Лови меня нежно

Бэмби не спорит, не заставляет себя уговаривать. Смирившись со своей участью, медленно плетется к своей кровати и покорно садится напротив меня.

Черт.

Она отдает себя в мои руки, и от этого по спине бежит самый настоящий электрический разряд.

Я сажусь рядом. Кровать прогибается, мы оказываемся так близко, что её тепло становится осязаемым. Воздух между нами становится горячим. Когда мои пальцы касаются её кожи, мир сужается до ощущения ее гладкого влажного шелка под подушечками.

Бэмби вздрагивает, стоит дотронуться до внешней стороны ее плеча чуть выше швов. Я вижу мелкие мурашки на ее коже, и как тяжело вздымается ее грудь с твердеющими сосками под проклятой обтягивающей футболкой. В номере слишком жарко, чтобы списать это на холод. Это реакция на мою близость.

Приходится задержать дыхание, чтобы не выдать себя. Ее пульс отзывается рванным ритмом в ответ на движение моих пальцев.

Желание обладать ею больше походит на голод. Я должен осмотреть рану, но не могу отвести взгляд от капли воды, поблескивающей у нее на шее. С трудом противлюсь желанию слизать эту каплю и услышать, как ее дыхание превратится в стон.

У тебя неприятности, Портер…

Собственное тело напоминает натянутую тетиву. Кровь гудит в ушах, стучит в висках, пульсирует в члене, наливаясь тяжёлым, невыносимым жаром. Близость сводит с ума. Каждый её вдох – это пытка.

Медленно вздохнув, я заставляю себя отвести взгляд от шеи Бэмби и сфокусироваться на ране. Сейчас она уже не напоминает кровавое месиво. Кожа вокруг швов слегка воспалённая, красноватая, но без отёка.

Я провожу подушечкой пальца рядом, в сантиметре от швов, проверяя реакцию ткани. Кожа здесь чувствительная, отзывается лёгким, инстинктивным напряжением её мышц. Бэмби не отдергивает руку, но её дыхание снова замирает.

– Воспаление в норме, – говорю я нарочито ровным голосом. – Швы чистые. Ты ведь была аккуратна в душе? Не мочила?

– Нет, – Бэмби отрицательно махнула головой.

– Отлично. Ещё дня три, и краснота сойдёт.

Я говорю это больше для себя, чтобы слышать факты и видеть в ней только пациента. Между нами повисает неловкое молчание, и, не выдерживая, тяжело поднимаюсь с края кровати, давай пружинам вздохнуть. Тянусь за ключами от наручников.

– Ты же знаешь правила, – говорю я, не глядя на неё.

Она ничего не отвечает. Просто поднимает руки, подставляя мне запястья. Холодный металл браслета касается её кожи.

Щелчок.

Один резкий щелчок в гробовой тишине номера. Он грохочет, как выстрел. Челюсти сводит, когда снова вижу красные полосы у нее на запястьях, но защёлкиваю второй браслет.

Не глядя на меня, Бэмби отодвигается, закидывает ноги под тонкое синтетическое одеяло. Поворачивается на бок, спиной ко мне, к комнате, к этому гребанному миру. Сжавшись в маленький теплый комок, замирает. А я стою и смотрю на её спину, чувствуя, как сквозь плотское желание пробивается гнев. На себя.

Я следую правилам. Соблюдаю технику безопасности. Я эффективен, точен, профессионален до кончиков пальцев. И впервые за всю свою проклятую карьеру я чувствую к этим правилам лютую ненависть. Они вдруг кажутся не инструкцией, а узаконенным садизмом. Ритуалом унижения, в котором я – главный жрец.

Удовлетворения от хорошо выполненной работы нет. Меня тошнит.

Больше не ощущаю себя профессионалом, выполняющим контракт.

Я – палач, который только что защёлкнул кандалы на запястьях того, кого не должен был жалеть. От этой мысли становится физически плохо. Комната, и без того убогая, сжимается, давит на виски.

Разворачиваюсь и шагаю к ванной. Мне нужно помыться. Смыть с рук этот оглушительный щелчок замка, который теперь намертво впечатан в тишину между нами.

Глава 13. Надежда

Глава 13

Надежда

Сабрина Ричардс

Сто тысяч.

Цифра крутится в голове даже спустя сутки.

Вот во сколько оценили мою жалкую жизнь. Такую сумму не платят за суд. Суд – это спектакль с адвокатами и объявлением срока в конце. Суд – это громко. Дорого, да, но не настолько.

Такую сумму платят за молчание. За то, чтобы человек исчез, и никто никогда не нашёл даже намёка на вопрос «куда?». Это цена за растворение в кислоте, за бетонный сапог в водах Гудзона, за пулю в затылок в глухом переулке. Цена, которую платят, когда доказательства должны исчезнуть вместе со свидетелем.

Я смотрю перед собой, чувствуя как страх холодит позвоночник. Металл наручников ледяным кольцом жжёт запястье.

Прошлые сутки всплывают обрывками. Моя игра в сломленную. Это была даже не игра, честно говоря. Но и не стратегия. Внутри была апатия, липкая, как смола. Отчаяние, которое выедает всё, включая волю бороться. Я видела, как Портер иногда смотрит на меня. В его взгляде мелькало что–то человеческое, от чего у меня ёкало сердце глупой надеждой.

Но это ничего не меняло. Ни–че–го.

Он всё так же хмурился и отворачивался. Всё так же цокал замком наручников. Всё так же вёл меня, как собаку на поводке.

Вывод из этого следует один: он не отпустит.

Контракт. Деньги. Его долбанные принцип «делай свою работу и не задавай вопросов». Его собственная шкура, которую он, наверняка, тоже хочет сохранить. Он – машина, которую заправили деньгами и указали маршрут. Он довезёт. Он обязан довезти.

Доставит меня в Нью–Йорк, а там…

Мысль обрывается сама, резко, как будто я споткнулась о край пропасти. Мне страшно додумать. Страшно представить, что будет ждать меня там, куда он меня приведёт. И вряд ли это будет деревянная скамья подсудимых.

Я зажмуриваюсь, пытаясь загнать обратно подкативший ком паники. Но цифра так и стоит перед глазами.

Сто тысяч.

Когда он глушит мотор, я даже не поднимаю головы. Очередная заправка. Я устала считать эти точки на карте, которые выглядят как клоны друг друга с жужжащими кондиционерами, запахом жареного во фритюре теста, пыльные стеллажи с сувенирными магнитами «Я ♥ [ВСТАВЬ ШТАТ]» и телефонами–автоматами, похожими на артефакты из другого века.

Бесконечные заправки, вонючие супермаркеты, мотели, где от стен пахнет сигаретным дымом двадцатилетней давности. Весь этот американский «андерграунд», по которому мы ползем, как тараканы по канализационной трубе.

Чёртово палящее солнце бьёт в лобовое. Я, жительница Нью–Йорка, где небо чаще серое, а солнце пробивается узкими лучами между небоскрёбами, не привыкла к такому его количеству. Оно не греет – оно прожигает. Высушивает мысли, оставляет на коже ощущение стянутости и пыли.

Ирония в том, что, если бы мой изначальный, дурацкий, наивный план сработал, мне пришлось бы задержаться в Лос–Анджелесе, в городе, где этого солнца ещё больше. Я представляла себе пастельные виллы, пальмы, бассейны с бирюзовой водой, а не выжженный асфальт, кричащие неоновые вывески дешёвых забегаловок и вечный запах горячего масла.

Потираю запястье. Кожа там красная, воспалённая от постоянного трения о металл, горит и зудит. Плечо, ещё позавчера нывшее тупой, разливающейся болью, потихоньку успокаивается. Ткань под швами уже не пылает огнём, напоминая о себе при резком движении. Перспектива заражения, которая казалась такой жуткой и реальной три дня назад, теперь отступила.

Какое, к черту, заражение?

Я даже не уверена, доживу ли до конца следующей недели, чтобы увидеть, как эти швы вообще снимут.

– Зайду в супермаркет, – говорит Портер, спустя несколько часов молчания. – Тебе что–нибудь нужно? Прогуляться?

Он имел в виду уборную. «Прогуляться» – значит выйти из машины, пройти под камерами наблюдения, зайти в тускло освещённую кабинку, пока он ждёт снаружи.

Я киваю.

– Да. Нужно.

На самом деле – нет. Мне не нужно. Мой мочевой пузырь спокоен, как спящий зверь. Мне просто до чёртиков надоело сидеть в этой проклятой машине. Мне нужна всего одна крошечная минута, чтобы побыть в одиночестве.

Портер молча кивает. Конечно, ведь для мистера Робота слова – это лишний шум. Он открыл свою дверь, вышел, и через секунду распахнулась моя. Присел на корточки рядом, его лицо оказалось на уровне моих коленей. Когда Портер потянулся к наручникам, прикрепленным к цепи, которая исчезает у меня под ногами, я бросаю на него взгляд и в очередной раз не могу заставить себя не смотреть.

Чёрт. Должна была бы уже привыкнуть и научиться не замечать, как тень от длинных ресниц падает на скулы, подчёркивая их резкую, почти скульптурную линию; как мышцы на его предплечья напрягались и играют под загорелой кожей; как губы с вздёрнутыми уголками сжимаются в прямую четкую линию.

С самого начала Портер мне казался до безобразия сексуальным. И этот животный факт пробивается сквозь ненависть и отчаяние. Мой мозг кричит об опасности, а тело – тупым, древним инстинктом – реагирует на близость сильного самца.

Унизительно.

Его грязные слова, сказанные в момент злости, должны были оттолкнуть, но не оттолкнули. Только еще сильнее разожгли во мне постыдные фантазии, от которых низ живота сжимался в тёплый клубок.

Хватит, Ричардс!

С щелчком наручники отстегнулись от скобы в полу. Его жесткие пальцы на секунду коснулись моей кожи у запястья. Я отдёрнула руку и быстро выскользнула из машины.

– Пошли, – бросил он без эмоций, хлопая дверью у меня за спиной.

Пара дальнобойщиков стоят у своих фур, попыхивая сигаретами, их лица скрыты кепками, но я чувствую взгляды. Идущая девушка со скованными руками, а рядом с ней – мужчина с каменным лицом, чья поза кричит «охранник» за милю. Не каждый день девушки вроде меня оказываются под конвоем.

В первый раз, когда мы так вышли, меня накрыла волна такого острого стыда, что я едва не споткнулась. Хотелось исчезнуть.

Теперь… теперь мне плевать.

Пусть думают, что хотят. Убийца, воровка, наркокурьер – какая разница? Их немые вердикты ничего не меняют.

В супермаркете между невысокими полками, заваленными упаковками чипсов, печенья и консервов, маячат холодильники с готовой едой – те самые, от одного вида которых становится дурно.

Я замираю как вкопанная. Ноги отказываются нести меня дальше к этому гастрономическому кошмару. Портер, идущий в двух шагах позади, тоже остановливается.

– В чём дело?

– Мне нужно в уборную.

– Давай сначала купим еду.

Во рту тут же появился знакомый металлический привкус, стоило подумать об очередной безвкусной булке, слипшихся в холодный ком макаронах с оранжевым «сыром» или о химозном пюре с подливой из резиновой говядины.

Повернувшись к Портеру, поднимаю на него жалобный взгляд, сводя брови домиком. Я не притворяюсь. Меня и вправду уже тошнит от всего этого.

– Может можем поесть что–то более человеческое?

Портер выдохнул через нос, будто я попросила доставить мне ужин из «Жан–Жоржа».

– Это и есть нормальная еда.

– Она не годится даже на корм свиньям.

Он наклоняется чуть ближе, и его лицо искажает холодная усмешка.

– Привыкай. В тюрьме никто не станет исполнять твои капризы.

В тюрьме.

Слова звучат как самый издевательский фарс, ведь Портер не настолько туп, чтобы верить в этот бред про суд и камеру.

– Вот именно! – фыркаю я. – В тюрьме мне уже не светит ничего вкуснее отрыжки младенца.

– Сама виновата, – произносит он сквозь зубы, сверкая адским пламенем в глазах.

К горлу подкатывает желание зарычать. Хочется топнуть ногой или разбить что–нибудь. Всё внутри переплетается в болезненный узел ярости и беспомощности, но единственное, что я могу – сжать руки в кулаки, порывисто выдохнуть и схватить Портера за плечо, там, где рукав футболки заканчивается. И сразу же чувствую, как пальцы начинают дрожать. Под моей ладонью его мышца твердеет, а сам Портер замирает. Всё его тело на секунду напоминает каменную статую. Он не отдергивает руку, но хмурится, глядя прямо мне в глаза.

– Пожалуйста… – выдыхаю я, не отводя взгляда.

Он молча сверлит меня глазами. Челюсти у него сжаты так, что на скулах играют желваки.

– Ты хотела в уборную.

Тема закрыта.

Дрожь в пальцах перерастает в общую слабость.

– Да, – говорю я, отпуская его руку.

Он молча разворачивается и делает шаг в сторону вывески «Уборная». Позади звучит его низкий баритон, обращенный к кассиру – просит ключ. Я не оборачиваюсь, но слышу каждое слово. Кассир – судя по голосу, подросток – что–то ворчит про воду, про то, что туалет только для посетителей, но потом звенит связка ключей, брошенная на стойку, и я понимаю: договорились. Деньги или суровый взгляд – неважно. Важно, что сейчас я зайду туда, а он будет ждать снаружи, прислонившись спиной к стене, и делать вид, что не слушает.

– Стоять.

Я замираю. Дверь открывается, и он, втолкнув меня, заходит следом.

Туалет оказывается крошечным. Не комнатка – клетушка. Подсобка с унитазом. На первый взгляд даже чисто, но это ощущение длится ровно секунду. Потом глаз выхватывает детали, от которых по спине бегут мурашки.

Старый пожелтевший унитаз, будто впитал в себя отходы всех дальнобойщиков, что останавливались здесь за последние двадцать лет. Крышка поднята, и я вижу ржавый ободок воды, стоящей внутри. Зеркало над раковиной мутное с забившейся в трещины чернотой. Под потолком яркая флуоресцентная лампа, издающая мерзкий, вибрирующий звук, от которого начинает дергаться глаз.

Я чувствую кожей, как целые батальоны невидимых бактерий маршируют по моему позвоночнику, поднимаются к затылку, зарываются в волосы. Меня передергивает.

За спиной слышу едва различимую усмешку Портера.

Ему кажется это забавным. Ему, мать его, смешно, что меня тошнит от этого места!

– Можешь идти, – говорит он.

Я медленно поворачиваюсь к нему и протягиваю скованные руки вперед.

– Мне обязательно это делать в наручниках?

Он смотрит на меня сверху вниз с выражением застывшего гранита на лице.

– Техника безопасности, Бэмби.

– Шутишь? – я кривлю губы в подобии усмешки. – Я еще не научилась просачиваться сквозь замочные скважины.

Он стоит со скрещенными на груди руками, прислонившись плечом к дверному косяку, и даже бровью не ведет.

– Похоже, что я шучу?

– Да брось, Портер! – раздраженно выдыхаю я. – Правда! Ну куда я денусь?

Но мистер Робот не отвечает. Впрочем, как обычно.

– Здесь даже окна нет!

Хмуро оглядывает помещение поверх моей головы.

– Пожалуйста! – вырывается у меня.

Он смотрит на меня долго и еле слышно ворчит сквозь зубы:

– Да чтоб тебя…

Пользуясь временной трещиной в его броне, складываю руки в молитвенном жесте.

– Пожалуйста–пожалуйста–пожалуйста, – канючу, как маленькая девочка, которая выпрашивает у папочки еще одну конфетку.

Он шумно выдыхает. В его взгляде мелькает смесь раздражения и чего–то еще, мне не понятного. Но этот проблеск эмоций слишком быстро гаснет.

– Только попробуй что–нибудь выкинуть! – предупреждает он.

Я смотрю на него и не могу поверить.

Серьезно? Он реально это делает? Тот самый Джек Портер, который три дня водил меня на поводке, как цирковую собачку, сейчас просто… поддался?

Ключ поворачивается. Наручники падают с моих рук, и я чувствую будто с меня сняли самую настоящую бетонную плиту. Я хмурюсь, глядя на него, и тру зудящие запястья, а он стоит и смотрит сверху вниз с выражением полнейшего безразличия на лице.

– Спасибо, – выдавливаю я.

– Иди, пока не передумал. И постарайся, чтобы я не пожалел о своем решении.

Повторного приглашения не жду. Разворачиваюсь и захожу внутрь.

Туалет оказывается меньше, чем казался с порога, и походит скорее на каморку с унитазом, раковиной и испачканным зеркалом. Теснота такая, что стоит раскинуть руки в стороны и можно коснуться обеих стен сразу. Но сильнее них давит – он. Портер стоит в дверном проеме, загораживая его полностью, как великан, запертый в кукольном домике.

Опуская пальцы на дверную ручку, смотрит на меня исподлобья.

– Я буду снаружи. Не вздумай пытаться бежать.

Я закатываю глаза, хватаюсь за дверь и, с силой захлопнув ее прямо перед его носом, закрываюсь на щеколду, пока Портер не передумал.

– Пять минут! – доносится снаружи.

Потянувшись к крану, чтобы включить воду, прижимаю руки к груди и неосознанно передергиваю плечами. Раковина выглядит так, будто от нее можно что–то подхватить. Фаянс в желтых разводах, вокруг слива – рыжая кайма, а сам кран покрыт известковым налетом, толстым, как кора. Стоит только подумать, сколько микробов живет в ней, становится тошно.

Морщусь, но воду все же включаю.

Цифра снова вспыхивает в голове. Сто тысяч.

Яне доживу до суда.

К горлу подкрадывается паника, и ноги в коленях дрожат, а я стою перед зеркалом и сверлю себя взглядом. Волосы, растрепавшиеся от бесконечных часов в дороге, собраны в небрежный хвост. Кожа на лице блестит. Круги под глазами уже не так заметны, как в первый день. Припухшие веки пришли в норму. Я выгляжу нормально для человека, которого вот–вот убьют. Чертовски нормально, если не смотреть в глаза. В них голая, неприкрытая паника, растекшаяся тьмой по радужке. Грудная клетка неровно вздымается, и я чувствую – еще немного, и задохнусь.

Плеснуть воды. Надо остудить кожу.

Сую руки под кран и смачиваю лицо. Капли стекают по щекам, по шее, затекают в вырез футболки.

Думай, Ричардс.

Я должна что–то предпринять пока не поздно. Пока мы не въехали в Нью–Йорк, и он не передал меня тем, кто ждет его с конвертом в руках.

Но Портер за дверью, а в этой каморке нет окна. Даже гребанной форточки!

Судорожно озираюсь и сама себе напоминаю жалкую крысу, зажатую между грязной раковиной, унитазом и мусорным ведром. Взгляд мечется по стенам, пока не утыкается в старую пластиковую решетку под самым потолком. За ней – темнота. И, может быть, свобода.

На размышления и страх времени нет.

Пальцы дрожат, когда я отматываю почти весь рулон туалетной бумаги и кидаю его на крышку унитаза. Колени трясутся, но я всё равно забираюсь наверх, ловя равновесие. Стараюсь ни к чему здесь не прикасаться – мало ли, кто здесь был до меня. Решетка оказывается на уровне глаз. Передергиваю плечами и пытаюсь подцепить её кончиком ногтя – бесполезно. Сидит намертво привинченная саморезами в стену.

Ее можно бы открутить, да только нечем.

В панике забывая о брезгливости, хватаюсь пальцами за пластиковые перекладины. Тяну. Пытаюсь хотя бы расшатать…

– Да чтоб тебя, – шепчу сквозь сжатые зубы.

Нужно что–то, чем можно отвинтить саморезы или поддеть решётку.

Руки сами лезут в карманы. Пусто. Нервно шарю по джинсам. Какая глупость! Портер в первый же день забрал всё, чем можно открыть наручники или навредить ему.

Жгучая злость обжигает лёгкие, и на секунду я перестаю дышать, чувствуя, как наваливается вся беспомощность мира разом. Без отвёртки ничего не выйдет. Неловко оборачиваюсь в поисках хоть чего–нибудь, что может помочь, и нога соскальзывает с пластиковой крышки унитаза. Я едва успеваю схватиться за железную трубу и чуть не вскрикиваю, угодив пальцами в пропитанную пылью паутину.

Возьми себя в руки, Ричардс.

Взгляд снова шарит вокруг, но ему не за что зацепиться. Неужели никто не удосужился уронить хотя бы чёртову скрепку? Или заколку? Хоть что–то, металлическое и достаточно плоское…

Ничего.

Рядом с унитазом стоит почти пустое пластиковое мусорное ведро, серое от въевшейся грязи.

Даже не думай, Ричардс…

Из него торчит край огромного баллона от лака для волос. На дне – несколько комков использованной туалетной бумаги, волосы и… Я медленно подхожу ближе, чтобы рассмотреть.

Короткая пилка для ногтей.

Идеально.

Но…

Не могу. Не могу заставить себя сунуть туда руку. Это уже слишком.

Копаться в мусорном ведре придорожного туалета, чтобы найти что–то, чем можно отвинтить проклятую решётку… Это переходит все границы. Даже сейчас.

Отворачиваюсь от ведра и снова смотрю наверх.

Встаю на крышку унитаза. Та жалобно скрипит, но мне плевать. Тянусь к вентиляции в надежде, что удастся сломать старый пластик руками, и вдруг понимаю: это не спасение. Почему–то я решила, что за решёткой меня ждёт широкий короб, по которому можно проползти. Как в кино.

Но это не та вентиляция.

Это просто дыра в стене с решёткой, за которой крутятся чёрные лопасти вентилятора.

Всё бесполезно.

Сползаю с унитаза. Ноги подкашиваются, и я почти сажусь на него, но вовремя останавливаюсь, вспоминая о гигиене.

Господи. Я в туалете захудалой заправки посреди огромного ничего. Шарю глазами по полу в поисках хоть какого–нибудь мусора. Готова лезть в вентиляцию, в которую не поместится даже кошка.

Что со мной?

Отчаяние подкатывает тошнотворной волной.

Стоп.

Оглядываю стены, дверь, угол, где сходятся две панели.

Это же пристройка! Не капитальное помещение! На такие я насмотрелась за последние три дня – дешевые бытовки, прилепленные сбоку к основному зданию. Стены из обычной фанеры, выкрашенной дешевой краской.

Если суметь ее отодрать… Если найти слабое место…

Я делаю шаг к стене. Провожу пальцами по шероховатой краске.

Резкий, требовательный стук в дверь вырывается в мысли.

– Минута, Бэмби.

Пять минут, любезно предоставленные Портером, почти истекли.

В углу, там, где сходятся две стены, тянется узкая щель толщиной с волос. Если бы было чем поддеть край, расшатать гвозди… Если бы было время.

Нет ни того, ни другого.

Взгляд снова падает на мусорное ведро.

– Заканчивай, Бэмби.

От его голоса вздрагиваю, как от удара хлыста.

– Минуту! – отвечаю удивительно ровно.

– У тебя было достаточно времени.

Сжимаю зубы так, что скулы сводит. Снова вцепляюсь в фанеру, пытаюсь отодрать её, но и здесь без инструмента не справиться.

– Открывай, – Портер снова стучит, громче и злее.

Смотрю на дверь. Потом на ведро. Делаю шаг, заглядываю внутрь.

Бумага. Ещё бумага. Пустая пачка «Мальборо». Пилка для ногтей. Флакон из–под лака для волос.

Нет, Ричардс. Ты этого не сделаешь.

Но пилку можно использовать. Не здесь. Не сейчас. Позже. Острым концом можно поддеть замок наручников. Я видела в фильмах. Это возможно. Если надавить в нужном месте, пружина поддастся.

В идеале – добраться до своих вещей. Моя сумочка в багажнике. Там нормальная пилочка, заколки, маникюрные ножницы. Всё, что нужно. Но это нереально. Портер держит багажник под замком, ключи у него в кармане.

Но на заправках… Я оглядываюсь на дверь, за которой стоит Портер. В таких магазинчиках у кассы всегда продаётся всякая ерунда: жвачка, батарейки, штопоры для вина, маленькие маникюрные наборы за доллар.

Стук. Портер молотит по двери так, будто собирается её выломать.

– Бэмби!

А вдруг другого шанса не будет?

Что, если Портер не оставит меня одну? Если у кассы будет стоять вплотную? Если это ведро – единственное, что сейчас отделяет меня от смерти в каком–нибудь подвале в Нью–Йорке?

Как же низко я пала.

Сама мысль – копаться в мусоре – вызывает спазм в желудке. Я больше не Сабрина Ричардс, студентка Колумбийского университета, девушка, которой прочили блестящую карьеру в расследовательской журналистике. Я – крыса, которая готова залезть в отходы за огрызком надежды.

Прикусываю губу так сильно, что во рту появляется металлический привкус крови.

– Не заставляй меня ломать дверь, Бэмби.

Низкий голос режет ножом по барабанным перепонкам. В нем нет угрозы. Только скука и уверенность, что он действительно это сделает – вынесет дверь плечом и защелкнет наручники у меня на запястьях.

Хватаю рулон туалетной бумаги. Отматываю пока не получается приличный слой, которого достаточно, чтобы защитить руку от пальцев до запястья. Задерживаю дыхание. Сую руку в ведро и шарю вслепую, пока не натыкаюсь на твердый металл. Сжимаю и выдергиваю.

Смотрю на пилочку, зажатую в моей руке. К горлу подкатывает кислая рвота. Я сглатываю, дышу тяжело, рвано.

– Раз.

Сую пилочку в кроссовок.

– Два.

Смахиваю бумагу с крышки унитаза в мусорное ведро. Нажимаю на слив.

– Три.

Открываю дверь. Портер стоит на пороге, хмурый, сжавший челюсти, готовый рвать и метать. Встречаюсь с ним взглядом на секунду и не выдерживаю первой.Отворачиваюсь к раковине, пускаю обжигающе горячую воду. Сую под струю трясущиеся руки, не замечая кипятка.

– Почему так долго?

Внутри все сжимается от стальных ноток в голосе Портера. Он стоит в дверях, перекрывая выход. Смотрю на свои покрасневшие руки.

– Как будто так легко… – слова застревают. – Когда ты стоишь под дверью.

В зеркале вижу немой вопрос, застывший на его лице, будто он не понимает, почему мне может быть некомфортно, когда он стоит в двух метрах от меня и слушает каждый звук. Из легких вырывается возмущенный выдох. В зеркале встречаю его недоумевающий взгляд.