Полная версия
Мутное время. Династии Смуты
Мутное время. Династии Смуты
Виктор Николаевич Тимошков
Корректор Юрий Кудряшов
Дизайнер обложки Татьяна Сетькова
Иллюстрации Midjourney
© Виктор Николаевич Тимошков, 2026
© Татьяна Сетькова, дизайн обложки, 2026
ISBN 978-5-0071-1017-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Эта книга — для любителей русской истории. Она рассказывает о самом обсуждаемом и вместе с тем самом спорном периоде нашей истории — о Смуте 1598 — 1619 годов. В ней автор канала «Мутное время» предлагает оригинальное прочтение истории Смуты как династической войны нескольких известных династий, имевших реальные права на смутный трон. Книга построена на анализе и критике данных из ныне традиционных исторических источников.
Шесть прекрасных семей, волею судеб залетевших на русский трон в то эклектичное 20-летие: Даниловичи, Годуновы, Симеоновичи, Шуйские, Васа, Романовы. У каждой были свои династические права на смутный трон, своя программа и свои враги.
Для каждой из династий приведена история её происхождения, прав на смутный трон, основных персоналий, на него претендовавших. Отдельно факультативными главами даны истории людей и династий, находившихся от трона на шаг дальше.
Эта книга позволит вам по-новому взглянуть на хорошо известных персонажей Смутного времени: царевичей Дмитриев, царей Фёдора, Василия Шуйского и Бориса Годунова. Но и откроет вам имена людей, которые определили его исход не меньше, но были несправедливо забыты историками: царя Симеона, государыню Марфу, «серых кардиналов» нашей Смуты Фёдора Мстиславского и Фёдора Шереметева.
Она поможет вам убрать придуманную приставку «лже-» относительно царевичей, претендовавших на смутный трон. Вы посмотрите на историю Смуты глазами не только победителей, но и побеждённых, увидите историю, в которой нечего стыдиться и которую можно любить.
О ком и зачем эта книга
Как известно, Россия — страна с непредсказуемым прошлым. Срок жизни среднего учебника истории хорошо если исчисляется парой десятилетий. Потом новое поколение расставит акценты по-новому — и вчерашние герои примерят новые роли, а то и канут в Лету. Со временем канон устаканивается и живёт своей особой жизнью, проникая в культуру, искусство, становясь частью культурного кода.
Историки уверяют, что мы живём в эру победившего ревизионизма: всё ставится под сомнение, меняется, а мнение признанных авторитетов прошлого становится критически осмысленными сносками в трудах новых авторов. В теории. А на практике всё немного иначе. Особенно когда дело касается истории Смутных времён.
Наша история, собранная в относительно стройные системы сначала имперской версии XIX века, а затем — советских уточнений века XX, застыла странным архаичным монументом заблуждениям тех эпох, которые стали каноном и аксиомой.
У нас на Красной площади стоит памятник вождям ополчения, экскурсоводы с придыханием читают: «Гражданину Минину и князю Пожарскому». И не комментируют, что всё это просто измышления романистов XIX века, а не реальные люди. Почти 70-летний Минин изображён чуть не моложе 30-летнего Пожарского, странное платьице на князе — ужас и оскорбление в понятиях околосмутных времён, а за «гражданина» Минин просто приказал бы запороть автора на ближайшей конюшне.
И эта странная фантазия, мешающая Античность и Смуту — один из символов страны.
Советские историки, подправив некоторые вопиющие вещи типа основания Москвы князем Олегом, досыпали свою порцию откровенно ложных нарративов: в качестве примеров просятся «крестьянская война Болотникова», польско-шведские интервенты и прочие вещи, эмоционально значимые для советской пропаганды, но не имеющие существенного отношения к реальной истории.
Ревизионизм пока проигрывает. Точнее, просто не случается.
При этом материала для его реализации накопилось с избытком. Любой профессиональный историк знает, что основой якобы крестьянской армии Болотникова была кадровая армия, вернувшаяся с крымской границы. Ещё Лев Гумилёв в одном из своих последних интервью в начале 1990-х об этом говорил. Что изменилось за 30 лет в описании восстания Болотникова? Прислушались авторы учебников к корифею? Увы.
Любой минимально интересующийся историей человек знает, что польско-шведские интервенты практически всю Смуту упорно воевали между собой, а ополчения, помимо помещённых на памятник Минина и Пожарского, вели Трубецкой, Морозов, Головин, Черкасский, превосходившие упомянутую пару героев по местническому счёту. Где они в истории ополчений?
Дополнительную сложность описанию той эпохи придаёт скудность и однобокость документов. Страшные московские пожары 1571, 1591, 1611 и 1626 годов (особенно, как ни странно, последний) сильно снизили количество досмутных и смутных документов, доступных историкам. В итоге зачастую их источниками становятся вражеские нарративы: типа воспоминаний шведского дипломата Петрея и грамот правителей Речи Посполитой. Или сказочные воспоминания случайных прохожих типа царского мушкетёра Маржерета, которого в более благополучную на источники эпоху сравнивали бы с Мюнхгаузеном. Что ещё хуже, XIX век подарил им немало очевидных подделок типа внезапно обнаруженного к 300-летию династии «Угличского дела» или немецких листков с описанием нашей Смуты. Многие из которых признать подделками почему-то стесняются.
Ну и про однобокость.
Нынешняя версия истории избыточно жёстко и безоценочно повторяет нарративы победителей муты. Почему мы вообще продолжаем говорить про «Вора» и «Гришку Отрепьева» 300 лет спустя? Василия Шуйского в грамотах его противников ведь тоже называли «Вором» и «Васькой», но тут историки соблюдают вежливость и сохраняют ему собственное имя. Пора сделать то же самое с его противниками, которым верили и служили тысячи русских людей в то сложное и страшное время.
Вот и получается, что, несмотря на обилие исследований, история Смуты — задача со звёздочкой, с которой наши историки пока объективно не справляются. Скачут по ней беглые монахи, периодически правившие страной, скудоумные бояре, готовые поклониться троном любому бродяге, и ещё куча других странностей, от которых хочется её избавить. Сделать её нормальной, адекватной своей эпохе, соблюдая такой любимый историками принцип историзма. Сделать её органичной частью истории Евразии, в которой очень похожие трагедии в диапазоне плюс-минус 30 лет от нашей Смуты пережили если не все, то многие соседние и не очень государства. Не называя своих Гизов и Валуа лжекоролями даже после их поражений. Вернуть ей её героев и её злодеев, которые в текущей версии порой поменялись местами.
Книга, которую вы открыли — попытка реконструкции Смуты как нормальной династической войны. Именно борьба сразу нескольких династий за трон и была основным наполнением того сложного, но интересного времени. Каждой из династий, боровшихся за смутный трон, посвящён отдельный раздел. Для каждой рассказана краткая история её рождения и досмутного пути, её основные герои Смутных времён. Для некоторых добавлены факультативные главы про героев важных и интересных, но волею судеб не имевших прав на смутный трон.
Отдельная глава посвящена четырём Дмитриям этой Смуты, историям их жизни и борьбы. Интерпретация их династической принадлежности взята мной из трудов замечательного историка Дмитрия Александровича Левчика «Русь на грани срыва», позднее обобщенных в книге «Настоящая история Смуты. Русская столетняя война середины XVI — середины XVII века».
Ему же я с огромной благодарностью хотел бы посвятить эту книгу.
Дмитрии Смуты
Самая мутная история Смутного времени — четыре кандидата в цари с одним именем. Даже в детстве, в запой глотая учебники истории, я был ошарашен этой историей.
Жила-была страна не хуже других, в меру централизованная, в меру европейская, с кем-то воевала, посольства принимала, парламентаризм строила вперемешку с диктатурой (то есть шла от соборов и избранной рады к Опричнине и обратно) — и вдруг как с цепи сорвалась: полыхнула бескрайней гражданской от края до края, где злые казаки и ляхи при полном попустительстве законной власти, которая вдруг самоустранилась, жгли Москву, осаждали Троицу и вообще творили дичь. И знаменем их были Дмитрии. Первый, второй, дальше по списку.
Первый рванул в Россию из Польши с крошечной армией, подкинутой южными оппозиционными короне магнатами. В России его армия быстро удесятерилась и смогла оказать достойное сопротивление царской. Из разных концов страны (в основном из Поволжья) ему на помощь рванули лжецаревичи Фёдор, Пётр и несколько других. Его поддержали касимовский хан и ногайцы с казаками. После смерти больного уже несколько лет Бориса Годунова вся армия переходит на сторону самозванца.
Взяв Москву, устроил лютую расправу над Годуновыми, Сабуровыми, Вельяминовыми. Не привечал и собирался казнить Шуйских. Активно продвигал литовскую и татарскую знать (как и Иван Грозный, и Симеон Бекбулатович в 1560-х и 1570-х). Публично обвинял Годунова в ослеплении царя Симеона и убийстве его старшего сына. Поддерживал униатов и, возможно, сам униат (а то и католик). Готовил секуляризацию церковных земель и войну с Турцией. Лично смел, водил войско в атаки. Великодушен, щедр, уверен в собственном праве на власть. Признан Боярской думой, единственный из самозванцев. Про угличский кошмар 1591 года публично ничего не рассказывает, Углича не посещает.
Его свергают, убивают, подвергают публичному глумлению. Вспыхивает короткая, но яростная гражданская война, в которой мятежники побеждают. Бо́льшая часть армии после переговоров переходит на сторону Шуйских, меньшую громят, её вождя, «лжецаревича Петра», публично и мучительно казнят. Армия уходит приводить к покорности вспыхнувшее бунтом Поволжье.
И тут, как чёрт из табакерки, появляется второй Лжедмитрий. На первого он не похож абсолютно. Его тоже поддерживают поляки, но это уже коронные ляхи — из тех, кто в недавнюю гражданскую был на стороне победившего Сигизмунда III. Он с небольшим отрядом идёт к армии Шуйского, но буквально в паре дневных переходов разворачивается и отступает обратно к западной границе. Там к нему пытаются прибиться армии побеждённых Шуйским лжецаревичей. Лжецаревичей гирляндой развешивают вдоль Смоленской дороги. Маленький отряд Лжедмитрия номер два ещё больше тает в этих стычках.
Поляки вкладываются уже серьёзно. Во главе армии с опытным князем Ружинским царевич попросту сметает любое сопротивление. Кажется, ещё мгновение — и Москва признает нового самозваного царя. Но нет. Штурмы отбиты, поляки разошлись грабить округу, захватывать города и веси. Шуйский тянет время, ожидая подхода верных войск из Поволжья и шведских наёмников из Новгорода. В думе лжецаревича заправляют Филарет Романов (будущий патриарх и и. о. правителя), князь Трубецкой (будущий освободитель Москвы, претендент на трон и министр обороны времён ополчения за номером два) и ещё с десяток очень влиятельных дядек из московской элиты. Никто из них не станет публично в этом раскаиваться.
И московский, и тушинский цари очень важное значение придают трагедии в Угличе в 1591 году. Московский рассказывает ныне каноническую сказку об убитом царевиче, второй обвиняет Шуйского (активного участника, а может, и одного из организаторов трагедии) в лжесвидетельстве.
Время идёт, в Тушине «царик» становится фактически пленником поляков, заставивших его выделить боярские должности и огромные вотчины вождям похода, женивших его на Марине Мнишек, вдове Лжедмитрия I. Устав от такой жизни, бежит в Калугу, формирует новую армию из русских и татарских добровольцев. С ней вновь идёт под Москву, но терпит поражение уже от поляков. В Москву его не впустил ровно тот же человек, который за руку привёл в неё Лжедмитрия I — князь Мстиславский, «серый кардинал» всего этого бардака. Филарет Романов пытается открыть «царику» ворота Москвы, но арестовывается и отправляется в польский плен с весьма призрачными шансами вернуться.
После поражения под Москвой Лжедмитрий номер два отступает в Калугу, но не прекращает борьбы. Гибнет от руки знатного касимовского татарина (и внука бия Большой Ногайской Орды Уруса) Петра Урусова после казни предавшего Лжедмитрия касимовского хана Ураз-Мухаммеда. Убийца оправдывается кровной местью.
Третий и четвёртый появляются синхронно в разных частях России.
Третий оживает во Пскове — лучшей крепости России (оплоте тушинцев, до этого — Шуйских), сражается со шведами, признаётся законным царём большей частью Первого ополчения (армией Трубецкого). Второе ополчение долго и мучительно формулирует отношение к нему. Лишь перед самым походом на Москву Кузьма Минин пишет письмо псковичам, в котором называет Лжедмитрия III «вором». Дальше история смазана до жути: то ли арестован во Пскове и отправлен под Москву, то ли сам поехал к поддерживавшей его армии. Поляки посылают за ним Лисовского (лучший рейдер всей войны), который то ли отбивает «царя», то ли не очень. По поводу «не очень» есть тоже несколько версий: то ли казнён казаками Трубецкого как лжецаревич, то ли дожил до воцарения Романова и казнён уже при нём.
И, наконец, четвёртый. Живёт в Астрахани и Царицыне. В его свите Пётр Урусов — убийца Лжедмитрия II. В 1613-м идёт на север с небольшой армией, терпит предсказуемое поражение и растворяется в дыму. Ни отступивший в Астрахань Заруцкий, ни его преследователи на Лжедмитрия IV и его армию внимания не обращают.
Урусов (правда, уже как Урак ибн Джан-Арслан), кстати, проживёт долгую жизнь. 30 (30!) лет спустя его казнит крымский хан, обвинив в убийстве законного московского царя. Про царевича под номером четыре никто и не вспомнит.
Представить себе, что все эти четыре не похожих друг на друга человека прятались за маской одного человека, сложно. Нужно много фантазии и личная заинтересованность.
Воин, стендапер, герой-любовник — номер один. Молодой, горячий, великодушный. Смеясь, дерзко презирающий язык и нравы.
Затворник, дипломат, мрачный тиран — номер два. Постарше, холодный, расчётливый, жестокий. Книжник, публично православный без намёков на униатство.
Загадочный третий: в годах, но свой, законный для псковичей и новгородцев. Союзник поляков, враг шведов и Второго ополчения. Неудачник, пьяница и предатель, бог весть где и как нашедший свой конец.
Мимолётный четвёртый: тень, отблеск царевичей, шедших на помощь первому и казнённых вторым.
Карамзин, я тебе не верю.
Но откуда вообще это имя? Почему именно Дмитрий?
Несчастливое имя
Недаром говорят: как корабль назовёшь, так он и поплывёт. Вот и с именами правителей та же петрушка. Таких людей называли не как попало — строго в честь старших родственников. Вольности начинались на третьем-пятом сыне, которые, по всем понятным причинам, до трона добирались нечасто. Была и ещё одна особенность: детей не называли именем, испортившим себе карму. Например, если ребёнок рано умирал или шёл против отца с мечом (пистолетом, табакеркой — выберите нужное) в руках.
Историкам от этого неразнообразия прям грустно. Нынешние ещё в состоянии отделить правление Александра II от правления Александра III, а представьте лет через 500 кандидатские диссертации (зуб даю, этот формат проживёт 500 лет) на тему «Влияние последствий покушения на императора Александра на смену внутренней политики так называемой „российской империи“ в свете прогрессивных тенденций современной психосоматики и ценностей просветлённого либерализма, да хранят его Хронос, Эрос и Вирус».
Вот вы думаете, я бредил, когда это писал. Нет, просто прочитал пару сочинений профессиональных историков про эпоху Ивана Грозного, то создававшего, то крошившего в мелкую капусту Опричнину и двор. Казалось бы, ну очевидно же, что Иванов два и оба имеют очень разное мнение по актуальным вопросам внешней и внутренней политики, свои дворы, своих бояр и не ладят с порой фатальными для подданных последствиями. Но нет, сумасшедший маньяк с раздвоением личности профессионалам нравится больше. Впрочем, продаваться и правда должен лучше.
Аналогично повеселились профессионалы и с двумя Алексеями уже в XVII веке. Вся эклектика финала правления Алексея Михайловича (ни фига не) Тишайшего перестаёт казаться дичью только при том раскладе, если приболевшего (отстранённого от правления) Алексея-отца подменял Алексей-сын. Со своими боярами, двором и видами на внутреннюю и внешнюю политику.
Петру Великому в этом плане повезло, что сына он назвал в честь отца, а не себя любимого. Проавстрийский Алексей сложил голову во вполне себе взрослой кабинетной борьбе с профранцузским отцом. В учебники же попал отец-тиран, буквально на ровном месте докопавшийся до единственного сына. Ну хотя бы не сумасшедший, который сам против себя организовывал заговоры и сам их потом успешно громил.
Итак, имена.
Династия Калиты за свои 300 лет правления дала череду имён правителей: Георгий, Иван, Симеон, Иван, Дмитрий, Василий, Василий, Иван, Василий, Иван, Фёдор. Нетрудно заметить, что доминируют Иваны и Василии. Они же относительно успешны на троне (Иваны — прям соль этой династии, особенно первый, третий и четвёртый).
Династия Романовых за свои полторы сотни лет правления дала нам цепочку: Михаил, Алексей, Фёдор, Иван, Пётр, Екатерина, Пётр, Анна, Иван, Елизавета, Пётр. Доминирует странная парочка Алексей и Пётр. Попытки пристегнуться к прошлой династии Иванами да Фёдорами как-то не срабатывают, мрут как мухи. Оно и правильно: не зря же Спаситель учил не наливать молодого вина в старые мехи. Очень глубокая мысль, даже с династиями работает.
Ольденбурги, которые Романовы из Гольштейн-Готторпов, как настоящие педантичные немцы, и вовсе помножили всё разнообразие на ноль: Павел, Александр, Константин, Николай, Александр, Александр, Николай, Михаил. Нетрудно заметить, что пара Александр и Николай доминирует. Александры и Николаи правили примерно поровну, но первые — как-то удачнее, что ли. Прямо как Иваны и Василии у Даниловичей.
Откуда же в эти стройные ряды затесался Дмитрий? И почему в Смуту это имя оказалось таким популярным?
Всё началось с татаро-монгольского ига. Уж не знаю почему (может, просто совпадение, хотя вряд ли), но поколение Ярослава Всеволодовича разлюбило славянские имена типа Ярослава и Всеволода и полюбило греческие и латинские. У отца Александра Невского уже братьями были Константин и Георгий. Второго ещё можно объяснить памятью о Юрии Долгоруком. Но вот первого почему назвали Константином — ума не приложу. Сам Ярослав Всеволодович тоже имена у детей тасовал: были Ярослав Тверской и Святослав Московский, а были Андрей и Александр. Его сын, победивший в борьбе за симпатии Орды, Церкви и великокняжеский престол Александр Невский, славянские имена для детей уже не использовал. Он же стал первым русским правителем, назвавшим сына Дмитрием. Были ещё Василий, Андрей и Даниил.
Впечатление его правление оставляет противоречивое и свойственное всем последующим Дмитриям: с одной стороны, именно он автор тяжёлой победы под Раковором в 1268 году, остановившей крестовый поход на восток, и основатель крепости Копорье, здорово облегчившей новгородцам оборону от шведов; с другой — основным наполнением его правления стали конфликты с теми же новгородцами, братом Андреем и Ордой (порой с несколькими из списка одновременно), что привело к свержению Дмитрия с престола и разгрому Переяславля, который изначально казался фаворитом на роль княжеской столицы Северо-Восточной Руси. Факт-чек: прекрасный воин и организатор, истинный патриот, но посредственный политик и правитель, уступивший власть более циничному и бессовестному брату Андрею.
Их борьбу можно рассматривать ещё и как борьбу партии, выступавшей за бо́льшую автономию и кормившуюся от новгородской торговли (Дмитрий), и партию более глубокой интеграции в ордынские институты, кормившуюся от волжской торговли (Андрей). Исход такой борьбы, несмотря на всё мужество Дмитрия Александровича, был логичен и предсказуем: его сын Иван завещал Переяславское княжество дяде (и почти ровеснику) Даниилу Московскому. Ну не врагу же отца дяде Андрею (хотя Андрей Александрович был глубоко не согласен). Видимо, именно через него (Ивана Дмитриевича) в московском списке княжеских имён появилось легендарное в будущем имя Иван.
Второй раз Дмитрии появились у трона в недоброе время: собранное Иваном Калитой великое княжество стало расползаться по швам. Сразу два Дмитрия — Дмитрий Константинович Нижегородский и Дмитрий Иванович Московский, а в будущем Донской — очень некрасиво делили великокняжескую корону в начале 1360-х. Междоусобицу в своих владениях погасила Церковь в лице митрополита Алексея. Нижегородский князь стал тестем Московского и с тех пор гадил только исподтишка. Этот же брак позволит Василию I, сыну Московского Дмитрия и внуку Нижегородского, в конце 1390-х присоединить Нижний к Москве — сначала фактически, а потом и формально.
Дмитрий же Донской положил жизнь на долгую войну с тверскими, рязанскими, смоленскими и прочими сепаратистами, могучим соседом в лице литовского князя Александра (Ольгерда) Литовского и ордынцами в лице Мамая и не только. Пока Дмитрий отыгрывал вполне приемлемую по характеру роль министра обороны при реальном правителе тогдашней Московии митрополите Алексее, всё шло приемлемо. Посыпавшаяся было под ударами Ольгерда и сепаратистов Московия отряхнулась и имела все шансы на ренессанс державы Мономаха и независимость от Орды. Православное царство было близко, но увы: митрополит Алексей умер в 1378 году, и последние десять лет правления Дмитрия Донского вместили в себя конфликт с Церковью в лице митрополита Феогноста, блестящую победу на Куликовом поле, спалённую в пепел Москву, проигранную борьбу за Литовскую Русь, фактическую независимость Рязани и Твери. Опять двадцать пять: великий воин и патриот, но очень посредственный, даже прямо неудачливый лично правитель и политик.
В наших летописях семи-девятилетний князь Дмитрий произносит очень мудрые речи и даёт очень неожиданные дипломатические поручения московским боярам. И куда оно всё потерялось после возраста Христа? Наверное, не будет излишне смелым предположить, что князю приписали слова и дела его действительно великого крёстного Алексея Бяконта — митрополита Киевского и всея Руси. Со смертью которого всё и посыпалось.
Никого из своих восьмерых сыновей Дмитрий Донской в свою честь не назвал. Второй сын, Юрий, оказался не так прозорлив: его второй сын получил имя Дмитрий. Дмитрий Юрьевич остался в русской истории под прозвищем Шемяка, подарив нашей истории «Шемякину смуту» (по накалу борьбы ничуть не уступавшую Смуте начала XVII века) и максимально несправедливый «Шемякин суд». Для не знакомых с русской историей XV века — краткая выжимка.
После смерти Василия Дмитриевича за престол сцепились его младший брат, Юрий Дмитриевич, и сын, Василий Васильевич. Князь Юрий легко разбил племянника, тот бежал было в Орду, но где-то на полдороге, в районе Нижнего, Василия Васильевича настигли новости о смерти дяди. Сыновья Юрия трон не поделили, и младшие Дмитрии (Шемяка и Красный) перешли на сторону двоюродного брата Василия Васильевича. Последний из сыновей Донского, Константин Дмитриевич, примерно в то же время очень вовремя постригся в монахи, чтобы во всём этом не участвовать. Война двух Василиев закончилась пленом и ослеплением Юрьевича, получившего малопочтенное прозвище Косой.
Василий Васильевич и Дмитрий Юрьевич заключили мир и надолго поделили страну. Великим князем Московским стал Василий, Угличским — Дмитрий. Последнего признал великим князем Новгород, несколько уравновесив силы. В 1445 году на фоне катастрофического поражения князя Василия под Суздалем от Улу-Мухаммеда Дмитрий Юрьевич занял Москву и провозгласил себя великим князем. Вернувшийся с татарской армией Василий брата прогнал, но неистовства новых татарских союзников великого князя и грандиозный выкуп за Василия вновь качнули чашу весов популярности в пользу Дмитрия Юрьевича. Василия Васильевича предательски арестовали и ослепили, его детей чуть не утопили в Угличе (вмешался митрополит Иона — ну, по крайней мере, по официальной версии). Там же, в Угличе, митрополит формально помирил братьев, после чего Дмитрий отправился княжить в Москву, а Василий — в удельную Вологду.