Скоро буду дома. Том V. Принятие

Лео слушал очень внимательно.

— И мне за это до сих пор стыдно, — сказал я. — Хотя я знаю, что стыдиться тут нечего: человек не может семь лет только страдать, он от этого умирает. Но стыдно всё равно.

Он подумал.

— А мне тоже стыдно, — сказал Лео.

— За что?

— Мне без тебя было нормально, — сказал он. — Ну то есть я не помнил. Мне мама рассказывала, и я знал, что у меня был папа, и мне было грустно. Но я не скучал по-настоящему, потому что не помнил по чему скучать. — Он посмотрел в стол. — Я думал, что я плохой сын.

Я записал в тетради его вопрос и свой ответ.

А потом дописал ещё одну строчку, снизу, под чертой:

«Ты не плохой сын. Тебе было три года. Это моя работа была — вернуться раньше, а не твоя — помнить дольше».

⁂

Вечером, когда он лёг, Мира вышла ко мне на кухню.

— Одиннадцать вопросов, — сказала она.

— Одиннадцать.

— Ты понимаешь, что он теперь будет ждать? Каждый год. В январе.

— Понимаю.

— И что в какой-то момент он придёт с тетрадью и тебя не будет.

— Понимаю, — сказал я.

Мира села. Помолчала.

— Знаешь, а это правильно, — сказала она наконец. — Я думала весь день и решила: правильно. Пусть у него будет вещь, которая ждёт. Всё лучше, чем вещь, которая просто лежит.

Она посмотрела на меня.

— Только ответь на все, на какие успеешь. Не растягивай по одному в год. Он попросит второй в феврале — отвечай.

— А если он попросит все одиннадцать разом?

— Значит, отвечай все одиннадцать разом, — сказала Мира. — Он мальчик умный. Он поймёт, зачем ему их отдали пачкой.

⁂

Ночью я не спал и вёл счёт.

Одиннадцатое января. Прошло восемьдесят девять дней. Осталось пять месяцев и три дня.

Одиннадцать тиков.

Одиннадцать лет.

Одиннадцать вопросов.

Одиннадцать свечей.

Семь дней рождения без меня.

Я лежал и думал, что за всю мою жизнь — обе — это был лучший день. Лучше свадьбы, лучше первого дня Лео дома после роддома, лучше того часа, когда я вышел из мёртвой земли живым.

Потому что в те дни я был счастлив и не знал, сколько мне отпущено.

А в этот — знал.

Оказывается, это совсем разные вещи, и вторая крепче.

⁂

И ещё одно, последнее, чего я в тот день не знал.

Пока мы ели торт в семь утра при свечах и задёрнутых от темноты шторах, за девять тысяч километров от нашей кухни, на другом конце планеты, в Патагонии, закрывали район площадью шестьдесят квадратных километров.

Официальное сообщение вышло в тот же день.

Я прочёл его через сутки, двенадцатого января, и тогда же понял, каким числом оно датировано.

Одиннадцатым.

С тех пор я всегда знал: в тот единственный день, когда мы вчетвером ни о чём не думали, — считал кто-то другой.

Глава 18. Как это выглядит для них

Чтобы понять, что происходило вокруг нас в те дни, придётся вернуться на шесть дней назад.

Пятого января вечером Мира вошла на кухню с телефоном в руке.

— Слушай, — сказала она. — Ты видел? В Африке какая-то дрянь. Пишут, зона какая-то, приборы врут, людей вывозят.

Я сидел за столом. Ноутбук был закрыт.

— Видел, — сказал я.

— Странно, да?

— Странно.

Она постояла, глядя на экран, потом убрала телефон и стала мыть посуду.

Я сидел и смотрел ей в спину, и у меня в тетради под столом лежали двадцать шесть страниц, и до момента, когда я всё-таки положу их на этот стол, оставалось ещё двадцать шесть дней.

⁂

Дальше я расскажу январь не по себе, а по миру.

Не потому, что я где-то был, а потому, что весь январь только и делал, что читал. Я знаю эту хронику по дням лучше, чем собственную биографию, и знаю то, чего в ней нет: как это называлось на самом деле.

Мир узнавал ту же историю, что и я, — но с другого конца и совсем другими словами.

Ни в одном отчёте, ни в одной сводке за январь нет слова «зов».

Не потому, что кто-то скрывал. Просто никто ещё не понимал, что добровольные на вид уходы людей — части одного явления.

⁂

Первую неделю января это была новость третьего разряда.

Геологическая служба сообщила о расширении зоны с аномальными характеристиками грунта. Район ограничен, работы приостановлены до весны, население ближайших посёлков — двести с чем-то человек — вывезено в качестве меры предосторожности.

Такие сообщения выходят регулярно: провалы, оползни, выбросы газа, старые захоронения химикатов. Мир к ним привык.

Первыми написали про это не учёные, а страховщики: региональное издание опубликовало заметку о том, что три компании приостановили страхование сельхозрисков в районе.

Потом — экологи. Потом местная политика: почему вывезли только эти посёлки, а вон те не вывезли.

К десятому января эта история была примерно на уровне «где-то провалилась земля, разбираются».

⁂

Одиннадцатого января появился Патагонский очаг.

Официально — сообщение сейсмологической службы Аргентины о продолжающихся низкочастотных колебаниях без установленного источника и об ограничении доступа в район площадью около шестидесяти квадратных километров.

И вот тут первый раз щёлкнуло — не у людей, а у алгоритмов.

Новостные агрегаторы поставили африканскую и патагонскую истории рядом, потому что у них совпали ключевые слова: «зона», «ограничение доступа», «источник не установлен». Так работает машина: ей не нужно понимать, ей нужно совпадение.

За два дня это подхватили все.

К тринадцатому января я насчитал в лентах девять публикаций с заголовками вроде «Две аномальные зоны на разных континентах: совпадение?». Из них семь были в разделе «интересное», две — в науке.

Ни одна не связывала это с пропавшими людьми.

⁂

Про пропавших вообще долго не говорили, и я объясню почему, потому что это важно.

Каждый случай был местным.

Девять человек в Западной Австралии — это дело австралийской полиции трёх посёлков. Четверо в Патагонии — дело провинциального управления. Люди, ушедшие из посёлков в Африке, вообще не считались пропавшими: их считали самостоятельно эвакуировавшимися из опасной зоны.

Ни у кого на планете не было причины сложить эти сводки в одну таблицу.

Полиция не сравнивает свои пропажи с чужими пропажами на другом континенте. Сейсмологи не читают полицейских сводок. Геологи не читают ни тех, ни других.

Я эту болезнь знаю хорошо. Она есть в любой большой конторе: у каждого отдела свои цифры, и каждый отдел прав, а сходится всё только у того, кто сидит с общей ведомостью.

В январе с общей ведомостью не сидел никто.

Кроме меня. Но у меня были только таблица из открытых источников, анонимное письмо и ни одной причины, по которой кто-то обязан был принять мои выводы всерьёз.

⁂

Восемнадцатого января сообщили о третьей зоне.

Западная Австралия. Формулировка отличалась: там говорили не про приборы, а про «изменение свойств грунта на площади около двух квадратных километров» и про то, что скот не идёт на эту территорию.

Про скот я перечитал трижды.

После возвращения животные обходили меня стороной: лошадь не подходила, собаки уходили с дороги, птицы не садились ближе двадцати шагов. Здесь животные обходили уже не человека, а место.

Это было первое сообщение, из которого человек, знающий, что искать, мог понять всё.

Но людей, знающих, что искать, в этом мире было двое.

Один сидел на кухне в панельном доме и мыл посуду по графику.

Вторая пока не видела новости.

⁂

Двадцатого января история сменила разряд.

Не из-за науки. Из-за видео.

Кто-то из вывезенных жителей африканского посёлка снял на телефон то, что осталось от их деревни: пустая улица, дома, и вокруг — серое.

Земля была серая.

Не выжженная, не вспаханная, не залитая — именно серая, ровная, будто присыпанная золой, и по ней шла граница: с одной стороны трава и пыль, с другой — эта корка.

Я смотрел это видео сорок минут подряд, пока не выучил каждый кадр.

Я знал эту корку. Я по ней шёл сто три дня. Я знал, как она звенит под сапогом, знал, что под ней в палец толщиной пыль, а под пылью — стекловидный чёрный слой.

Кассия увидела это видео случайно — через плечо, когда я его пересматривал в третий раз.

Она не спросила, что это.

Она постояла, посмотрела секунд десять и сказала:

— Останови.

Я остановил на кадре, где видна граница.

— Вот здесь, — сказала Кассия и показала пальцем. — Видишь, как ложится? Не насыпано сверху. Проросло снизу.

Потом ушла на кухню и минут двадцать чистила картошку, а я сидел и смотрел на остановленный кадр.

Она ни о чём меня не спросила. Ни в тот вечер, ни в следующий.

Женщина, которая сто три дня ходила по этой корке, увидела её на моём экране — и промолчала, потому что мы больше не разговаривали о том, что я делаю по ночам.

Видео посмотрели одиннадцать миллионов человек за двое суток.

Половина комментариев была про монтаж. Треть — про то, что это последствия испытаний. Остальные — шутки.

⁂

Двадцать второго января пошли эксперты, и вот тут я впервые по-настоящему испугался.

Не потому, что они говорили глупости. Наоборот.

Они говорили ровно то, что должны говорить компетентные люди при недостатке данных: осторожно, с оговорками, перечисляя возможные причины и ни одну не утверждая.

Геохимик объяснял, что подобная структура поверхности может возникать при выщелачивании определённых типов почв.

Геофизик говорил, что несогласованные показания магнитометров при таких грунтах не редкость.

Эпидемиолог, приглашённый зачем-то, сказал, что данных о вреде для здоровья нет.

Все они были правы по отдельности. Каждый отвечал за свой участок, каждый честно ограничивал ответ своей компетенцией — и именно поэтому никто не сказал вслух того, что видно, только если смотреть на всё сразу.

Я это уже видел. Так составляется отчёт, в котором все цифры верны и итог неправильный.

⁂

К двадцать седьмому января очагов было четыре.

Африка. Патагония. Западная Австралия. Север Канады — этот появился двадцать седьмого, и там впервые прозвучало слово, от которого у меня похолодело.

Канадский геолог в интервью сказал: «Складывается впечатление, что процесс имеет центр».

Он имел в виду свою зону: что изменения идут от одной точки наружу.

Он не имел в виду ничего больше.

Но фраза «процесс имеет центр» ушла в заголовки, и в тот же вечер в сети появились первые карты с четырьмя точками.

Их рисовали любители. Соединяли линиями, искали фигуру, писали про сетку Хартмана, про разломы, про древние цивилизации.

Одна из этих любительских карт была почти правильной.

Я нашёл её двадцать восьмого января в комментариях под чужим постом: четыре точки, дуга, подпись «а вам не кажется, что они на одной линии?».

Под ней было одиннадцать ответов. Восемь смеялись. Двое объясняли, что через любые четыре точки можно провести кривую. Один спрашивал, где такое ещё бывает.

Я сидел и смотрел на этот фрагмент рисунка — четыре точки из семи, которые лежали у меня в тетради уже полтора месяца.

И подумал единственное, что мог подумать.

Что человечество узнает правду не от учёных и не от разведок.

Его узнает какой-нибудь парень из комментариев. И ему не поверят.

⁂

Тридцатого января вышел первый серьёзный материал.

Большое издание, научный отдел, три автора, две недели работы. Заголовок без сенсации: «Четыре зоны: что известно и что неизвестно».

Материал был честный. Там были собраны все данные, все версии и все опровержения версий. Там впервые в одном тексте стояли рядом четыре очага и — отдельным абзацем, осторожно — упоминание о случаях исчезновения людей вблизи двух из них.

Авторы не делали вывода. Они прямо писали, что связи между зонами не установлено и что каждая может иметь собственную природу.

Это была лучшая журналистская работа января и абсолютно правильная по методу.

И она опоздала.

Пока её писали две недели, появился пятый очаг.

⁂

Тридцать первого января, вечером, Мира снова вошла на кухню с телефоном.

Она не спросила «ты видел». Она села напротив и положила телефон экраном ко мне.

— Пятая, — сказала она. — В Прибайкалье.

Я посмотрел на экран.

Прибайкалье — это не Африка и не Патагония. Это пять с лишним часов лёту. Это школьная география Лео. Это место, куда её отдел ездил на корпоратив в позапрошлом году.

— Адам, — сказала Мира.

— Да.

— Ты знал.

Я поднял на неё глаза.

Она смотрела на меня — спокойно, не обвиняя, тем самым взглядом, которым семь лет назад читала мои отчёты и находила в них то, чего я не дописывал.

— Ты знал раньше, — сказала она. — Ещё до Нового года. Я не спрашиваю почему ты молчал. Я спрашиваю: сколько ты знаешь.

Я встал, вышел в комнату и вернулся с тетрадью.

Положил её на стол между нами.

— Я начал седьмого декабря, — сказал я. — Всё здесь. Позови Кассию.

Глава 19. Семь

Кассия пришла из своей комнаты, посмотрела на тетрадь, на Миру, на меня и села.

— Наконец-то, — сказала она.

Не «что случилось». Не «что это». Именно так: наконец-то.

— Ты знала? — спросила Мира.

— Я знала, что он что-то делает по ночам, — сказала Кассия. — Знала, что прячет. Знала с середины декабря. Что именно — нет.

— И молчала?

— Молчала, — сказала Кассия. — У нас был уговор: ничего важного друг от друга не скрывать. Он его нарушил. Я ждала, когда он сам вспомнит.

Она посмотрела на меня.

— Ты вспомнил на два месяца позже, чем надо, — сказала она. — Но вспомнил. Открывай.

⁂

Я разбирал тетрадь час.

Начал с двадцать шестого ноября — с трёх рывков ночью. Само расследование началось седьмого декабря. Дальше пошёл по порядку: попытки объяснить это остаточным, компас, стрелка, которая не отклонилась ни на одно деление, первое сообщение из Африки, статистика за пять лет, семь необъяснённых аномалий, четыре группы уходов, направления, пеленги, снимки по неделям, растущее пятно, координаты, два письма от двадцать первого декабря, бюллетень от тридцатого.

И карта с семью точками.

Мира слушала, как слушают отчёт: не перебивая, делая пометки на полях моего же листа. Кассия слушала, как слушают доклад разведчика: глядя не на бумагу, а на меня.

Лео спал.

Про Лео мы договорились сразу, в первую же минуту: сегодня без него. Не потому, что скрываем, — потому что взрослым сначала надо самим понять, что они друг другу говорят.

Когда я закончил, Мира отложила ручку.

— Дай сформулирую, — сказала она. — Я хочу убедиться, что поняла.

И сформулировала. За две минуты, своими словами, без единой ошибки.

Есть семь подозрительных точек. В пяти уже официально подтвердили аномальные зоны. По крайней мере в одной земля стала такой же, как та, по которой они шли. Рядом с несколькими местами исчезают люди. Один из очагов растёт. Точки лежат на одной дуге. Дуга не закончена.

— Правильно? — спросила она.

— Правильно.

— Теперь скажи то, чего ты не сказал.

⁂

Я молчал секунд десять.

— Я думаю, что это из-за меня, — сказал я.

Мира не шевельнулась. Кассия — тоже.

— Объясняй, — сказала Мира.

— В мёртвой земле от семени шла нить, — сказал я. — Не верёвка, не сигнал: связь. Она уходила туда, откуда его когда-то бросили. Когда я взял семя в себя, эта нить пошла со мной. Я почувствовал, как она натянулась в момент шага в дверь.

— Ты говорил.

— Говорил, — сказал я. — А теперь считай дальше. Двадцать шестого ноября её кто-то дёрнул. Три раза, ровно, с равными промежутками — так проверяют, держит ли линия. Через одиннадцать дней я нашёл первую аномалию. Ещё через неделю у меня было семь возможных точек.

Я положил ладони на стол.

— Когда я вышел из воронки, нить осталась со мной. Четырнадцатого октября я принёс её сюда. — Я посмотрел на них. — Я не думаю, что это совпадение. Я принёс адрес.

Тишина стояла долго.

Потом Кассия сказала:

— Это не факт. Это версия.

— Кассия…

— Молчи, — сказала она. — Я тебе скажу, как это выглядит с моей стороны. Ты два месяца разбирался с этим один. Человек, который так долго думает один, всегда приходит к тому, что во всём виноват он. Я это видела на фронтире у каждого второго командира, потерявшего людей.

Она наклонилась вперёд.

— Может, ты и прав. Может, ты действительно принёс. Но ты этого не знаешь, и я тебе не дам говорить об этом как о знании. Особенно при мальчике.

— Согласна, — сказала Мира.

⁂

Дальше был разбор, и вела его Мира.

Она взяла чистый лист и написала сверху три слова: «знаем», «предполагаем», «не знаем».

— Так, — сказала она. — Раскладываем. Всё, что ты рассказал, идёт в один из трёх столбцов, и никуда больше.

Мы сидели до половины третьего ночи.

В «знаем» ушло немного.

Семь точек с разными необъяснёнными аномалиями. В пяти точках зоны уже подтверждены официально. Один очаг растёт на полкилометра в месяц — это по снимкам, это проверено. Люди уходят и не возвращаются — это по полицейским сводкам. Дуга — это геометрия, её можно перепроверить. Нить дёрнулась трижды в ноябре — это ощущение Адама, но оно записано по времени ещё до официального подтверждения большинства зон.

В «предполагаем» — почти всё остальное.

Что это зёрна. Что они одной природы с тем, которое он съел. Что уходы связаны с очагами. Что дуга означает намеренный посев. Что нить привела кого-то сюда.

В «не знаем» — самое важное.

Кто. Зачем. Что дальше. Сколько ещё будет. Можно ли что-то сделать. И — отдельной строкой, рукой Миры — «связано ли это с Адамом или он оказался рядом».

— Вот на это и будем смотреть, — сказала Мира, откладывая лист. — И каждый раз, когда что-то переходит из третьего столбца во второй или из второго в первый, мы садимся и переписываем.

Так у нас появился второй лист на холодильнике.

Первый — правила. Второй — три столбца.

⁂

В три часа ночи мы дошли до вопроса, ради которого всё это и было.

— Что делаем? — спросила Мира.

И вот тут выяснилось, что мы трое хотим совершенно разного.

Я хотел сообщить. Не анонимно, как в декабре, а по-настоящему: прийти, назвать себя, показать тетрадь, дать себя проверить. У меня был единственный аргумент, и он был сильный: я знаю, чем это кончается. Я видел поле с семьюдесятью четырьмя, круги на склонах и семь тысяч, идущих по насту. Никто на планете этого не видел.

Кассия была против.

— Что ты им скажешь? — спросила она. — «Я был в другом мире, во мне сидит семя, у меня внутри тикает»? Тебя запрут. Не по злобе — потому что так надо: человек говорит невероятное, значит, его надо изучить. Тебя посадят в комнату, и через неделю ты станешь для них не человеком, который знает, а образцом, который нужно понять.

— У меня есть тетрадь.

— У тебя есть тетрадь, — согласилась Кассия. — Пусть тетрадь и идёт. А ты останься дома.

Мира была против обоих.

— Никуда ты сейчас не пойдёшь, — сказала она. — И не потому, что я тебя берегу. По другой причине.

Она загнула палец.

— Первое. Предварительное заседание в декабре ничего не решило, основное назначили на пятнадцатое февраля. Если ты сейчас пойдёшь с этим в ведомства, начнутся дополнительные проверки, запросы и экспертизы. Суд могут отложить. Я не хочу рисковать процессом, который должен вернуть тебе имя.

Второй палец.

— Второе. Ты сам всю зиму говорил: доказательств нет, есть рисунок. Так вот, у тебя их и правда нет. У тебя есть таблица, составленная человеком без профильного образования, без института за спиной и без документов.

Третий.

— И третье. Подожди две недели.

— Почему две?

— Потому что за две недели, — сказала Мира, — либо подтвердят зону в одной из двух оставшихся точек, отмеченных тобой шестнадцатого декабря, либо нет. Если подтвердят и координаты совпадут — твоя дуга перестанет быть рисунком: ты назвал место заранее. Это уже прогноз. Тогда тебя будут слушать. А если не подтвердят — значит, ты ошибся, и хорошо, что не побежал.

Я сидел и смотрел на неё.

Это было ровно то, что сделал бы я сам, если бы не был внутри своей истории. Проверяемое предсказание. Единственное, что отличает знание от догадки.

— Хорошо, — сказал я. — Две недели.

⁂

Дальше пошёл февраль, и он был самый тяжёлый месяц той зимы.

Не из-за очагов. Из-за ожидания.

Я жил в двух режимах сразу. Днём — суд, справки, работа с чужой бухгалтерией, уроки с Лео, ужин в семь. Ночью — тетрадь и лента новостей.

Мира завела правило: тетрадь только после того, как Лео уснёт, и не дольше двух часов. Кассия следила за исполнением молча и очень действенно: в половине первого она просто приходила и садилась рядом. Не говорила ничего. Сидела.

Я сдавался через десять минут.

— Ты хуже надзирателя, — сказал я ей однажды.

— Я и есть надзиратель, — сказала Кассия. — Только тебя стерегу не от них, а от тебя.

⁂

Восьмого февраля официально подтвердили шестой очаг.

Юго-восточная Азия, горный район на границе двух стран. Формулировка та же: изменение свойств грунта, ограничение доступа, работы приостановлены.

Я открыл карту и посмотрел.

Точка легла на дугу.

Не идеально — с отклонением километров в сорок, что на таких расстояниях меньше процента. И промежуток от предыдущей был тот же, что между всеми остальными.

Я позвал Миру.

Она посмотрела на карту, потом на мою тетрадь от шестнадцатого декабря, где эта дуга была нарисована за восемь недель до официального обнаружения зоны.

— Ага, — сказала она.

И ушла в комнату, и я слышал, как она там ходит из угла в угол минут двадцать.

⁂

Двенадцатого февраля подтвердили седьмой.

Юго-запад Северной Америки, пустынный район. Ограничение доступа, эвакуация двух посёлков, изменение свойств грунта.

Он тоже лёг на дугу.

И в тот же день в сводках прошло сообщение, на которое тогда никто не обратил внимания, включая меня.

Все шесть подтверждённых ранее зон одновременно изменили ритм. Не выросли скачком, не выбросили ничего — просто у всех шести в один день сбилась и заново установилась скорость роста.

В сводке это объяснили одной строкой: «явления имеют общую природу».

Я прочёл, согласился и пошёл дальше.

Я сидел на кухне с картой и линейкой и уже не чувствовал ничего похожего на торжество.

Семь точек.

Они шли по планете длинной пологой линией через пять континентов, с промежутками, отличающимися меньше чем на десять процентов, в той последовательности, в какой их обнаруживали: от первого сообщения в сентябре до последнего подтверждения в феврале.

Не разбросаны. Не в узлах разломов. Не там, где что-нибудь бывает.

По борозде.

Так сеют.

⁂

Пятнадцатого февраля утром состоялось заседание.

Оно шло девятнадцать минут.

Судья задал одиннадцать вопросов, из которых десять были формальные. Одиннадцатый был: «Где вы находились всё это время?»

Я ответил, как учила юрист: не помню обстоятельств, восстановление памяти частичное, документов нет.

Судья посмотрел на меня поверх очков — так же, как смотрела юрист в первый день, — и ничего не сказал.

Заявление удовлетворили. Запись о смерти подлежит аннулированию.

Мы вышли на улицу, и Мира сказала:

— Примерно через месяц решение вступит в силу, если его никто не обжалует. Потом ЗАГС и паспорт.

Я стоял на ступенях суда, в феврале, — человек, которого суд постановил вернуть в число живых.

И считал в уме не месяцы до паспорта.

Я считал, что двух недель, о которых мы договорились, больше нет. Что дуга закрылась. Что предсказание сбылось дважды подряд.

И что теперь я имею право идти.

⁂

Вечером мы сели вчетвером.

Лео позвали сами — впервые. Так и договорились ещё в январе: когда взрослые перестанут спорить между собой, мальчик садится за стол вместе с ними.

Он выслушал всё. Я рассказывал сорок минут, без цифр про себя, но с картой.

Он смотрел на семь точек и молчал.

Потом спросил единственное, что спросил за весь вечер:

— А восьмая где будет?

Мы переглянулись — все трое.

— Мы не знаем, — сказал я.

— Но она будет?

— Наверное.

Лео взял линейку — мою, со стола, — приложил её к карте и провёл пальцем вдоль дуги дальше, за последнюю точку.

— Ну так посчитайте, — сказал он.

Глава 20. Армия

— Ну так посчитайте, — сказал Лео.

Мы посчитали. Не в тот же вечер, конечно. В тот вечер мы ещё два часа двигали линейку по карте, спорили о проекции и пытались продолжить дугу на бумаге, которая для этого не годилась. Потом Мира посмотрела на часы, сказала, что завтра школа, а конец света не является уважительной причиной для опоздания на математику, и отправила Лео спать.