Мутное время. Династии Смуты

Конечной целью предполагаемого паломничества был объявлен Иерусалим, но всё закончилось в землях Речи Посполитой, где бывший инок Григорий превратился в царевича Дмитрия. Если бы этого не произошло и московские монахи, совершив паломничество, благополучно вернулись обратно, о них никто и никогда бы не вспомнил. Однако волею случая они сделались участниками исторических событий, поэтому всё, что случилось с ними с момента знакомства с Григорием Отрепьевым, стало предметом пристального разбирательства.

Из «Извета» Варлаама немного известно о жизни Отрепьева в Новгороде-Северском. Строитель тамошнего Спасского монастыря Захарий Лихарёв был рад новым монахам и поставил их петь «на крыл осе». Григорий со спутниками пробыл здесь весь Великий пост. Как писал Варлаам Яцкой: «Тот диякон Гришка на Благовещениев день (25 марта) с попами служил обедню и за Пречистою ходил». Сразу после Пасхи, приходившейся в 1602 году на 4 апреля, московские монахи засобирались в дорогу. Они нашли «вожа (проводника) по имени Ивашка Семенова, отставленного старца». Как опять точно сообщал Варлаам Яцкой, «на третей неделе после Велика дни, в понедельник», то есть 19 апреля, все четверо двинулись сначала на Стародуб, а затем через Стародубский уезд прошли в «Литовскую землю»: на Лоев, Любец и Киев.

Чернец Григорий, успевший быстро стать келейником архимандрита Спасского монастыря, напоследок своеобразно отблагодарил своего благодетеля. В келье архимандрита он оставил письмо с записью: «Аз есмь царевич Дмитрей, сын царя Ивана; а как буду на престоле на Москве отца своего, и я тебя пожалую за то, что ты меня покоил у себя в обители». Найдя эту «памятцу», спасский архимандрит будто бы посокрушался, но решил всё же умолчать о случившемся.

Григорий Отрепьев перед своим уходом говорил, что собирается в Путивль: «Есть де мне в Путивле в манастыре свои», и ничего не подозревавший архимандрит выдал монахам лошадей и провожатого. Однако чернецы «отбиша» провожатого от себя, когда стояли на развилке дорог в Путивль и Киев. Этот-то провожатый и рассказал обо всём, вернувшись в Новгород-Северский. Поэтому в монастыре должны были понимать, что невольно стали соучастниками побега.

Пометки на полях

Он и на родине ничего особо не скрывал.

В Новгороде-Северском всем заправляет клан Трубецких. Они не сдадут город первому Лжедмитрию, но будут служить второму. Потом частично перейдут к Владиславу, но уже после смерти царевича. Частично останутся в Подмосковье. Один даже будет претендовать на трон — по крайней мере, во времена казачьей вольницы конца 1612-го в Москве. Его отец — Тимофей Трубецкой — последний конюший царевича (или царя?) Ивана Ивановича. Видимо, в этом городе царевич и правда мог не опасаться за свою жизнь и свободу.

Стародуб — вотчина Воротынских, тоже исторически на стороне Ивана-сына и против Ивана Грозного. По мамам (боярышням Захарьиным) они родственники. В Стародубе появится второй Лжедмитрий, первый будет обходить его стороной. А вот с Путивлем у Лжедмитриев отношения обратные: для первого — это оплот и обитель, где он находит поддержку даже в самые чёрные дни после разгрома у Добрыничей, оттуда же его родственник Пётр пойдёт мстить за дядю; второй его не посетит и будет игнорировать путивльских бояр (единственное исключение — Шаховской).

Похожая, кстати, история с Тулой и Калугой: первый и его последователи — казаки идут через Тулу в Москву и обратно; дворянская же в основном армия второго после поражений раз за разом отступает в Калугу. Иногда они объединяются, чтобы набить чью-то наглую третью морду (Шуйскому или Владиславу), но нечасто и неохотно.

Три недели в конце апреля — начале мая 1602 года Григорий Отрепьев прожил в Киево-Печерском монастыре. В эти дни он свободно ходил по Киеву, заходил в иконные лавки и встречался с разными людьми. Почти три года спустя в окружной грамоте патриарха Иова, рассылавшейся в разные города, приводились свидетельства Венедикта — постриженика Троице-Сергиева монастыря, а также посадского человека из Ярославля Степанки Иконника. На Освящённом соборе их расспрашивали о том, что они знали о пребывании Отрепьева в Киеве. По расспросным речам монаха Венедикта, он «видел того вора Гришку в Киеве в Печерском и в Никольском монастыре в черньцах, да и у князя Василья Острожского был и дияконил». Ярославский иконник, ездивший в Киев «променивати образов», рассказывал о том же: «Того ростригу Гришку видел он в Киеве в черньцах, и был де он у князя Василья Острожского и в Печерском и в Николском монастыре во дьяконех, и к лавке его приходил в чернеческом платье с запорожскими черкасы».

В Киеве пути троицы разошлись. Григорий исчез. Варлаам ринулся его искать и обличать, за что попал под арест уже в Самборе, где началась история Лжедмитрия I. Отпустили его из-под ареста уже зимой 1605-го, на фоне итогов сейма (на нём канцлер Польши Замойский, канцлер Литвы Сапега и вышеупомянутый владыка Киева Константин (Василий) Острожский квантизовали магната Мнишека с его идеей набега на Москву, попутно указав на место королю Сигизмунду, попытавшемуся того поддержать). Отпустила Варлаама Марина Мнишек с матерью: то ли проявила излишнее милосердие, то ли попросили хорошие люди. Польские источники говорят о первом, жизненный опыт — о втором. Кому верить?

Пометки на полях

Киевом правит последний апологет православия Речи Посполитой — Константин Острожский (его дети перейдут в католицизм). Он дальний родственник московской династии (прабабушка — дочь Василия I и Софьи Витовтовны, её братья претендовали на Новгород во времена Ивана III) и Мстиславских. Его отец несколько лет был в плену (или на службе — поди пойми) в Москве, но бежал и разнёс московскую армию под Оршей. По легенде, дал Григорию подорожную в виде книги Василия Великого, отпечатанной в его типографии (первые русские Библии печатали именно там, не в Москве) с подписью «Григорию — царевичу московскому». Считается, что оттуда Дмитрий бежал в Самбор (туда за ним побежал неугомонный Варлаам), но это неточно. Лучшего защитника, чем князь Константин, молодому князю было не найти. Сын, Иван (Януш), конфликтовавший с отцом на религиозные темы, именно так и считал (и писал об этом Сигизмунду — король игнорировал донос).

Скажите, а при чём тут Шуйские?

Крутицкий митрополит Геласий умер, и главным ответчиком по делу якобы убитого в 1591 году царевича Дмитрия будет Шуйский. Годунов и правда не в курсе, что там произошло. Он в это время организовывает поход на Швецию, тушит пожары, воюет с крымцами. Кто знает, как он отреагирует на истинного царевича (и дальнего родственника)? Да как бы ни отреагировал, Шуйский окажется клятвопреступником и потеряет лицо. А так — с глаз долой, из сердца вон. Трубецкие и Воротынский в опале, вывезти царевича на юг они не могут. А Шуйский — думный боярин, в топ-3 тогдашних местнических понятий (правда, на спаде). Он может не просто многое, почти всё. Тем более в Подмосковье небезопасно: голод, бунты, скоро столицу придёт кошмарить армия Хлопка Косолапа.

Их люди довозят царевича до верных Гедиминовичей из опасной Москвы и при поддержке Трубецкого и Воротынского передают на руки Константину Острожскому. Князь Константин передаёт ценного пленника кому-то выше рангом, и лишь через несколько лет (зимой 1606 — 1607 годов) царевич всплывёт в Витебске и поедет обратно в Стародуб. Кому передали — тоже предположить несложно: Лев Сапега, по сути, единственный, кто сможет разыграть такую карту. Король Сигизмунд хочет вернуть шведский престол, польский гетман Замойский ходит в сверхудачные походы на юг, завоёвывает Молдавию, кошмарит турок и татар. Московские авантюры для них — непрофильная трата дефицитных ресурсов. Увлёкшийся Москвой Сигизмунд вот даже Ливонию потеряет, не говоря о шведской короне. Литовскому же канцлеру присоединение Московии к республике жизненно необходимо. Без этого Литва в конструкции Речи Посполитой — младший уязвимый партнёр без шансов на реальную власть и влияние. С Московией же в составе Литва становилась центром республики, а её элита — связующим звеном для России и Польши и основой государства. Понятно, кто бы им реально правил. Придумал это не Сапега, об этом говорил ещё Стефан Баторий — лучший польский король (из не говоривших по-польски). Его резиденцией, кстати, был Гродно, не Краков. Сапега потом ради этой же схемы тащил Фёдора Ивановича на польский трон, а Владислава Васу — на московский.

Зачем тогда люди Шуйского (и спутники царевича) устраивают безобразный дипломатический скандал с обращениями к польскому королю и московскому патриарху? Мутная история, но не сложная. На фоне умирающего Годунова Шуйские сдают врагу легитимного претендента на московский трон. А потом, когда царь оклемался и вместе с патриархом организовал нешуточное расследование, переводят стрелки на родню царевича и самого Григория, заметая следы и обеляя себя. Шуйских в начале 1600-х давили, конечно, жиже Романовых, но будущему царю и братьям должно было быть банально страшно.

Как это часто бывает, пользуется историей третий радующийся: Фёдор Мстиславский и царь Симеон быстро подхватывают чужую игру. У них есть свой Дмитрий у своих родственников — Вишневецких. Как и когда он туда попал? Я не знаю. Может, после расправы над кланом в 1585 году (организованной как раз Никитой Романовым и Шуйскими). Или в очень динамичный 1591-й, когда клан рвался вернуть потерянное (тем более что Шуйские сгинули в 1586 — 1588 годах), но не смог. Или в 1598-м, когда Кушалино перестало быть резиденцией и стало тюрьмой.

Пометки на полях

Вишневецкие-Тарло-Мнишеки-Стадницкие — большой и амбициозный клан. Вроде и близкий королю Сигизмунду, а вроде и совсем наоборот. Именно они сменят Васа на троне в 1669-м, и у Польши после своей страшной смуты появится свой юный царь — король Михаил. А уж пытаться будут сильно чаще: к примеру, именно они будут движущей силой бардака, который историки назовут рокошем Николая Зебжидовского, в 1606-м.

Их родственнику Юрию Мнишеку (четвёртому человеку в Польше по родовитости, по версии тогдашней Московской думы) удаётся занять денег у короля и Церкви и посадить на престол России своего царя. Очень помог родственник Мстиславский. Шуйский вроде мешал, но даже не казнили, сделали распорядителем на свадьбе.

А для молодого царя пришло время платить по долгам королю и Католической церкви. Вместо этого азартный московский император дал денег на Сандомирский рокош. Дал родственникам. При хорошем раскладе в Польше вместо «революции чернильниц» мог случиться переворот, который обнулил бы все обязательства Дмитрия. Вот и получается, что, перебив шляхту на свадьбе Дмитрия и пленив Мнишеков, Шуйский спас своего будущего мучителя Сигизмунда. А ещё постригали Шуйского монахи из того же Чудова монастыря, из которого он когда-то вывез царевича. Жизнь — потрясающая штука, и юмор у неё презанимательный.

Сказка Варлаама, кстати, появилась очень вовремя: читали её ополченцам Пашкова и Ляпунова холодным декабрём 1606-го в ближайшем Подмосковье. Может, кто и проникся.

Не только же за золото они переметнулись.

Упущенные шансы царевича Дмитрия

В продолжение темы про роль личности в истории.

Историки зачастую задаются одним и тем же вопросом про смутных царей: а был ли шанс усидеть на троне у династии Годуновых? Ну, скажем, поживи Борис чуть дольше? А смог бы царь-расстрига вернуть трон, не поломай он ногу после неудачного прыжка из окна? Или если бы встретил более смелых и мотивированных стрельцов? А как бы сложилось всё для династии Шуйских, не отрави сумасбродный царский брат спасителя Москвы Михаила Скопина?

Вопросы и правда занятные, хотя ответы на них не то чтобы сложны. Годуновы сдались задолго до падения династии, тратя деньги на подготовку эмиграции, а время — на расспросы бывших цариц. Как сдавшийся может одолеть? Годом раньше, годом позже — просто их прибили бы вместе с Борисом, и не пришлось бы святотатствовать — вытаскивать гроб из Архангельского собора. Ибо англичанам тоже лузеры не нужны. Разве что их деньги. Не верите — вспомните судьбу последнего императора.

Пометки на полях

Последний император в этом плане вёл себя удивительно похоже на царя Бориса: за последнее десятилетие своего правления Николай II открыл десятки зарубежных счетов на членов своей семьи и лично принимал капитанов судов, готовивших его эвакуацию. Зато на министров времени не всегда хватало.

Как будто это когда-то кого-то спасло.

Это не то чтобы сильно закрытые материалы истории, при минимальном желании гуглятся из вполне себе открытых источников, если прорвётесь сквозь гневные опровержения хрустобулочников. В этом плане трагедия в Ипатьевском доме не лишена своей зловещей, но всё же справедливости.

И очень похожа на трагедию Годуновых, от которых даже толком костей не смогли собрать.

Бедовый царевич Дмитрий-самозванец, он же Дмитрий Симеонович, до того как сломал ногу, уже не раз и не два сыграл с судьбой в весёлую рулетку:

• назвавшись Дмитрием Угличским и скинув эту маску;

• лично водя в атаки казаков и драпая от картечи вместе с ними;

• одинаково запальчиво голося перед наёмниками и митрополитами;

• то льстя полякам и литовцам, то грозя им войной;

• то отправляя на казнь первых бояр думы, то возвращая их в достоинство первых бояр;

• то грабя монастыри и продвигая униатство, то добиваясь их поддержки и вводя их представителей в сенат, толком так и не организованный.

Да он банально баб перепортил за недолгое своё царствование (а если верить злым языкам — и не только баб) столько, сколько его дальнему родственнику Грозному хватило на все 30 с небольшим лет на троне.

Власть не терпит суеты и дёрганий. Хочешь безопасно править — и людям у трона должно быть безопасно. Предсказуемо, осознанно. Даже если страшно.

Вообще, идея о том, что высокому руководителю доступно больше степеней свободы, чем невысокому — она от лукавого. Это сегодня ты весело и с огоньком поставил на место выскочку-подчинённого или сменил старого зануду — начальника отдела на милую секретаршу с ногами от ушей или любимого сыночка. Поупивавшись властью и рассказав, что ты здесь царь и дворянин здесь тот, на кого ты смотришь и лишь пока ты на него смотришь — не забудь помолиться, чтобы взыскалось лишь деньгами. А то бывали прецеденты с табакерками, шарфами и прочими внезапными коликами или инсультами. Выскочки и зануды — они такие: постоят рядом, свечку подержат, табакерку подадут.

В этом плане, даже прорвавшись к относительно верной армии, бедовый царевич Дмитрий с очень небольшой степенью вероятности стал бы спокойнее и системнее. А гражданские войны могут проигрывать и цари. Не верите — всмотритесь внимательнее в историю Опричнины. К её концу царя Ивана даже в церковь приличную не впускали, не говоря уже о дворцах.

Поэтому у Дмитрия Симеоновича шансов усидеть на престоле было пугающе мало: месяцем или годом раньше или позже, но яд, пуля или табакерка забрали бы себе этого ультрапассионария.

Скольких за свою недолгую карьеру царя кинул старый хрыч Шуйский: обещал Корелу шведам — и не сдал; обещал Сигизмунду Смоленск — и поступил аналогично; вернул Церкви все тарханы — и ограбил храмы, чтобы заплатить наёмникам; обещал прощение повстанцам в 1607-м — и всю зиму 1607-го — 1608-го казнил их в промышленных масштабах. А вспомните, что он рассказывал про трагические события 1591 года в Угличе: то жив царевич, то мёртв, то сам, то Годунов, то ещё кто-то… Кто поверит патентованному лжецу? А много вы знаете московских царей, рыдавших и валявшихся в ногах то у толп разъярённых жителей столицы, то у соседского короля? Я — ровно одного. Когда ты идёшь по жизни, юля и предавая направо и налево, каков может быть твой конец, кроме предательства юливших перед тобой?

На фоне этих малоприятных персонажей Дмитрий Угличский, при всех своих недостатках, кажется вполне приличным и даже достойным человеком. Это, положа руку на сердце, не то чтобы сложно, учитывая фон, но всё же. Кто же и что же помешало доброму царю Дмитрию занять отцов и дедов трон, кроме несчастливого имени? Да и были ли шансы?

Были. Давайте вспомним вместе.

Эпизод первый. Март 1584-го.

Пелёночник Дмитрий против взрослого Фёдора

Это покажется странным, но между смертью царя Ивана Грозного и коронацией Фёдора прошло больше двух месяцев. И первую неделю бояре спорили о судьбе крошечного, ещё двухлетнего, царевича. С точки зрения канонической версии истории, где Фёдор — старший брат Дмитрия, ситуация необъяснимая. Карамзин её списывает на психологическое нездоровье Фёдора по знакомой кальке «Пётр Великий — Иван V», но это просто пропаганда, к реальности отношения не имеет (про Ивана V, кстати, тоже).

А вот если он племянник Фёдора, сын его старшего брата — споры понятны. Делили же трон дядя Василий и племянник Дмитрий ещё при жизни Ивана III. Одолел, как вы знаете, дядя. После смерти победившего Василия его трон ничуть не менее азартно делили дожившие до делёжки братья с совсем юными сыновьями. Тут победа осталась за племянниками. Да и в 1553 году у трона очень вовремя приболевшего Грозного с пелёночником Дмитрием, тёзкой главного героя, спорил взрослый дядя — будущий регент. Дядя, кстати, и победил, прорвавшись к реальной власти, пусть и не навсегда. А малыш утонул, якобы случайно. Жуткая история.

Тогда, в 1584 году, на фоне надвигавшихся на Москву ногайских отрядов, наглядно агитировавших за царя Симеона, спорщики оперативно пришли к вынужденному компромиссу: взрослый и дельный Фёдор стал царём, пелёночник Дмитрий — наследником и князем Угличским, куда отправился править с семьёй будущей жены — Нагими. России нужна была твёрдая и практичная рука.

Пометки на полях

Марию Нагую обычно называют матерью Дмитрия, но вела она себя как кто угодно, но не как мать, явно и публично поддерживая врага царевича — Шуйского. Как и бо́льшая часть клана Нагих. Исключениями были отец и сын с именем Андрей Нагой. Этим же именем Дмитрий Угличский назовётся при переходе русско-литовской границы. Его же (Андрея) дочь или сестра была наречённой невестой царевича до чёрной вдовы Марины Мнишек. Отец и сын будут в Тушине в высочайших чинах.

И ещё: брат Ивана Грозного Юрий тоже был наследником и тоже отправился в Углич с семьёй жены — Палецкими.

Могло ли случиться иначе? Вряд ли. Его отец был очень конфликтной фигурой и перед смертью успел поссориться слишком со многими (это же потом догонит нашего героя в Смуту). Но Романовы, Нагие и Трубецкие могли бы постараться больше.

Хотя, по правде, такие старания скорее раскатали бы ковровую дорожку к трону Симеону, чего никто из них не хотел. А тот уж точно не стал бы щадить дальнего родственника из конкурирующей династии.

Вторым вариантом взойти на престол в 1584-м для Дмитрия была бы смерть Фёдора Ивановича. Тогда все сплотившиеся вокруг царя Фёдора сплотились бы вокруг его кроватки. Ну или нет.

Как итог, Дмитрий мог бы стать царём-пелёночником, да помешал дядя Фёдор, а не справился с продвижением родственника Никита Захарьин-Юрьев.

Эпизод второй. 1586-й.

Игрушка в руках клана Шуйских

В 1586 году, параллельно польским выборам и традиционной для тогдашней демократии польской же гражданской войны (литовцы тогда просто постояли в стороне, подержали свечку и присягнули победителю), в России тоже было неспокойно: Кремль несколько месяцев осаждали вчерашние герои и спасители — князья Шуйские. Они хотели власти, Марию Ливонскую кому-то из своих в жёны, развода царя Фёдора и много чего ещё. Для привлечения союзников (а клан Шуйских был силён, но не настолько, чтобы в них не нуждаться, толпой их всё же к осени запинали) им нужен был легитимный царь. Более легитимный, чем несговорчивый Фёдор.

Найти его оказалось несложно, тем более что Шуйские и Нагие — друзья не разлей вода. Не знаю почему. Вот правда. Но держались они друг друга максимально крепко. Такая вот крепкая дружба вождей Опричной думы.

Понятно, что мнения четырёхлетнего мальчишки никто не спрашивал, но именно тогда он лишился статуса наследника. После победы (или в процессе) Фёдор и его приверженцы объявили Дмитрия незаконным сыном незаконной жены и лишили удела, превратив из удельного князя в кормленщика.

Пометки на полях

Суть разницы статусов — в невозможности управлять княжеством. Ненавистный Нагим дьяк Битяговский как раз и реализует власть, отдавая часть налогов на корм царевичу и родственникам. Суть понятна: кто платит — тот и заказывает музыку. Нагие никого не могли судить (даже за убийство царевича), облагать налогами, да и вообще с 1587-го практически ничего не могли.

Такое снижение статуса — форма опалы. Так, например, обошлись победители Смуты с ногайскими мурзами Романова, получившими удел ещё от Грозного. Мурзы взгрустнули, но смирились и за пару поколений стали помещиками средней руки.

Стал бы Дмитрий царём в случае победы Шуйских и смерти или пострига Фёдора? Скорее всего — да. Практически как сам Грозный в 1542 — 1545 годах. Сколько бы он прожил с такими регентами? Вряд ли долго. Хотя Грозный выжил.

Как итог, и в 1586-м взойти на престол Дмитрию помешал дядя Фёдор, а не справился с продвижением мальчишки на трон Иван Петрович Шуйский.

Эпизод третий. 1598-й — 1602-й.

Мальчик, который выжил

После смерти царя Фёдора и довольно быстрого воцарения Бориса Годунова у спасённого в 1591 году мальчика вновь открылось окно возможностей.

За поддержку своего воцарения Годунов вынужденно или просто напрасно поделился властью с великими родами. Фёдор ведь неспроста полтора десятка лет заслуживал проклятия этих самых великих родов (конспектировали польские и английские послы, лившие крокодиловы слёзы над утеснениями Шуйских, Мстиславского, Романовых и нескольких других персонажей) и жёстко поддерживал их весьма умеренное представительство в думе. С 1587-го как минимум.

А тут царь Борис своими руками на ровном месте вскормил потенциальную оппозицию. Романовы Годуновым родня дальняя, именно про таких и говорят — седьмая вода на киселе. Их в думе с роднёй была почти четверть. Столько же или даже больше ордынских и литовских аристократов группировались вокруг Глинского и Мстиславского. С последним Борис даже пытался породниться, ходили слухи о свадьбе князя с Ксенией Годуновой. Но походили и разошлись. Дальние родственники жены к царю Борису относились без большого энтузиазма. Был у них свой родственник царских кровей в окрестностях Твери. Даже недобитые Шуйские в думе удержались.

В 1598 году Годунов конкурировал только с царём Симеоном. Есть источники, которые называют результатом этого соперничества слепоту отставного царя и смерть его старшего сына Ивана. Пару лет спустя царя на зуб попробовали Романовы, и по России пошёл слух о чудесно спасшемся царевиче. Путчисты могли и одолеть, поддержи Романовых другие великие рода, но этого не случилось. Старший в роду Шуйских, Василий, был повязан угличским расследованием 1591 года и публично признать царевича не мог. Мстиславский и компания были свободны в выборе, но исторически были врагами его (царевича) отца и даже Годунова ненавидели меньше. Компромиссный вариант со свадьбой царевича и Ксении Годуновой тоже, видимо, всерьёз не обсуждался.

То ли Фёдор Никитич просчитался, то ли его попросту кинули. С учётом того, сколько сил тратит «Новый летописец» (летопись максимально проромановская) на смешивание с грязью Мстиславского — нетрудно предположить кто. Тем более жестокие ссылки Романовым и компании присудила именно дума (её первый боярин — именно Мстиславский). Годунов, годом позднее оклемавшись от болезни, занялся смягчением режима и амнистиями.