Живём заодно

Рассказ шёл о главном коньке Панченко, о юродивых: «Юpодство – сложный и многоликий феномен кyльтypы Дpевней Рyси. О нём большей частью писали истоpики цеpкви, хотя истоpико-цеpковные pамки явно yзки для этого явления. Рyсское юpодство ведёт начало от Исаакия Печеpского, о котоpом повествyет Киево-Печеpский патеpик (Исаакий yмеp в 1090 г.). Затем вплоть до 15-го века источники молчат о юpодстве, а самый pасцвет пpиходится на 15-й век и пеpвyю половинy 17-го столетия…»

– Как я уважаю такое увлечение профессией, – прошептала я Силантьевой, строчившей в тетрадке с невероятной скоростью. – Он же просто фанатик своего дела!

– Это да, – согласилась Наташка. – И смотри, никто не шепчется, все конспектируют.

– Не все, – заметила Фёдорова, – есть две дурёхи, которые мешают Панченко работать.

«…Есть и канонизированные юродивые – Авpаамий Смоленский, Пpокопий Устюжский, Василий Блаженный Московский, Hикола Псковский Салос, Михаил Клопский.

В житейском пpедставлении юpодство непpеменно связано с дyшевным или телесным yбожеством. Это заблyждение. Hyжно pазличать юpодство пpиpодное и юpодство добpовольное («Хpиста pади»). Имеется сколько yгодно фактов, доказывающих, что сpеди юpодивых было много вполне pазyмных людей. В чём же сyщность юpодства, этого «самоизвольного мyченичества»? Речь идёт об аскетическом самоyничижении, мнимом безyмии, оскоpблении и yмеpщвлении плоти: «Мы юpоди Хpиста pади» (1-е послание апостола Павла к коpинфянам). Юpодство – добpовольно пpинимаемый хpистианский подвиг из pазpяда так называемых «свеpхзаконных», не пpедyсмотpенных иноческими yставами».

– Я думала, юродивые – это шуты, – не удержалась Силантьева, – а они, оказывается, мученики.

– Говорят, бог любит убогих и юродивых, – шепнула я в ответ, опасливо поглядывая на Маришу.

«…Активная стоpона юpодства заключается в обязанности «pyгаться миpy», то есть жить в миpy, сpеди людей, обличая поpоки и гpехи сильных и слабых и не обpащая внимания на общественные пpиличия. Более того: пpезpение к общественным пpиличиям составляет нечто вpоде пpивилегии и непpеменного yсловия юpодства, пpичем юpодивый не считается с yсловиями места и вpемени, «pyгаясь миpy» даже в божьем хpаме, во вpемя цеpковной слyжбы. «Благодать почиет на хyдшем», – вот что имеет в видy юpодивый…»

– Это не для меня, я всегда хотела быть лучшей, нас этому в школе учили, – возмутилась Силатьева, – а тут человек сознательно стремится быть плохим.

– Знаешь, подруга, пять веков прошло, естественно, идеология изменилась, – я изо всех сил старалась шептать тихо, чтобы не мешать мэтру.

«…Юродивый стремится достичь духовной свободы, тяготы юродства, его «безобразие» – это одновременно и плата за позволение обличать, говорить правду сильным мира сего. В юродстве – совесть народа, и люди сердцем это понимают. Юродивый наедине с собой не юродствует: «В день убо яко юрод хождаше, в нощи же без сна пребываше и моляшеся непрестанно господу богу». Он не только актёр, он великий режиссёр, руководит толпою, превращает её в марионетку, безмолвно и даже благодарно сносит побои толпы, хотя нарушать законы здравого смысла дано не каждому. Исполненное тягот, страданий и поношений юродство в древнерусских источниках уподобляется крестному пути Иисуса Христа, а сам подвижник сравнивается со Спасителем...»

Когда пара закончилась, Панченко молча покинул нас в своём величии, а мы остались сидеть.

– Неужели, чтобы говорить правду, надо непременно страдать? Какая ужасная плата за свободу, – я собирала исписанные тетради в лёгком тумане, в голове звучал голос Козловского из постановки «Бориса Годунова»: «Обидели юродивого!..»

– В этом избранность божьих людей, они в иной реальности, в них, как в зеркале, отражаемся мы сами, – заметила Маринка.

Она сидела немного растерянная и усталая и думала о чём-то своём.

– Да что это вы, девчонки, с ума сошли, что ли? – Силантьева не на шутку испугалась за нас. – Это когда всё было? Триста лет назад, даже пятьсот! Слышали, Панченко вначале сказал: «Двадцатый век новых юродивых не открыл»!

– Это и обидно, совесть народа исчезла безвозвратно, – Мариша не смотрела на нас, её взгляд будто был устремлён внутрь себя, такой мы её ещё не видели. – Юродивый не может быть любим, не вызывает симпатии, но всё равно идёт на самоотречение. Какое страшное самопожертвование! Жаль, я на это не способна.

– Прекрати сейчас же! – Силантьева нервничала ещё больше. – Ты, Фёдорова, сейчас договоришься, совестливая наша, что это на тебя нашло?

– Я просто давно об этом размышляю…

– О юродивых? – изумилась Наташка.

– Нет, о том, как я живу и для чего? – Марина слегка побледнела, но подняла на нас глаза и твёрдо продолжила: – Знаете, девчонки, пока что мне нечего предъявить миру.

Наташка не нашлась, что ответить, она была истинным практиком, даже когда теоретизировала по тому или иному вопросу. Надо было как-то спасать ситуацию.

– Насчёт юродивых согласна, это дар божий, – вступила я, – но только мне кажется, что ведь абсолютно безгрешных людей не бывает, все делают ошибки. Вопрос в умении их признавать и исправлять, разве не так?

– А ты слышала про семь смертных грехов? – Мариша продолжала сидеть на своём месте, казалось, она и не собиралась уходить.

– Слышала, конечно, только наизусть не помню.

– Гнев, гордыня, сладострастие, уныние, чревоугодие, зависть, алчность.

– Какой ужас, я великая грешница, – пробормотала Силантьева и в задумчивости опустилась рядом с Фёдоровой.

– Знаете, почему эти грехи смертные? Потому что их постоянное повторение влечёт за собой смерть души. А мы то и дело перешагиваем через истинные ценности…

– Марина, перестань, не бери на себя слишком много, так и надорваться недолго, что ж нам теперь, проповедовать идти или в монастырь? Не торопись, ты ещё принесешь пользу обществу, – я поняла, что дискуссию пора заканчивать, иначе последствия могут быть непредсказуемы, демонстративно подняла Силантьеву и потянула к выходу.

– Я никому не нужна, это меня и пугает, – Мариша неожиданно покраснела. – Если б вы знали, как мне всё надоело! У меня такое чувство, как будто вокруг меня все живут полной жизнью, радуются чему-то, огорчаются, влюбляются, наконец, а я сижу на обочине и лишь смотрю, как они это делают! Своей жизни у меня нет! Мне казалось, поступлю в институт, что-то изменится, начнётся новая полоса, всё будет по-другому, а ничего не изменилось, разве что больше времени в дороге стала проводить, раньше в школу в Пушкине ходила, теперь в город езжу. И всё! Полный мрак, это неправильно, так не должно быть, такое бесполезное существование греховно.

– А как же твои ежедневные домашние заботы, это что, не подвиг? – выкрикнула Силантьева.

Маринка махнула рукой, не ответила, вылезла, сгорбившись, из-за парты, пошла к дверям, но вдруг остановилась, как вкопанная: в дверях стоял Панченко и задумчиво смотрел на нас. Мы его не заметили, а может, он только вошёл. Размышлять было некогда – до коллоквиума по книговедению оставалось всего ничего, а бежать надо на самый верх, под крышу нашего с Долли особняка. Мы переглянулись и молча прошмыгнули мимо профессора.

*

Когда добрались до нужного кабинета, почти все девчонки из группы уже сидели за столами, вокруг – пальто, шапки, куртки. Первый ряд занимала Неля и её огромная искусственная шуба – хотя морозы ещё не ударили, Зайцева заблаговременно утеплилась.

– Ой, как тесно тут, как в скворечнике, – я устремилась на галёрку, подальше от места преподавателя.

Проход был совсем узкий.

– Скоро мне вообще не пройти будет, – сказала Жанна, которая шла следом.

Она училась с нами третий месяц, ничем не выделялась, обычная девушка со странным для русского уха именем.

– Ты растолстеть планируешь? – удивилась я.

– Уже растолстела, а дальше – больше, – Жанна явно хотела нас поразить.

– Ты беременна? – догадалась бывалая Марианна.

Жанна гордо кивнула, мы дружно онемели.

В аудиторию вошел профессор Баренбаум, пришлось вернуться к более простым вещам, нежели будущее материнство Жанны Цивилёвой.

Иосиф Евсеевич Баренбаум выглядел очень живописно, шапкой седых волос и суровым взглядом исподлобья он напоминал Карла Маркса. Из аксессуаров прошедшей эпохи ему недоставало только пенсне, вместо него он носил большие очки в роговой оправе, которые ему совсем не шли. Книговедение Иосиф Евсеевич читал всему курсу, а у нас проводил ещё и коллоквиумы. Это было повеселее библиотековедения, но тоже не слишком увлекало. Вернее, про первопечатников и инкунабулы было интересно, местами даже таинственно, про Сытина и книжную лавку Смирдина тоже, а вот когда пошли первые подпольные типографии и партийные издательства, стало как-то скучно. Но мы были детьми эпохи развитого социализма, к таким вещам привычны, относились к ним с пониманием людей, наслышанных о том, что народ и партия – едины.

Все сидели с умными лицами и размышляли – я уверена, о Жанне, про типографии вряд ли кто думал. Силантьева не выдержала, зашептала:

– Саша, скажи, тебе бы хотелось иметь ребёнка на первом курсе?

– Что ты! Я вообще детей боюсь, особенно маленьких, да и себя взрослой стала только недавно считать.

– Вот и я про то. И потом, она же не замужем! Смертный грех, – подруга осуждающе вытаращила глаза и покосилась на Фёдорову.

После своего выступления Марина впала в транс, было правильнее оставить её наедине с вопросами мироздания, совести и Иосифа Евсеевича. Мы же с Силантьевой продолжали шептаться:

– Меня вообще бабушка воспитывала строго, с Серёгой возможностей было сколько угодно, мне и в голову не приходило. Один раз нас мама застукала… – Силантьева на минуту забыла о Жанне и о своём разрыве с Вороновым и с увлечением рассказывала: – Дело было на следующий день после выпускного вечера. Я под утро вернулась, спать завалилась, а проснулась оттого, что Воронов в дверь трезвонит. Представь сцену – мама приходит с работы, заглядывает в мою комнату, а я в ночной рубашке на кровати сижу, а рядом Серёжка!

– Какой ужас, – только и смогла произнести я.

– Мама тоже удивилась, мы с Вороновым шарахнулись, конечно, в разные стороны, но нам и в голову не пришло, что можно предположить не только объятия. Вернее, не знаю, что у мамы на уме было. Серёга сидел красный, как рак, – Наташка засмущалась. – Всегда считала: свадьба, первая брачная ночь – это святое, всё должно быть правильно, иначе пошло и грязно. Серёжка, кстати, об этом отлично знал и никогда не переступал дозволенных границ. Может, поэтому у нас всё развалилось?

Я промолчала. Подумала, что не одна я такая правильная, лелею романтические мечты и верю в принца на белом коне. Баренбаум стал совсем незаметен, по крайней мере, для нас обеих, – каждая размышляла о своём.

Перерыв оказался кстати, требовалось выяснить массу подробностей, группа обернулась к Жанне.

– А как же ты будешь учиться на втором курсе? – Силантьева оказалась самой любопытной и первой задала вопрос.

Жанна Цивилёва, крашеная блондинка с химическими кудряшками, говорила с интонациями продавщицы овощного магазина, жила в Красном Селе и частенько пропускала занятия. Мы с ней общались мало, правда, обновки её иногда привлекали наше внимание – одевалась она пёстро и дорого. Ну как было не удивиться белоснежным сапогам, обутым поверх толстенных чёрных рейтуз, кружевной юбке с оборками в сочетании с пушистым мохеровым свитером, по отдельности всё было дорого, а вместе выглядело нелепо. Что поделать, такой у Жанны был вкус.

Наташкин вопрос не застал Цивилёву врасплох, она гордо отвечала:

– Мамы будут сидеть с ребёнком, по очереди, то моя, то его.

– А ты с его матерью в хороших отношениях? – вступила в разговор мудрая Зайцева.

– Я её знаю с первого класса, с моим парнем мы вместе в школе учились. Иначе как тётей Светой её и не называю. С Васькой хотим пожениться, пока живот не слишком заметен, а то потом ни одно платье не налезет, – Жанна предвосхитила вопрос, который занимал всех.

– Когда свадьба, определили? – Неля по-матерински стремилась скорее прикрыть Жанкин грех.

– Собираемся в субботу пойти в ЗАГС, всё узнать, у нас в Красном Селе очереди на регистрацию небольшие, – Цивилёвой нравилась и эта тема, и она сама в центре событий, пусть и беременная. – Девчонки, как вы думаете, ничего, если я буду с животом и в фате? – всё-таки Жанна была из той же эпохи, что и мы, и, видимо, понимала, что не совсем права.

– Платье выбрала?

– Нет ещё, я не знаю, когда свадьба будет, и какой живот у меня вырастет к тому времени, но это не проблема, мамина подруга в магазине для новобрачных работает.

– Здо-о-орово, – протянула Силантьева.

Я так и не поняла, радуется ли она свадьбе или оценила удачный Жанкин блат.

Магазин для новобрачных был закрытым заведением, талоны туда получали только те, кто подал заявление в ЗАГС. Некоторые особо шустрые специально подавали заявление, чтобы быть допущенными в Мекку платьев, парадных костюмов, обуви, белья, посуды, – просто дух захватывало от рассказов очевидцев…

Перерыв закончился, вернулся наш Карл Маркс, и мы, теперь уже более сосредоточенные, обратились вновь к типографиям. Пришлось это сделать, так как совсем не хотелось иметь хвост к первой сессии, которая уже маячила на горизонте.

*

Довольно быстро подошла к концу теория по медицине, началась практика. Мы стали постоянными посетителями городской больницы на улице Софьи Перовской.

Больницами меня не удивишь, дедушка часто ложился на обследования. Когда мне было пять лет, это напоминало игру: я писала в больницу письма, а дед передавал мне оттуда ответы и яблоки. Ещё мы с мамой ходили его навестить, и меня всегда поражал специфический больничный запах, ударявший в нос прямо в холле, после чего мы шли бесконечными коридорами и попадали в палату, где дедушка кормил меня больничной едой – обед его я лопала с большим удовольствием.

Больница на Софье Перовской пахла иначе. С первых шагов мы ощутили запах варёного супа с луком, он распространился по всем этажам и, наверно, пропитал здание насквозь. Войдя внутрь, мгновенно хотелось выйти, но без практики не допускали к экзамену, надо было терпеть.

Сняв пальто, мы надевали белые халаты в маленькой комнатке типа смотровой.

– Не понимаю, почему, когда я прихожу к врачу на приём, на нём обычный халат на пуговицах, а нам выдали чёрт знает что? – Неля казалась ещё объёмнее в огромном белом халате с завязками на спине вместо застёжки.

– Подозреваю, что у нас халаты младшего медперсонала, нянечек и уборщиц, – я проявляла большую осведомленность в вопросе спецодежды, детский опыт не пропал даром.

– Ну, допустим, халат главврача мне не достался, но и сиделок с пятью бантиками на попе я не встречала, – Зайцева искренне негодовала.

Мы поглядели друг на друга и рассмеялись. Халат надевался как передник: руки надо было просунуть в рукава, а вдоль спины болтались белые верёвочки-завязки, которые надёжно его фиксировали. У нас с Нелькой тело крупное, да и бюст не маленький – халат подчёркивал наши формы и отнюдь не красил. На голову полагалась белая косынка времён Первой мировой, только без красного креста.

Я стояла и ждала, пока Мариша завяжет меня на все банты с самого верха.

– Знаю, где видела подобное! – Маринка закончила, и мы поменялись местами, теперь я её паковала. – Помните Фрекен Бок в «Малыше и Карлсоне»? Там домомучительница в таком передничке гоняется за привидением.

– Разве она медсестрой была? – Наташка, изогнувшись крючком, завязывала себя самостоятельно.

– Нет, Фрекен Бок – домработница, и у неё тоже был похожий передник.

– Приятно, наконец-то открылась наша истинная сущность, – Силантьева почти преуспела в самообслуживании, но узел в районе лопаток не получался, пришлось ей помочь.

– Всё? Все готовы? Пошли, – Неля возглавила наш небольшой медотряд.

– Господи, почему библиотекари должны быть медсёстрами?! – с пафосом воскликнула я, но никто мне не ответил.

Через минуту мы оказались в терапевтическом отделении. Появилась врачиха в замечательном капроновом халатике, нарядном и кокетливом. Она стала рассказывать про больницу и персонал, повела по палатам. Скучая, мы брели сзади, Силантьева ворчала мне на ухо:

– Сама ходит, как Светличная в «Бриллиантовой руке», с перламутровыми пуговицами на груди, а нам только швабры не хватает.

Я пожала плечами, меня внешняя сторона всегда волновала меньше, чем подругу.

– Девочки, а почему нас привели в мужское отделение? – Мариша нервничала. – Всё то же самое можно было показывать в женском.

– Тебя не в баню привели, в больницу, что неприличного тебе показывают в мужском отделении?

Я хихикнула, соглашаясь с Силантьевой.

– Ну, как-то неудобно, мы же будем за ними ухаживать, – Мариша не унималась.

– Пусть лучше они за нами ухаживают, вон дядька крепкий какой, чего здесь сидит, непонятно, – Наташка улыбалась старичку, который воспринял наше появление как нежданное развлечение или даже подарок судьбы и всячески демонстрировал своё расположение, подмигивая и подпрыгивая на кровати.

Но тут произошла катастрофа: Светличная объявила, что каждая из нас должна будет сделать укол одному из пациентов, без этого зачёта по практике не поставят.

– Какой ужас! – Фёдорова покраснела, а потом в момент побелела – страх охватил её мгновенно, хотя жертвы на горизонте ещё не было.

Нас предусмотрительно вывели из палат в коридор, наверное, чтобы своей реакцией мы не испугали больных.

– Я могу уколоть кого угодно, только не каждому это может понравиться, – Силантьева говорила правду, она ловко управлялась с уколами, да и банки ставила неплохо.

– Я тоже могу, только внутримышечно, – мой голос звучал не так уверенно, почему-то вспомнился Шурик из «Кавказской пленницы», делавший укол герою огромного Моргунова.

На занятиях в институте мы тренировались на губке, имитирующей мягкое место. Лихо всаживая в губку шприц, можно было не заботиться об её ощущениях, теперь всё было иначе.

– Хорошо, что можно не сегодня сдавать, – промямлила я.

– Это ничего не изменит, колоть всё равно придётся, – Маринка совсем пала духом.

– Ладно вам, давайте я попробую, вы убедитесь, что в этом нет ничего страшного, – Наташка личным примером хотела вдохновить нас на подвиг.

Мы прошли в процедурный кабинет, где нас в очередной раз проинструктировали и оставили дожидаться больных волонтёров. Первым прибежал знакомый старичок: его не смутила неопытность медперсонала, видно, желание пообщаться с молоденькими девушками перекрыло инстинкт самосохранения. Он лёг на кушетку и с удовольствием спустил штаны. Силантьева ловко открыла ампулу, заполнила лекарством шприц и, как заправская медсестра, всадила старичку укол в правую верхнюю часть ягодицы. То ли иголка оказалась тонкой, то ли Наташка была виртуозом, боли дед не почувствовал.

– Спасибо, красавица! Лёгкая у тебя ручка, я б к тебе каждый день на укол приходил, – пел он, подхихикивая и натягивая штаны.

– Выздоравливайте, – Наташка вошла во вкус и чувствовала себя настоящей медсестрой.

Дело пошло, девчонок, желающих сделать укол, набралось достаточно, но первый укол Силантьевой запомнился всем.

*

Когда выбрались на улицу, воздух показался таким свежим и чистым, будто мы очутились в лесу, а не в центре города. Неподалёку находился милый нашему сердцу «Лягушатник», и мы направились туда снимать стресс.

«Лягушатником» ленинградцы называли обыкновенное кафе, где продавали мороженое, оно располагалось на Невском напротив Казанского собора, и хоть такой вывески на фасаде не было, при слове «Лягушатник» все сразу понимали, о чём речь. Стены кафе были выкрашены в зелёный цвет, уютные диванчики обиты зелёным бархатом, столики тоже были зелёными – лягушатник, да и только. Уютно и недорого, многие любили это местечко.

Мы с девчонками заняли целый диванчик, а столик заставили креманками с мороженым и стаканами с соком. Наташа, как всегда, купила четыре шарика с двойным сиропом. Она перемешала сироп с мороженым и с наслаждением поглощала ледяное пюре. Я взяла три шарика с сиропом. Марише хватило двух без сиропа, она всегда экономила. Коктейлей решили не брать, их готовили своеобразно: наливали в стакан яблочный сок из трёхлитровой банки и бросали туда шарик мороженого. Каждая из нас уже испытала на себе действие этого напитка: не всегда его употребление наносило вред здоровью, но порой случалось. Сегодня решено было не рисковать.

– Девчонки, как же сделать укол? – мучительная мысль не покидала Фёдорову ни на минуту.

– Не расстраивайся, мы с тобой потренируемся на губке, я покажу, как делать, ты повторишь много раз, и всё получится, – Наташка искренне стремилась помочь.

– Дело не в этом, не понимаю, как уколоть живого человека?! Ему же может быть больно! – Маринка почти плакала.

– Тебя его не убивать заставляют, чего переживать?

Силантьева первая доела мороженое и неожиданно сказала:

– Ты, Мариша, лучше расскажи, как прошёл день рождения мамы, все остались довольны?

– Что? – вздрогнула Мариша. – Ей не сразу удалось переключиться на другую тему.

– Я спрашиваю, как банкет?

– Всё нормально, я успела с салатами, папа притащил из города огромный торт, гостей было мало, только дядя с тётей пришли, все остались довольны.

– А что же вы из-за двух гостей так тщательно готовились? – удивилась я.

– Мы всегда так, традиция такая, даже когда праздники без гостей справляем, – Мариша говорила и ела мороженое малюсенькими кусочками, чтобы горло не заболело.

– Хороша традиция, собой заняться некогда, личная жизнь страдает, – ввернула Наташка.

– Ох, девочки, вы правы, мне тоже кажется, надо что-то менять, но как? Я даже в гости никого позвать не могу: то мама спит после смены, то папа. У нас крошечная двухкомнатная квартира, причём одна комната проходная, в ней родители живут. Я – с братом, ему в школу рано вставать, он уже в десять спать ложится, мне даже свет не включить, чтобы почитать. Сидим все друг у друга на голове, какая тут личная жизнь.

Мы с Наташкой разинули рты – нас квартирный вопрос не беспокоил. Я сориентировалась первой:

– Ну, хорошо, в гости звать нельзя, но гулять-то ты можешь, не всё же дома сидеть, суп варить.

– Теоретически могу, гулять мне не запрещают, но когда гулять? Как-то незаметно получилось, что всё на мне. Маме со мной удобно – хлопот по хозяйству меньше, – Маринка была тиха и невинна, как ангел.

– А говоришь, никому не нужна, да ты незаменимый член семьи, весь дом на себе тянешь! Только смотри, останешься в старых девах и будешь продолжать варить суп всю оставшуюся жизнь, – Наташка понемногу выходила из себя.

– Мама тоже считает, что мужа мне не найти. Говорит, я эгоистка.

– Ты?! – воскликнули мы с Силантьевой одновременно.

– Надо открыть ей глаза, рассказать какие дочери бывают, можешь меня в пример привести, – ради счастья подруги я была согласна на дурную славу лентяйки.

– Что вы, девчонки, я действительно не подарок, – Мариша вздохнула.

– Давай, проведи обряд самобичевания, давно об этом мечтаешь, – Силантьева не на шутку разозлилась. – Сама во всём виновата. С завтрашнего дня начинаешь новую жизнь, надо когда-нибудь и о себе подумать. Выбрось из головы мечты о спасении мира, спаси сначала себя, любимую, а там и о других позаботишься. Для начала устроим девичник, надо план разработать.

– Давайте, только мне нельзя поздно домой возвращаться, с электричкой проблемы будут.

Да, Мариша была слишком здравомыслящей, капля сумасбродства ей точно не повредила бы.

– Предлагаю собраться на моей территории, кстати, у меня и заночуешь, – глаза у Наташки загорелись, мозг лихорадочно заработал.

Мне показалось, что последняя фраза не вызвала энтузиазма у Маринки, впрочем, она решила не перечить. Мариша была ангелом, да и только.

*

Мы вышли на Невский, домой не хотелось. К Фёдоровой это не относилось: она мгновенно испарилась, позабыв о твёрдом намерении во что бы то ни стало начать новую жизнь. Мы же с Силантьевой переглянулись и направились в Пассаж, обожаемый всеми поколениями ленинградок без исключения.

В преддверии Нового года магазин был особенно хорош. Серпантин, мишура, ёлочные игрушки – всё создавало неповторимое ощущение праздника, нежно любимого с детства, что уж говорить о ёлке, которая стояла в центре зала и отчётливо пахла лесом. Настроение сразу улучшилось: Новый год на носу, а с ним ожидались новые надежды, мечты, желания и, конечно, любовь.

Нас привлекла огромная толпа, незаметно переходящая в очередь. В самом конце галереи, недалеко от женского туалета явно что-то «выбросили» (к счастью, мы сейчас уже позабыли это словечко применительно к магазинам, а в те времена оно означало продажу дефицитного товара). Это оказались трусики «Неделька», мечта всех женщин Советского Союза. Я заныла: