Живём заодно

– Наташенька, давай постоим, «Неделька» – это семь трусов, и всего 28 рублей.

Силантьева была строга:

– Саша, но тут же часа на два очередь, к тому же может не хватить. У меня судьба трагическая, в очередях передо мной всегда всё заканчивается.

– А я вот не верю, что всегда не везёт. Чудеса случаются, тем более под Новый год! Когда ещё такие трусы выбросят? Это ведь Сирия!

Я слабо представляла себе преимущества сирийских текстильных изделий перед другими импортными производителями, но в том, что они были лучше советских, не сомневалась. Мы встали в конец хвоста, терявшегося за новогодней ёлкой, перспективы были не слишком радостные – трусов, действительно, могло не хватить, если только не какое-нибудь чудо.

– Пойду вдоль очереди, посмотрю, нет ли девчонок, – в Наташке проснулся интерес, она решила побороться и, видно, тоже понимала, что без чудес не обойтись.

Я пристроилась в самом конце и стала грезить о вожделенной «Недельке». Вдруг по очереди пробежал лёгкий шум, народ заволновался. Не понимая, что случилось, я присмотрелась к соседям. Впереди стояла гостья с юга, здоровая тётка. Она держала в руке огромную сумку, набитую шуршащими пакетами, – всё указывало на то, что Пассаж был далеко не первым пунктом в её сегодняшнем походе по магазинам. Видимо, добыча дефицитного товара шла успешно, тётка была спокойна. Сзади меня – два парня, тоже приезжие. Они хихикали, чувствуя себя не очень уютно: не каждый мужчина решится встать в очередь за женским бельём.

Вернулась Силантьева.

– Никого из наших не видно, катастрофа, – Наташа выглядела немного расстроенной, но сдаваться не собиралась.

– Постоим немного, главное, чтобы размеры были, – я не зря переживала из-за размеров: мой размер L был самым ходовым, заканчивался в первую очередь – крупных женщин в стране хватало, у Силантьевой с её М-кой было больше шансов.

– Девушки, – парням позади нас стало скучно, – а вы не объясните нам, валенкам, почему трусы называются «Неделька»? Их что, по неделе носят? – мордатый оказался шустрее и увереннее своего щуплого товарища и первым задал вопрос, потом оба загоготали.

Наташка круто повернулась. Колхозники, стоящие за женским бельём, её совсем не интересовали, поэтому ответ был суров:

– Здесь всё привычка решает, кто-то вообще нижнего белья не носит, – сказала она и встала к парням спиной, давая понять, что общение закончено.

Шум впереди вспыхнул с новой силой.

– Наверное, кончаются, – застонала я.

Профессионалка с сумкой обернулась и спокойно заметила:

– Говорят, по универмагу проверка ходит, кэгэбистская, ловят прогульщиков и командировочных.

Мы с Силантьевой вытаращили глаза. Новость была не из приятных. Конечно, мы знали о новом генсеке, который стремился к порядку в самом жёстком понимании этого слова. Ходили слухи о проверках в крупных торговых центрах: многие наши сограждане любили пройтись по магазинам в рабочее время, дисциплина не везде была железной, вот её и укрепляли таким неожиданным способом. Участвовать в подобном мероприятии не хотелось.

– Вчера здесь за джинсами стояла, пол-очереди разбежалось, когда проверять пришли, – наша соседка была приятно возбуждена, её, видимо, никакие комиссии не пугали.

– Нам можно в магазин после занятий ходить? – прошептала мне на ухо законопослушная Наташка.

– Конечно, можно, не волнуйся, студенческие билеты покажем, и всё, – успокоила я подругу, – страшнее будет, если трусы закончатся.

Стоявшие за нами парни куда-то улетучились, да и очередь продвинулась – видно, угрозы подействовали не только на них.

– Где же проверяющие, я никого не вижу? – допытывалась Силантьева, – неужели нарочно кто-то слухи распускает?

– Это те, кто совсем в конце стоят, – предположила я, – им-то уж точно ничего не достанется.

– Интересно, а как доказать, что ты можешь не работать? – поинтересовалась Наташа у нашей соседки.

– Ой, девочки, я сама никого не видела, это мне в очереди рассказали, – попыталась заверить нас та.

Я задумалась. Очередь в то время была обычным делом, люди в очередях знакомились, влюблялись, ссорились и мирились. Вся страна была одною большой очередью, мы не знали другого и чувствовали себя в очередях относительно комфортно, общая цель объединяла.

– Ты чего? Заснула? – Наташка не понимала, почему я замолчала, тётке тоже стало любопытно.

– Думаю, дождёмся мы когда-нибудь такого времени, чтобы без очереди покупать, ведь за границей очередей нет, что же мы-то всё с боем добываем?!

– Ну да, рассказывай! Лет через сто! – заметила Наташа и покрутила пальцем у виска. – Саша, ты меня пугаешь.

Тем временем надежда купить трусы крепла с каждой минутой.

– Может, ещё раз клич про проверку кинуть?

– Народ во второй раз не поведётся, к тому же это технически невыполнимо. Ты что, подойдёшь к тем, кто у прилавка, и крикнешь: «Предъявите документы!»? Не боишься, что побьют?

Я согласилась:

– Да, от прилавка никто не уйдёт, только малодушный отказывается от цели, которая почти достигнута.

– Тогда стой себе спокойно и молись, чтобы хватило. Хорошо, хоть по три комплекта всего в руки дают. Шанс есть, – Наташка была неисправимой оптимисткой.

– Не понимаю, зачем им всем столько трусов. Двадцать одна штука! Мне бы хоть комплектик, – стонала я.

– А подарки? Новый Год скоро.

– Но ведь это неприлично, трусы дарить.

Силантьева фыркнула:

– Ты бы расстроилась, если б тебе «Недельку» подарили?

Последние три метра до вожделенного прилавка мы не разговаривали, напряжение было слишком велико. Через пару минут я счастливо улыбалась, сжимая в руке заветный пакетик:

– Вот повезло-то!

– Это точно, удачно в магазин зашли, жаль, Маришка убежала, – Наташка представляла, как мы втроём делим эту радость.

– У неё денег не было, и у нас с тобой не хватило бы на третий комплект, к тому же, я уверена, Марина никогда не купила бы себе таких дорогих трусов.

– Ты права, – вздохнула Силантьева. – Пошли, скорее, домой, ещё текст по английскому переводить.

Впереди маячили зачёты, сессия. Стипендии хотелось, особенно после нашей замечательной покупки.

*

Всю сознательную жизнь я занималась общественной работой. Началось с мечты быть командиром октябрятской звёздочки, потом пришла пора пионерских звеньев и членства в Совете дружины, дальше комсомол, ячейка, поручения. Зачем я это делала? Наверное, сыграли роль общительность, честолюбие и подсознательное желание убить в себе очередной комплекс. В институте меня выбрали в учебный сектор курса, так что комсомольская карьера продолжалась. В мои обязанности входило следить за успеваемостью, в случае чего принимать меры, влиять на отстающих. Никогда не понимала, как можно заставить учиться уже вполне взрослых людей, но «Партия сказала: надо! Комсомол ответил: есть!». Первая сессия должна показать успехи курса в борьбе за знания, а я обязана предъявить эти успехи комсомольским вожакам. Было над чем поломать голову.

Мы сидели втроём с девчонками в пустой аудитории. «Окно» перед иностранным языком каждая использовала по-своему: я перебирала списки посещаемости, Силантьева валяла дурака, Фёдорова переводила текст.

– Нет, Саша, я с тобой не согласна, сидеть и ждать своего единственного в наше время глупо, можно всю жизнь прождать. Действовать надо! – убеждённо изрекала Наташка, пытаясь подсмотреть слова, переведённые Маринкой, и записать их себе в тетрадку.

Я оторвалась от бумажек, которые сдавали старосты (странные люди, пишут на каких-то огрызках, как будто в стране бумаги мало) и на последние слова подруги заметила:

– Как же ты будешь действовать? Выйдешь на Невский с плакатом «Ищу любовь»? Или, как Владимирская, атакуешь курсантов?

– Почему сразу крайности? Кстати, не вижу ничего плохого в военных училищах. Там скопление свободных мужчин, не обременённых семьей и лишённых женского внимания. Курсанты – отличный материал, благодатный. Анька молодец, знает, что делает.

– Не верю, что на танцах можно встретить настоящую любовь, туда, на мой взгляд, серьёзные ребята не ходят, – я попыталась посчитать количество пропусков по группам, но ничего не получалось.

– Кто собирается с дискотеки сразу в ЗАГС идти? Это всего лишь старт, взлётная полоса, возможность развлечься. Познакомься, а потом, если захочешь, встречайся – не понравился, другого ищи, – рассуждала Силантьева, подвинув Маринкину руку с ручкой, чтобы удобнее было списывать.

– Какой-то конвейер получается. Знаешь, что Омар Хайям говорил? Лучше быть одиноким, чем водиться с кем попало, – я бросила экраны посещаемости, наш разговор нельзя было совмещать с подсчётом прогулов.

Силантьеву поэт возмутил.

– Какие глупости! Я с Хайямом не согласна и с тобой тоже. Хуже одиночества только смерть! Встретить судьбу где угодно можно: на танцах, на улице, в метро, – Наташка плюнула на английский и продолжала уверенным тоном: – Кто не рискует, тот не выигрывает.

Она покосилась на Маринку, листавшую словарь, и шепнула мне на ухо:

– Мне кажется, в этом деле, чем больше парней, тем лучше, к тому же в сравнении удобнее решать, кого любишь.

– Силантьева, ты глубоко цинична.

– Да брось ты, мне и бабушка всегда говорила: пусть будут. Только сама строга была – чуть провинился, бросала без оглядки, сразу и навсегда, нелегко её мужчинам приходилось. Последний пострадавший – мой дед-лётчик, бабушка увидела его на улице с какой-то женщиной, а вечером, когда дедушка домой вернулся, чемодан уже ждал его на лестнице, с тех пор никаких отношений.

Зная Надежду Филипповну, я живо представила эту сцену.

– Так вот с кого ты пример берёшь!

– А ведь и правда, я как-то не задумывалась, – Наташа удивилась сходству, но не расстроилась.

– Бабушка потом снова замуж вышла, но мне порой казалось, что она жалела о содеянном, только вернуть уже ничего нельзя было. У меня, надеюсь, по-другому будет.

Я промолчала. Сложная штука жизнь, не разберёшься иногда сама в себе, а уж на все случаи жизни тем более правильных рецептов не подберёшь. Чтобы как-то отвлечься от этой темы, мы повернулись к трудившейся над текстом Маринке:

– Ну как, Мариш, получается? – спросила заботливо и не без корысти в голосе Наташка.

– Тут так много, и текст такой трудный, боюсь, не успею, – Фёдорова нервничала. – Этот английский юмор очень тяжело переводить, я его не улавливаю, а в нём весь смысл.

Силантьева и Фёдорова были в одной группе по английскому. Более усидчивая Мариша часто помогала подруге с заданиями. Их преподавательница пользовалась странной методикой обучения: всё время задавала переводы английских юмористических рассказов и ничего больше.

– Вы так и не начали грамматику изучать? – удивлялась я.

– Нет, что ты, нас готовят в переводчики без знания грамматических правил, к разговору мы и не приступали, – Маринка с сожалением говорила об упущенных возможностях, она всегда хотела знать язык.

– А у меня Бравина – чудо.

Моя преподавательница по французскому была учителем от бога. Впервые мы встретились на вступительном экзамене и сразу понравились друг другу. Итогом встречи стала пятёрка и зачисление в группу Валерии Александровны.

– К языкам склонности не имею, поэтому приходится приспосабливаться, – заметила Наташка и продолжила сдирать перевод с Фёдоровской тетрадки.

– Французский – моя слабость, – призналась я, – и группа у нас боевая. Вот погодите, скоро будем в олимпиаде участвовать вместе с другими творческими вузами – Академией художеств, Театральным, Высшей школой профсоюзов и Военно-политическим училищем противовоздушной обороны, тогда покажем класс.

– С курсантами, говоришь, соревноваться будете? – Наташка заинтересовалась.

– Ох, подруга, ты неисправима, – мы с Силантьевой разулыбались друг другу, но спохватились: «окно» закончилось, пора было расходиться по аудиториям.

– Мариша, ты помнишь про медицину? Сегодня в больнице твоё выступление с уколом! – напомнила Силантьева.

– Не говори об этом, как подумаю, жить не хочется.

– Вместе делать будем, прорвёмся, – я постаралась подбодрить Фёдорову, но получилось как-то слабенько.

– Ты о больном подумала?! – Мариша казалась настоящей мадонной, такое сострадание читалось в её глазах.

– Знаешь, пусть об этом беспокоятся те, кто придумал медицинскую практику. Мне всё это с самого начала не нравилось.

Мы вдвоём надулись и разошлись по этажам, Наташка поплелась за Маринкой – её молчание во время нашей перепалки говорило о том, что думала она, скорее, о несделанном английском, чем о бедных больных, рискующих быть покалеченными нашими неумелыми руками.

*

Через два часа мы уже стояли в гардеробе больницы на Софьи Перовской. Мариша снова стала белой и принципиально не смотрела в нашу сторону. Попытки разговорить её по пути в больницу ни к чему не привели, да и я стала побаиваться грядущего укола.

В полном молчании мы завязали друг друга в белые халаты и поднялись на терапию. Светличная уже ждала в процедурном с полным арсеналом шприцов. Чтобы отсрочить смерть Фёдоровой, я вызвалась первой.

– Вы готовы? – спросила врачиха.

– Готова, но за последствия укола не отвечаю, – это было чистой правдой, которую я не собиралась скрывать.

– Так нельзя говорить. Если не уверены в своих силах, лучше не рискуйте, давайте перенесём укол на следующее занятие, – пела докторица. Теперь она походила на Медузу Горгону в ореоле пышных ярко-оранжевых волос – наверное, больничным стрептоцидом красилась.

– Нет-нет, вы меня неправильно поняли, всё в полном порядке, зовите больного, – я добавила уверенности в голосе, хотелось закончить мучение раз и навсегда.

– Семёнов, проходите, – крикнула Горгона в коридор.

В кабинет вошёл здоровенный мужик лет сорока – век не догадаешься, что больной. Я вздохнула с облегчением: такому даже от моего укола хуже не будет. Предложив пациенту прилечь, со спокойной душой я всадила шприц в тот самый правый верхний квадрат правой ягодицы, куда мы без устали кололи в поролоновом варианте. Натуральный вариант и не вздрогнул, это придало мне ещё больше уверенности, оставалось ввести лекарство, выдернуть шприц и прижать уколотое место ваткой, смоченной антисептиком. Сделано! Теперь все страхи казались смешными, отныне я могла уколоть кого угодно.

– Зачтено, – проворковала преподавательница и сделала отметку в блокноте.

– Кто следующий?

Маринка стояла, понурив голову. Наверное, её вообще не стоило дёргать, но я прошептала:

– Ты как?

– Плохо, – ответила подруга и шагнула навстречу судьбе.

– Федя, заходи, – врач пригласила на укол следующего пациента.

Мы переглянулись: возможно, Фёдору на роду было написано пострадать от Фёдоровой, интересно было посмотреть на него. Дверь открылась, приговорённый вошёл. Он был приблизительно нашего возраста, щуплый, с длинной тонкой шеей, светлыми взъерошенными волосами и белёсыми ресницами, до боли напоминал цыплёнка – колоть такого было преступлением. Мариша из белой вмиг превратилась в пунцовую: у неё близко расположены сосуды, поэтому краснела она моментально.

– Извините, – прошептала Фёдорова, она ощущала себя палачом и заранее просила прощения у жертвы.

Федя удивился, но почему-то не занервничал, спустил штаны, лёг на кушетку, демонстрируя всем свою тощую задницу. Марина взяла шприц, руки её дрожали и еле двигались. Она как будто совершала таинство, а мы стояли кружком и наблюдали, затаив дыхание.

– Побыстрее, – Горгона торопила Маринку.

Последние минуты перед казнью истекли. Фёдорова набрала в шприц лекарство, выпустила воздух, смочила спиртом вату и на ватных ногах прошествовала на эшафот. Наклонилась над приговорённым, и тут произошло невероятное – покачнувшись, она стала заваливаться на него, так и не успев совершить свой первый и, скорее всего, последний в жизни укол. Маринка упала в обморок, мы на мгновение окаменели, а когда до нас дошла суть произошедшего, началась полная неразбериха: мы с Силантьевой поднимали Фёдорову, сердобольная Зайцева спасала Цыплёнка, а врачиха бегала вокруг с бутылочкой нашатырного спирта в вытянутой руке. Наконец, Маришу бережно усадили на диванчик и поднесли к её носу нашатырь. Вдохнув его, она пришла в себя, взглянула на нас потусторонним взглядом и, чуть дыша, спросила:

– Как он?

Драматизм момента не предполагал веселья, но я с трудом подавила смех и с напускной заботой заверила:

– Не волнуйся, ты не успела сделать укол, Фёдор не пострадал.

Было откровенно жаль упущенной возможности сдать зачёт, но Силантьева быстро смекнула, что делать, и намертво вцепилась во врачиху:

– Поставьте, пожалуйста, Фёдоровой «автоматом», вы же видите, она не может сделать укол! По состоянию здоровья!

Медуза сама перепугалась не на шутку и без сопротивления согласилась:

– Ладно. В порядке исключения зачту, раз такая тонкая психика у девушки…

Последующие полчаса прошли, будто в тумане, больные заходили в процедурную, девчонки кололи, обмороков больше не было. Втроём мы вышли на лестницу в надежде перевести дух, но не тут-то было: нас атаковала организованная толпа больных. Делегацию возглавлял бодряк, которого Силантьева так удачно уколола в прошлый раз. Все они были приятно возбуждены происшествием и горели желанием поглядеть на девушку, упавшую в обморок. Позади толпы мелькнул хохолок Цыплёнка.

– Милая, как же ты так? – воскликнул силантьевский старикан, сладко улыбаясь во весь, далеко не полный зубов, рот.

– Всё в порядке, не беспокойтесь, – Наташка попыталась защитить безнадёжно сгорбившуюся Фёдорову, но старикан пёр напролом.

Вдруг заговорил Цыплёнок, по-прежнему топтавшийся в тылу наступавших:

– Иван Александрович, зачем вы так шумите? Дайте девушкам пройти, вы загородили собой всю лестницу, – его голос не вязался с тонкой шеей и был приятного низкого тембра с хрипотцой.

Фёдор пробрался сквозь толпу и, выдержав наш общий изумлённый взгляд, отодвинул Ивана Александровича в сторону и открыл проход к раздевалке. Влетев в каморку у гардероба, мы плюхнулись на единственный диванчик.

– Вот это да! Еле ноги унесли, а всё твоя, Маринка, душевная организация виновата. Чувствительная наша! – Силантьева заботливо развязывала Маринкины тесёмки, не переставая трещать.

– Молчи, мне и так стыдно! В первый раз в жизни упала в обморок, – оправдывалась Мариша.

– Какая же ты, однако, утончённая натура, просто тургеневская барышня.

– Ну, говорю, хватит, я предупреждала, что не выдержу. Предупреждала? – Маринкины щёки алели.

Вдруг в дверь постучали, Фёдорова испуганно замерла. Дверь распахнулась – на пороге стоял Цыплёнок.

– Хотел узнать, как она себя чувствует? – он обращался почему-то ко мне, хотя Марина сидела ближе.

Про себя я подумала: «Цыплёнок-то не промах!», а вслух ответила:

– Всё в порядке, мою подругу зовут Марина, проходите.

Фёдорова молчала, сидела не шелохнувшись. Силантьева, подхватив сумки, стала тянуть меня к дверям.

– Саша, пойдём, получим в гардеробе пальто, мне в ординаторскую надо зайти, – голос у Наташки был деловой, глаза вытаращенные.

Я сразу поняла – не в одежде дело, и бегом рванула за ней. На брошенную Маринку мы старались не смотреть, так же как на кавалера, неожиданно свалившегося на её полуобморочную голову.

Захлопнув дверь, мы обе сжали кулаки, довольные друг другом.

– Только бы не спугнуть, – простонала Силантьева.

– Скажешь тоже, Маринка нормальная девчонка!

– Так я не про неё, про него говорю, только бы его не спугнуть, за неё я не волнуюсь, – Наташка была по-матерински заботливой, когда дело касалось чужого счастья.

– Сам пришел, вот здорово. Может, пожалел её? – удивлялась я.

– Это неважно, пожалел – не пожалел. Понравилась, заинтересовала! – ликовала Силантьева. – Он сейчас в изоляции от внешнего мира, по-другому воспринимает действительность, нам это на руку.

– Ты случайно не писала диссертацию по поведению приматов в неволе?

– Нет, но на практике отдельные мужские особи изучала, – Наташка с полуоборота включилась в перепалку.

– И как успехи?

– Лучше держать в строгости, можно на тумбе, хлыст при этом тоже не повредит.

Громко рассмеявшись, мы сразу же испугались, что нас услышат за дверью.

– Давай подождём Маринку на улице, вдруг они выйдут, а мы тут стоим, как стражники, неудобно, – сказала я.

Мы отправились сторожить на улицу. Когда Фёдорова появилась в дверях, мы уже порядком подмёрзли – её не было минут двадцать, но никакой холод не помешал нам громко в один голос воскликнуть:

– Ну что?!

Маринка по-прежнему была не в себе, глаза блестели, взгляд сумасшедший, вдобавок её покачивало.

– Девчонки, он оказался таким хорошим.

– Нет худа без добра, – изрекла Силантьева, – рассказывай.

– Что рассказывать?

– О чём говорили, рассказывай! – прикрикнула в нетерпении Наташка.

– Давайте отойдём от больницы, вдруг кто-нибудь в окно посмотрит, а мы всё не уйдем никак, – прошептала Мариша и с надеждой взглянула наверх.

Через пару минут мы уже шли по Невскому, не замечая прохожих и начавшегося дождя.

– Он лежит в больнице уже две недели, скоро собирается выписываться, – отрапортовала Фёдорова.

– А чем он болен? – прищурившись, поинтересовалась Силантьева.

– Неудобно было спрашивать.

– А вдруг хроник? Нам калеки не нужны.

– Ты что, подруга, мы же его видели, наверняка ничего серьёзного, – возмутилась я.

– Он у меня телефон попросил, – не удержалась Маринка.

– Свершилось! – завизжала Силантьева.

Марина счастливо хихикала, глядела на нас полубезумными глазами. Шапка набекрень, пальто распахнуто – примерная девочка позабыла застегнуться. Удивительные мы всё-таки существа, как мало нам надо для счастья, и как нелегко порой бывает заполучить эту малость.

IV

Новый год, как всегда, подобрался неожиданно. Невский проспект озарила праздничная иллюминация, в витринах засверкали наряженные ёлки, огромный Дед Мороз занял традиционный пост у Гостиного двора.

Началась первая сессия. Техника сдачи зачётов была отработана нами до мелочей: мы с Силантьевой рвались зайти в аудиторию в первых рядах, Фёдорову силой заталкивали в последних. На повестке дня был зачёт по древнерусской литературе. Группа толпилась в коридоре, ждали Панченко.

– Девочки, я не сдам, в голове сплошная пустота, а ведь это мой любимый предмет. Какой стыд! – Фёдорова листала аккуратно записанные лекции, оторвать её от тетради было невозможно.

– Прекрати учить, всё ты знаешь, только сконцентрироваться не можешь, – я сидела на скамейке у аудитории, читать уже не могла: позади бессонная ночь, мне казалось, древнерусская литература сейчас полезет из головы, словно каша из кастрюли.

– Нет, Сашка, выучить всё невозможно, – Наташа была зубрилкой, сидела над конспектами не один день, но увереннее не стала.

И тут мы увидели Панченко, плывущего по коридору в нашем направлении. Мариша оторвалась от тетради, чтобы побелевшими губами прошептать в пустоту:

– Господи, помоги.

Проводив глазами преподавателя в аудиторию, я прикусила язык, становилось страшно. Через несколько минут дверь открылась, светило пригласило нас:

– Ну-с, прошу всех зайти и занять места.

Мы сгрудились у задних парт, только Зайцева с Владимирской бесстрашно сели на первом ряду. В центре аудитории образовался пробел, куда после некоторого колебания направились Жанна с уже наметившимся животом, красавица Марианна и бледнолицый Вадик – они всё равно ничего не знали, поэтому и терять им было нечего. После того, как все расселись, Панченко произнёс вступительную речь:

– Сейчас мы проверим ваше знание древнерусской литературы, это наши корни, истоки, сего стыдно не знать русским людям, – сказал он своим замечательным глуховатым голосом, который мне так нравился. – Первое, что я хочу сделать, это объявить студентов, которые получат зачёт «автоматом». Я видел интерес некоторой части аудитории к моему предмету, способность рассуждать дорогого стоит… – тёплая волна прошла по мне, как летний прибой по песку.

– Зачёт получают… – пауза была мучительной, – Аракчеева, Силантьева, Фёдорова. Напишите себе в зачётке слово «зачёт», я подпишу, – Панченко оторвался от списка и с интересом посмотрел на нас, наверное, чтоб оценить степень нашей радости.

Визжать прилюдно мы не осмелились, только тихо выдохнули, в конце концов, надо было пожалеть несчастных, кому предстояло сдавать зачёт по-настоящему. Быстренько подсунув зачётки на подпись, мы вылетели в коридор, там-то нас ничто не сдерживало – я и Маришка запрыгали, как теннисные мячи.

– Вот счастье-то, никогда не думала, что такая ерунда может так радовать! – в душе моей пели райские птицы.

– Давно это зачёт по древнерусской стал ерундой? – Наташа радовалась, но не скакала.