсь. Жду шагов под дверью. Жду, что он придёт. Жду хоть какого-то знака. Он не приходил.

Зато каждую ночь, ровно в полночь, на полу перед моей дверью появлялся тонкий слой инея. Я проверяла. Три ночи подряд я вскакивала с кровати, когда часы в коридоре били двенадцать, подбегала к двери и распахивала её. И каждую ночь видела одно и то же — пустой коридор, холодный камень и тающий лёд, который исчезал быстрее, чем я успевала до него дотронуться.

Он приходил. Он стоял там. Но не стучал. Что это было? Желание? Страх? Привычка проверять, всё ли в порядке? Или просто бессознательное движение души, которую он сам не понимал?

Я сходила с ума от этих вопросов.

Сегодня вечером я решила, что так больше не может продолжаться. Я пойду к Артему, посижу с ним, пока он засыпает, а потом спущусь в библиотеку и буду читать до тех пор, пока глаза не сомкнутся сами собой. Без ожидания. Без надежды. Просто жить дальше. Я встала с подоконника, поправила платье (простое, домашнее, то, в котором чувствовала себя уютно) и вышла в коридор. Академия по ночам была прекрасна. Магические светильники горели вполсилы, создавая мягкий полумрак, в котором тени казались живыми и дышащими. Где-то вдалеке слышался тихий перезвон — ветер играл с колокольчиками на башне. Пахло деревом, воском и чуть уловимым холодом, который всегда сопровождал драконью магию. Я поднялась на второй этаж, где располагались детские комнаты, и тихонько приоткрыла дверь в спальню Артема.

Мальчик спал. Я замерла на пороге, вглядываясь в его лицо, освещённое слабым светом камина. Огонь почти догорел, только красные угли тлели в глубине, отбрасывая тёплые блики на стены. Артем лежал на спине, раскинув руки, одеяло сползло на пол, и даже во сне он хмурился — видно, снилось что-то тревожное.

Я тихо вошла, стараясь не шуметь. Подошла к кровати, нагнулась, чтобы поправить одеяло. И в этот момент дверь снова открылась. Я выпрямилась резко, испуганно, и увидела его. Игнатий замер на пороге, так же как я за минуту до этого. В свете камина его лицо казалось высеченным из камня — резкие тени, глубокие впадины глаз, плотно сжатые губы. Он был без камзола, в одной тонкой рубашке, рукава закатаны до локтей, и я вдруг увидела, каким он может быть человечным — уставшим, измученным, с тёмными кругами под глазами, которые не мог скрыть даже полумрак.

Мы смотрели друг на друга через комнату, и время остановилось. Я не знаю, сколько это длилось. Может, секунду. Может, вечность. В тишине было слышно только дыхание Артема и едва уловимый треск углей в камине. Где-то за окном ухнула сова, но звук показался далёким, нереальным, будто из другого мира. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Подошёл к кровати с другой стороны, и теперь мы стояли друг напротив друга, разделённые только спящим мальчиком.

Я смотрела на его руки. Сильные, с длинными пальцами, которые я помнила на своей коже только однажды — в ту ночь, три месяца назад, когда между нами не было стен. Сейчас эти руки были напряжены, пальцы сжимались в кулаки и разжимались, будто он не знал, куда их деть. Он тоже смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, горячий, несмотря на весь окружающий холод. Артем пошевелился во сне, что-то пробормотал и повернулся на бок. Одеяло, которое я так и не успела поправить, сползло ещё ниже, открывая худенькие плечи.

Игнатий и я потянулись одновременно. Наши руки встретились над спящим мальчиком. Я не знаю, как описать то, что я почувствовала в это мгновение. Это было не просто прикосновение кожи к коже. Это было что-то гораздо большее — разряд, удар, вспышка, от которой всё тело пронзило током. Его пальцы коснулись моих, и мир перестал существовать.

Я замерла. Он замер. Мы смотрели друг на друга через руку Артема, и в его глазах я увидела всё. Всё, что он пытался скрыть за эти дни. Всю боль, которую носил в себе. Всё желание, которое сжигало его изнутри. И страх — дикий, животный страх, от которого у меня сжалось сердце. Он боялся. По-настоящему боялся. Не за себя — за меня. Я хотела сказать ему что-то важное. Что я не боюсь. Что я готова рискнуть. Что его страх — это стена, которую мы можем разрушить вместе. Что мне не нужна его защита ценой нашего одиночества. Но слова застряли в горле. Потому что в этот момент я видела его таким, каким не видела никогда — без маски, без брони, безо льда. Просто мужчина, который любит и боится потерять.