Мутное время. Династии Смуты

А царевича переселили в Чудов монастырь, как это всегда делали с членами семьи, решившими (или принуждёнными) отказаться от политической борьбы. Последним до Дмитрия таким из династии был Константин Дмитриевич — младший сын Дмитрия Донского, запертый там, чтобы не мешал племянникам с внуками делить власть. Первые бояре и родственники династии Патрикеев, Мстиславский и Шуйский, тоже формально попрощались с властью через постриг. Как и Симеон в 1605-м, и Шуйский в 1610-м. Судьба порой возвращает долги.

Там бы, в Чудовом, царевич и жил бы поживал (вряд ли долго), если бы Шуйские не организовали ему побег.

История Дмитрия около 1600-го максимально мутна, полна теней и намёков, и тем не менее он имел вполне себе ненулевые шансы вернуться на свой законный трон.

Помешал Фёдор Мстиславский, не справился Фёдор Романов.

Эпизод четвёртый. 1607-й — 1608-й.

«Тушинский вор».

В 1607 году царевич переходит границу, собирает небольшой отряд и на рысях идёт к осаждённой Шуйским Туле, отправляя выкрикнутому царю «предерзкие письма». А после (буквально в паре переходов от Тулы) получает ответ, разворачивается и отступает на юго-запад.

Всю зиму Шуйский лютует в Москве, заполняя пыточные народом, казня направо и налево, но весной царевич во главе литовских и русских ратей громит его армию и осаждает Москву. Тогда, видимо, казалось, что повторяется история финала разборок Василия Тёмного и Дмитрия Шемяки — и худородный узурпатор Шуйский сам сбежит из Москвы, но нет. Летом идут бои, осенью — переговоры. Историки ругают русских бояр за перелёты из лагеря в лагерь, но я их (бояр) строго судить не могу: все понимали, что под Москвой стоит законный наследник, а в Москве сидит незаконный, но венчанный по всем правилам царь. Очень соблазнительно было прийти ко взаимоприемлемому компромиссу. Особенно с учётом общего резко негативного отношения к ордынской династии, продолжавшей сопротивление в Поволжье.

Пометки на полях

В Москве во время этих переговоров сидели в качестве аманатов-заложников будущий вождь Первого ополчения Иван Заруцкий и ночной кошмар всех русских воевод смуты Александр-Юзеф Лисовский, которые тогда были на десятых-пятнадцатых ролях в армии тушинского царя. Прибили бы их сгоряча — и Смута имела бы другое продолжение. Но нет, кормили, поили, отпустили честь по чести. Абсолютно нет атмосферы экзистенционального конфликта, такой характерной для событий 1610-х. Приличные люди обсуждают серьёзные вопросы. Ну не договорились, бывает.

Мастер политической интриги Шуйский разваливает тушинский лагерь, подкинув туда царицу Марину. Сам он это придумал или польские друзья-родственники надоумили — не знаю. Но даже это его не спасло бы, если бы дальний родственник, Скопин, не удержал от перехода на сторону Дмитрия Новгород. Было на тоненького — в городе были уличные бои.

Ну и ещё один эпизод был важным, хоть и говорят о нём мало: у Смоленской дороги в старом лагере Дмитрий Угличский (Лжедмитрий II) отдал приказ о казни почти полутора десятков людей, которых сам назвал лжецаревичами. Видимо, это были последний сын Симеона Фёдор (самый активный из казнённых) и его родственники. Вряд ли царевич мог поступить иначе, но время было подобрано максимально неудачно: до свержения Шуйского расправляться с потенциальными союзниками, пусть и опасными и неприятными, было крайне недальновидно.

Как итог, в 1607-м — 1608-м взойти на трон царевичу помешали Василий Шуйский, Михаил Скопин и Марина Мнишек, а не справился с нервами и властью по большей части он сам.

Эпизод пятый. 1610-й.

«Калужский царик»

В 1610-м у царевича было ровно два шанса прорваться на трон.

В августе, после клушинской катастрофы, оставившей Шуйских без армии и поддержки, он не успел к Москве буквально на считаные дни. Если бы его армия вошла в столицу раньше войск гетмана Жолкевского, то тот с большой долей вероятности, пограбив окрестности, отправился бы обратно в смоленский лагерь с первыми морозами. В реальной истории Дмитрий встретил судьбу у стен Москвы, даже пошёл на её штурм, но на фоне предательства Сапеги силы стали совсем уж неравны.

Ну и второй шанс, очевидно, стал вырисовываться к концу года: стойкая патриотическая позиция сделала царевича естественным вождём и знаменем ополченцев, готовившихся к походу на Москву. Ему присягали бывшие верные соратники Шуйских, предавших свою страну и веру. Ему шли служить татары и ногайцы, не готовые служить Крыму и Польше. К нему возвращались ветераны тушинского лагеря. Оставалось казнить после родов Марину Мнишек, объявив предательницей и блудницей, что было чистой правдой (всю осень поляков в Калуге казнили с практически демонстративной жестокостью), опереться на недовольных поляками и ультразападниками типа Мстиславского и Салтыковых — и шансы на коронацию в освобождённой Москве становились очень даже велики.

Но этого, как мы с вами знаем, не случилось. Помешала ему больше всех пара литовцев: Ян Пётр Сапега и Фёдор Мстиславский. Винить в своём поражении царевич мог недосмотревшего Филарета или предавшего Салтыкова. Но в почти 30 пора уже брать ответственность в свои руки и спрашивать с себя.

Урак ибн Джан-Арслан, он же Пётр Урусов, внук ногайского бия Уруса, пистолетным выстрелом завершил самую долгую и самую интересную из смутных димитриад. Может, он мстил за казнённого касимовского хана, как пишут историки. А может, и за тех лжецаревичей со Смоленской дороги.

Четверть века спустя его за это (убийство человека царского рода) отправит на казнь хан Крыма. Понятно, что это был просто повод, но если уж даже хан из рода Гиреев признавал в Дмитрии Угличском царскую кровь, то, может, и нашим историкам пора перестать транслировать сказки про Молчанова и Отрепьева?

Когда гляжу на судьбу царевича, меня не покидает ощущение, что его мытарства, которых хватило бы и на три жизни, были не чем иным, как расплатой за кармические грехи рода. Как писал в своём послании враг его деда: «И ты, великий царь, прекрасно знаешь из летописей русских, что князья того рода не привыкли тело собственное терзать и кровь братии своей пить, как у некоторых вошло в обычай: ибо первый дерзнул так сделать Юрий Московский, будучи в Орде, выступив против святого великого князя Михаила Тверского, а потом и прочие, чьи дела ещё свежи в памяти и были на наших глазах. Что с Углицким сделано и что с Ярославичами и другими той же крови? И как весь их род уничтожен и истреблён? Это и слышать тяжело и ужасно. От сосцов материнских оторван, в мрачных темницах затворён и долгие годы находился в заточении и тот внук, вечно блаженный и боговенчанный!»

Пометки на полях

Цитата из второго послания Курбского Грозному. Михаил Тверской был выставлен на правёж и убит в Орде по доносу Юрия Московского, который потом ещё и не постеснялся предать тело дальнего родственника глумлению. Последняя отсылка — к Дмитрию Ивановичу, венчанному, но так и не правившему внуку Ивана III, сгинувшему под домашним арестом.

Про грустную историю что ярославских, что угличских князей можно книгу написать, не то что статью. Многих и правда бессудно и жестоко казнили.

Видимо, 300 лет — и правда предельный срок для династии. У его сына шансов почти и не было.

Факультативная глава.

Последний самозванец Смуты

Его история — больше факультативные главы учебника истории. Для ценителей, любителей и гурманов.

Имя первое: «ворёнок»

Он родился холодной вьюжной зимой в Калуге, то ли присягнувшей новому царю Владиславу, то ли собиравшей ополчения, чтобы его свергать. На руках властной матери он агукал, когда у стен Москвы высекались искры и звучали нестройные залпы. Его, малютки, имени присягнули десятки городов, до того верных отцу, которого он не знал. И если и видел, то в гробу. Буквально.

Но даже это вряд ли. Ибо местом его раннего детства была крепкостенная Коломна, из которой он вместе с матерью уходил в далёкую чужую степь под проклятия попов и бояр.

«Ворёнок», «Ивашка», «проклятый пани Маринкин сын».

Это его первая маска. Первая собачья кличка, данная врагами и оставшаяся в истории.

Зимой 1613 года он первый раз в жизни претендовал на трон. Дальше были бои и отступления, отступления и бои. Из Коломны — в Михайлов, из Михайлова — в Воронеж, из Воронежа — в Астрахань, оттуда — на Яик, буквально куда глаза глядят.

23 июня 1614 года его взяли в плен и не спеша провезли обратным маршрутом через Астрахань и Казань — два крупнейших города, присягнувшие ему пару лет назад.

Мальчику было три с небольшим года. Волшебный возраст. Ростом ещё ниже метра, дети умильно почемучкают и строят свои первые рассказы, так же наивно и по-детски фантазируют и привирают. Считают до десяти, читают по слогам и дарят родителям тот пресловутый «кризис трёх лет», по которому так ностальгируют папы и мамы подростков.

Его провезли в клетке через полстраны, оторвав от матери и привычного окружения, но казнили не сразу, будто чего-то стесняясь или о чём-то торгуясь. Петля на шее мальчика затянулась уже зимой. Публично, у Серпуховских ворот, где когда-то стоял лагерь его отца проклятым августом 1610 года, закончилась его официальная российская история. Палач, жалея кричавшего ребёнка, закутал его в собственный тулуп, а потом вздёрнул на толстой петле, заменившей лёгкую бескровную смерть на муки заживо замёрзшего в трескучий московский мороз человека.

Будто это была не казнь, не политическое убийство из опасений перед страшными казачьими сотнями атамана Баловня, шедшими на столицу, а жертвоприношение.

Мальчику не было и четырёх.

Впрочем, некоторые свидетели называют его семилетним. Но стоит ли им верить? Многого ли стоят все эти высосанные из пальца воспоминания иностранцев?

Имя второе: Ян Фаустин Луба

После завершения русско-польской войны 1608 — 1619 годов на сейме в Варшаве появляется шляхтич Белинский и утверждает буквально следующее: в Москве был казнён не тот мальчик, а тот — отдан ему на сохранение Мариной Мнишек в Коломне и сохранён. «Вот и он, паны-браты, неужели не узнаёте?»

И паны-браты узнали, отдав мальчика на воспитание литовскому канцлеру Льву Сапеге и назначив пансион в 6000 злотых ежегодно.

Пометки на полях

Ну а как без них?

Белинские, знаменитые у нас только критиком Виссарионом,

для Польши — знатный шляхетский род герба Шелига. Герб известен с XV века (есть версия про XIII), среди использовавших его фамилий — Менделеевы и Корсаковы. Всего фамилий — под сотню. В Российской и Австрийской империях род Белинских получил графское достоинство. Имел обширные имения в Литве

и на Волыни.

Наши историки, называя его безродным шляхтичем, несколько кривят душой: Лев Сапега — некоронованный владыка Литвы в 1589 — 1633 годах, сначала как канцлер, а затем как гетман. В обоих случаях — великий. Его же наш великий историк Соловьёв называл главным архитектором и кукловодом нашей Смуты. Большой лоббист унии светской (тащил Фёдора Ивановича на трон Речи Посполитой и Владислава — на московский) и религиозной (рождённый православным, перешёл в католичество в 1589-м и стал одним из главных апологетов Брестской унии и строителем костёлов в Беларуси).

Воевал с Россией в составе войск Батория и Сигизмунда, часто возглавлял литовское посольство в Москву при царях Фёдоре и Борисе.

Известен как создатель и защитник статута Великого княжества Литовского, действовавшего на западе России до 1840 года. Очень образованный человек. Выпускник Лейпцигского университета. В юности увлекался идеями кальвинизма.

Именно в его слонимском имении рос и воспитывался Ян Фаустин Луба, представленный на сейме королю и панам. Неподалёку от имения стоит тогда униатский Жировичский монастырь

(перешёл в унию в 1613 году и до времён Николая I был центром униатства).

И про 6000 злотых: злотый — монета в разное время от 30 до 100 грошей, грош — примерно полграмма серебра.

Если принять пропорцию «один московский рубль примерно равен двум злотым», то царевич получал в два с половиной раза больше самого высокооплачиваемого интригана России — первого боярина думы Мстиславского (1200 рублей в год). Очень нескромное содержание.

С 1622 по 1627 годы воспитателем царевича был Афанасий Брестский — чуть не последний апологет православия в Великом княжестве Литовском. Афанасию, в будущем святому, Ян Луба был представлен как царевич Иван Дмитриевич.

По завершении этой миссии Афанасий и ушёл в монастырь. Во время своей поездки в Москву в 1638 году он подробно рассказал царским дьякам в том числе и о царевиче Яне. А заодно звал царя воевать за веру и волю для русских людей Речи Посполитой, но Михаил не решился.

Вообще, о его жизни и почти 20-летней борьбе за православие в Речи Посполитой можно написать свою статью, а то и не одну. Среди прочего Афанасий Брестский — один из главных авторов идеи о разделённом триедином русском народе, который должен собраться воедино под рукой православного царя. С Сапегой он расстался плохо. Есть даже версия, что его арест в 1645 году связан с командировкой Яна Лубы в Москву. Дескать, он был заложником на случай невозвращения царевича. Верится с трудом: опального православного активиста арестовывали не раз и не два, судили церковным судом. Погиб он смертью мученика от рук земляков-иноверцев.

Впрочем, в Москве про Яна знали и до приезда Афанасия: уже в Поляновский мирный договор мелким шрифтом было вписано обязательство отказа от признания Яна Лубы царевичем московским. Жалование ему подрезали до ста злотых, но устроили на непыльную, почётную и высокооплачиваемую работу королевским писарем. Юноше было 23 года.

Вообще, Поляновский мирный договор стал триумфом миролюбия и добрососедства: синхронно попрощавшись с апологетами войны в лице короля Сигизмунда, канцлера Льва Сапеги и патриарха Филарета, молодёжь в лице Владислава и Михаила очень легко сгладила все взаимные претензии. Влад перестал называть себя великим князем Московским, Михаил — Смоленским и Черниговским. Договорились о свободе торговли и уважении к Церкви. На пике обсуждения поднимался даже вопрос об общем флоте на Балтике и борьбе с татарами в степи. Будто бы и не было страшных взаимных обид. Миролюбие, впрочем, было вынужденное и понятное: литовцам вернуть Ригу хотелось куда больше, чем Москву или Новгород. В России же откровенно обиделись на постоявшую в стороне Швецию и дошедших до ближнего Подмосковья крымцев. Плюс внутренние разборки бушевали вовсю, армия изрядно поредела, а на наёмников банально не было денег. Да и вообще, княжата всегда стремились проводить пропольскую политику, будь то благословенные 1550-е или проклятые 1600-е.

На этом фоне обязательство перестать поддерживать Яна Лубу казалось мелкой разменной монетой в большом торге. По версии историков, всё тот же шляхтич Белинский открыл Яну неприятную правду: дескать, никакой ты не царевич, сын такого же, как я, шляхтича Дмитрия Лубы, который потащил в поход жену с ребёнком в расчёте на поместье, да и сгинул безвестно.

Пометки на полях

В этой истории, рассказанной вполне серьёзным историком Соловьёвым, прекрасно буквально всё. Отца героя зовут Дмитрий Иванович Луба. Имя и отчество комментировать не буду, параллель с Дмитрием Угличским налицо. Фамилия Луба с польского без больших усилий переводится как «любимый, возлюбленный». В голове сама собой встаёт фраза из летописей: «Возлюбили люди и возвели на престол…» Погиб отец в бою с татарами (реального Дмитрия Угличского убили татары во главе с Петром Урусовым). Мать героя умерла в тюрьме, звали её Мария Юрьевна. Да, точно так же, как в московских летописях звали Марину Мнишек, которая умерла в коломенской тюрьме.

Порой кажется, что таким нехитрым образом наши добросовестные историки обходили не слишком умную, но формально влиятельную цензуру. Дескать, я не я, а минимально вдумчивый читатель всё и сам поймёт. Ну или демонстрировали своеобразное чувство юмора.

Кто сказал, что шутить умеют только физики?

В конце февраля 1644 года в Литву прибыло представительное посольство во главе с князем Львовым и вело с ним и представителями сейма долгие и непростые переговоры. Наши историографы описывают их как требование казни Яна за претензии на российский трон, но верится в это с трудом. Послы и правда опасаются бегства царевича к запорожским казакам, но по факту вместе с королевским послом, Гавриилом Стемпковским, уговаривают его ехать в Москву, давая гарантии безопасности.

В ноябре 1644-го Ян Фаустин Луба с послами прибыл в Москву и вёл долгие и продолжительные переговоры с московскими боярами и лично царём Михаилом. В какой-то момент от Лубы потребовали перехода в духовное сословие, обвинили в переписке с османским султаном. Переговоры затянулись до 1645 года, когда умер царь Михаил. Новый царь, Алексей, отпустил Лубу при условии: «К Московскому государству причитанья никогда иметь не будет, и царским именем называться не станет».

По возвращении из московской командировки Владислав Васа дал ему чин писаря королевской пехоты (генерал Генштаба на наши реалии), но уже в 1646 году Польский сейм принял законопроект, посвящённый Яну Лубе: «О Лубе, дворянине польском». Согласно этому документу, Яну Фаустину ограничивался выезд из страны, а также он не признавался сыном Марины Мнишек.

По поводу дальнейшей судьбы Яна Фаустина Лубы существуют три версии: по одной из них, он погиб 23 сентября 1648 года в битве с татарами под Пилявцами (обычно именно её принимают как базу); по другой — уцелел в сражении, вернулся в Польшу и прожил остаток жизни, кормясь по панским домам; по третьей — был похищен русскими, вывезен в Москву и казнён.

Пометки на полях

Князь Львов больше 20 лет, в 1626 — 1646 годах, управлял Приказом Большого дворца. Это самый крупный приказ тогдашней России. До этого был воеводой Второго ополчения и астраханским воеводой. В последней должности проявил себя как невероятно успешный переговорщик с ногайцами. Они возвращались под его руку из Крыма и Хивы, давали аманатов и поступали на русскую службу. У такой сговорчивости есть простое объяснение: он был старшим зятем Михаила Фёдоровича Нагого — конюшего Лжедмитрия I (Дмитрия Симеоновича). Именно через них долгое время шла торговля ногайскими табунами в Москве, они присоединяли к России до того принадлежавшую ногайцам Башкирию. Проживи Михаил Фёдорович чуть дольше — глядишь, и составил бы конкуренцию тёзке Романову на не слишком легитимных выборах 1613 года. Родственные связи с предшественниками, Даниловичами, у них были идентичными — хлипкими и только по женской линии. Про связь Дмитрия Угличского и рода Нагих напоминать тоже излишне. Он даже границу в 1607 году перешёл, назвавшись Андреем Нагим.

Князь Львов также выступал в роли посла в Данию и Польшу. Параллельно с Лубой в Москве обретался датский принц Вальдемар, намеченный в мужья Ирины Михайловны. Принц вёл долгие и трудные переговоры о свадьбе и сопутствующем религиозном компромиссе. Церковники яростно настаивали на православном крещении Вальдемара, но тот не соглашался.

Дочерей у царя Миши было аж три: Ирина, Анна и Татьяна.

Если убрать из текста бесконечные упоминания о требованиях послов казнить Лубу (выглядящие поздним набросом), несложно увидеть либо участие в царских выборах, либо неудачное сватовство к царёвой дочке.

В 1648 году Львов станет одним из главных пострадавших по итогам московского восстания: его двор сожгли, его враги стали боярами. Кстати, ещё один момент про вертикаль тех времён: бо́льшую часть жизни он назывался князем Ярославским. И ничего ему за это не было.

Ну и ещё один комментарий: неужели вы правда думаете, что безродного самозванца повезут к умирающему царю уговаривать не называться царевичем московским? И полгода будут его об этом всей думой просить? С обычными самозванцами, типа того же Анкудинова, в Москве обходились без лишних сантиментов, а тут расшаркивались до победного.

И самый последний про Лубу: автором ограничивавшего его свободу передвижения закона был ярый иезуит Долмат-Исайковский.

Соберите пазл сами.

Имя третье: Иван Вергунёнок

Начало карьеры типично для всех самозванцев: пил, бил, бежал из дома, попал в плен к татарам. И так же не проверяемо.

В 1641 году появляется в Крыму сначала у богатого еврейского купца, потом — у хана Мехмед-Гирея. В период бытности у купца общается с русскими пленными, те приносят дары. Летом 1644-го якобы года отправляется из Крыма в Стамбул. В 1644 году греческий архимандрит Амфилохий снял копию грамоты самозванца, адресованную османскому султану, и отослал в Москву. Однако эта грамота была ошибочно приписана самозваному царевичу Яну Фаустине Лубе.

В 1646 году о самозванце узнали и в Российском царстве. В то время русские послы Телепнев и Кузовлев находились в Крыму. Целью посольства было уведомление османского султана о восшествии на престол русского царя Алексея Михайловича.

Прибыв в Стамбул, российские послы узнали, что Лжеивашка уже находился в османской столице. Поначалу Телепнев и Кузовлев стали осторожно собирать сведения о «воре», так как они не были уверены, что это именно тот самый царевич Иван, о котором они узнали в Кафе. Телепнев и Кузовлев призывали великого визиря Салиха-пашу устроить тщательный розыск о самозванце, утверждая, что под именем московского царевича скрывается казачий сын Ивашка Вергунёнок. Впрочем, их призывы остались без ответа. Так, визирь указывал на показания крымского хана, который, проведя розыск в Крыму, пришёл к заключению об истинности царевича.

Всё же вскоре Лжеивашка впал в немилость. Живя при дворе великого визиря, самозванец имел возможность свободно перемещаться по территории империи. Вергунёнок постоянно демонстрировал свой буйный нрав, он много пил «и во хмелю с бусурманами дрался». Осенью 1646 года арестовали Лжеивашку и заключили в Кожаном городке, находящемся в трёх вёрстах от Стамбула. О дальнейшей судьбе самозванца ничего не известно.

Пометки на полях

В 1639 году крымский хан Бахадыр-Гирей казнил Петра Урусова за убийство природного русского царя Дмитрия Угличского. Не за усобицы в Крыму или военные преступления. Кто мог попросить или потребовать этой казни? Только наследник и кровник. Сын Дмитрия.

В 1637 — 1642 годах Россия ведёт с Турцией необъявленную войну, в ходе которой казаки взяли Азов. Иметь альтернативного царя по такому раскладу в Крыму совсем не глупо. Польша рядом, а её югом руководят дальние родственники Дмитрия Угличского — Вишневецкие (родство по бабушке Грозного и сестре матери — Марины Мнишек).

Поражает выборочность в отношении властей России, Турции и Польши к двум колесившим по этим странам самозванцам: никто не признаёт Анкудинова, в России вообще без разговоров укорачивают на голову, но все верят Лубе-Вергунёнку. Причём, когда русский посол Телепнев пытается запутать великого визиря в смутных царевичах, тот чётко отличает Дмитрия от Петра, ставя посла в неудобное положение.

Посольство Телепнева урегулировало отношения с Турцией. Той на фоне кризиса власти (великий визирь менялся ежегодно, а султан Ибрагим конфликтовал не только с великими визирями, но и с сёстрами, властной матерью и шейх-уль-исламом) и не слишком успешной войны с Венецией деньги и покой на северной границе оказались банально нужнее. Ну и великий визирь сменился, дезавуировав все обещания предшественника.