Живём заодно

Вспомнился Толик с «юбочкой».

Глазами я искала Андрея, в комнате его не было. Вдруг он возник в дверях, но увидев Малышева, сидящего на его месте, куда-то испарился. Я сделала последнюю попытку освободиться от «моряка»:

– Давай уж, плыви к своему пирсу, снимайся с якоря, – мне показалось, что так Малышев лучше меня поймёт.

Но не тут-то было. Якорем для него была очередная бутылка вина, и на нашу сторону он, видно, забрёл, привлечённый именно ей. Тогда я поняла, что выход один – бежать. Я встала и пошла искать Андрея. Голубицкий сидел на кухне, курил с Машкой, закадычной подружкой Инны Трауберг.

– Вот вы где! – воскликнула я. – Спасите от Малышева, сначала окатил вином, теперь разговорами донимает.

Андрей вскочил:

– Негодяй, он уже пришёл навеселе, наверное, начали праздновать ещё в училище, надо его спать положить.

Маша Зимина в изумительном блестящем платье усмехалась и покуривала, а я в чужом коричневом свитере была сама себе противна. Так хотелось, чтобы она куда-нибудь ушла, и ниточка, которая протянулась между мной и Андреем, не прервалась. Но Зимина никуда не собиралась, она чувствовала свою неотразимость и кокетничала с Голубицким напропалую.

– Андрей, ну как же вы с ребятами за Малышевым не уследили, – воскликнула она с притворным негодованием и улыбнулась.

Я просто физически ощутила, как решительно настроена Зимина. Чтобы это прекратить, требовались кардинальные меры.

– Пойдёмте танцевать, что мы здесь сидим?

– Саша, подожди, дай докурить, – Маша манерно держала сигарету и никуда не торопилась. – Ты не куришь?

– Нет, – сухо отозвалась я.

Не то чтобы во мне было много злости, но в этот момент я просто ненавидела Зимину. Мне захотелось встать, одеться и уйти домой. Но шёл только первый час ночи, было глупо уходить так рано. Я ругала себя за слабость, за неумение бороться, за комплексы, к тому же не хотелось сидеть и дышать чужим дымом – пришлось встать и выйти из кухни, оставив поле боя за Машей.

Прошло часа два, мы трепались с Трауберг о всякой ерунде в спальне её родителей. Моё новогоднее настроение было безнадёжно утрачено, в душе воцарилось какое-то безразличие, надежды покинули меня, и больше всего хотелось, чтобы эта бесконечная ночь закончилась. Вдруг дверь в спальню открылась, на пороге стоял Голубицкий.

– Долго вы тут будете прятаться ото всех? – сказал он с напускной строгостью. – Мы их ищем по всей квартире, а они спрятались и сплетничают напропалую.

– Что ты, Андрей, – рассмеялась Инна, – мы о жизни разговариваем, так давно не виделись, есть что обсудить.

– После переговорите, сейчас надо веселиться, – Андрей был так мил, что я воспряла духом. – Саша, можно тебя пригласить?

Он улыбнулся только мне, в груди что-то шевельнулось.

– Пойдём, конечно, – я так быстро вскочила, что чуть не уронила ночник, стоящий у изголовья кровати, на которой мы сидели.

«АВВА» пела про Happy New Year, но я её почти не слышала. Во время танца меня переполняли новые ощущения: Андрей был в тонкой белой рубашке, и я чувствовала его под этой рубашкой. Мышцы были напряжены, а глаза смотрели на меня с такой лаской и добротой, что в них хотелось утонуть. В первый раз в жизни я почувствовала себя желанной. Мы были так близко друг от друга, и что-то снова связывало нас, как в школе, когда сидели до вечера в пустом классе и говорили о Шарле Бодлере, Александре Дюма и французском кино, иногда просто молчали. С улицы в форточку светил фонарь, мы были одни не только в классе, но во всей тёмной школе, расходиться совсем не хотелось. Сейчас было то же самое – только он и я в круге света, и снова я мечтала, чтобы это не кончалось. Но песня закончилась, мы вынуждены были сесть к столу. Малышев тем временем уже прикорнул у салата.

– Смотри, Вовка-то уже спит, – мне показалось, что Андрей сказал это, только чтобы что-то сказать, впрочем, я была ему за это благодарна.

– Всё, что мог, он уже совершил, пусть спит, – в эту минуту Малышев был мне глубоко безразличен, больше всего я боялась, что сейчас кто-нибудь подойдёт и всё опять закончится.

– Какие планы на выходные?

Я замерла от радости.

– У нас третьего экзамен, придется зубрить кучу билетов, но это не проблема. А почему ты спрашиваешь?

– Может, встретимся? Я позвоню?

Я глупо закивала.

– В каникулы собираемся в поход, – Андрей не договорил: возникла Машка и увела его танцевать.

На этом праздник закончился. То есть он продолжался, но ни фанты, заботливо подготовленные Инной, ни Дед Мороз в исполнении нашего Альберта, ни прогулки во дворе и катание с детской горки не добавили ничего нового к тем впечатлениям, что я уже получила. Ниточка порвалась.

К утру все стали расходиться. Голубицкий жил в центре, недалеко от Зиминой, которая покачивалась, выкрикивала, что не дойдёт до дома, висела у него на руке. Я была абсолютно трезва и не настаивала на провожатом. В метро я думала об Андрее, о нас, о Зиминой, о Боярском и не вспоминала. Надо срочно посоветоваться с Наташкой, уж она-то должна знать, что со всем этим делать.

*

Силантьева сияла. Они сидели с Любкой за праздничным столом в обществе двух курсантов из Военно-медицинской академии имени Кирова. Люба была блондинкой с милым кукольным личиком, стройной фигуркой и умело подведёнными глазами. Наташа знала её сто лет, по крайней мере, в школе они всегда были вместе, видимость дружбы существовала, но большой уверенности в Любке у Наташи не было. Да и кавалеры часто не знали, кого из подруг выбрать – девчонки были банально разные: Наташа – чёрненькая и заводная, Люба – беленькая и спокойная. Сегодня кавалером Наташи был Геннадий, не слишком высокий, немного полноватый, но, без сомнения, уверенный в себе молодой человек. Любка кокетничала с Алексеем, очень симпатичным и задумчивым.

– Девушки! Предлагаю тост! – Геннадий оказался заправским тамадой. – Нам с Алёшкой необыкновенно повезло. Надеюсь, всем присутствующим известна верная примета: как встретишь Новый год, так его и проведёшь?

Все закивали, оратор продолжал:

– Мы избранники – встречаем праздник в компании таких красавиц, значит, нам предстоит весь год наслаждаться очаровательным обществом.

Любка промолчала, Наташа заулыбалась – она любила комплименты. Геннадий по этой части был неистощим.

– Гена, вы нам льстите, но ваша лесть приятна, продолжайте в том же духе! Тем более по вашей теории, нам придётся комплименты выслушивать в течение всего года. Нас это устраивает!

– Я всегда говорю только правду! Кстати, есть ещё одно дельное предложение персонально к вам, Наташа, давайте выпьем на брудершафт! Люба с Алёшкой на «ты», я с Любой на правах Лёхиного друга тоже, с вами же мы общаемся слишком официально, а у нас целая ночь впереди…

Наташа улыбнулась Геннадию и с королевским величием вымолвила:

– Я согласна!

Геннадий налил всем шампанского, Силантьева пригубила и подставила щёки для поцелуев.

– Давайте танцевать, – предложила Любка, – что же мы всё сидим и «Голубой Огонек» смотрим, прямо как пенсионеры.

– Это наша оплошность, девушки, – Гена встал и церемонно пригласил Наташу на танец.

Они танцевали под музыку Поля Мориа. Геннадий шептал Наташе на ушко новые любезности, она смеялась. Вечер обещал быть очень романтичным.

– Наташенька, ты такая необыкновенная девушка, твои бархатные глаза просто завораживают.

Незаметно они остались одни в комнате, Люба с Алексеем куда-то пропали. Сидя рядом с Наташей на меленьком диванчике, Геннадий попытался её обнять.

– Гена, не так быстро, давай о тебе поговорим, – Наташа решила изменить направление беседы и замедлить темп развития отношений. – Расскажи лучше, почему ты решил врачом стать? У нас ведь тоже медицина есть, после нескольких занятий я поняла: врачи – особые люди, быть доктором не каждому дано.

Геннадий даже выпрямился от удовольствия и с умным видом принялся рассуждать:

– Я не думаю, что врачи – особая каста, просто у меня отец уже двадцать лет на кафедре в Академии преподаёт, глупо было не воспользоваться блатом, – курсант понял, что поторопился с объятиями и чуть отодвинулся от Наташи, впрочем, отступать не собирался и руку с плеча не снял.

– Вот видишь, – Наташа закивала головой, – в тебе, наверное, гены медицинские заложены, это судьба.

– Гены у Гены, – засмеялся Геннадий, – отличный каламбур!

Наташа тоже смеялась, она была просто счастлива: это её стихия – вот так сидеть, чуть-чуть флиртовать, обмениваться долгими взглядами. Как ей всего этого недоставало в последнее время! Их почти семейные отношения с Вороновым отдавали заученностью фраз и не сулили ничего романтичного. С Геннадием было всё по-другому. Наташа даже прощала ему некоторое самодовольство и излишний вес, пока ей всё чрезвычайно нравилось.

– Призвание – штука хорошая, – Гена пожал плечами, – мой батя говорит, что хирургом надо родиться, слишком многое на карту поставлено. От ошибки хирурга последствия куда более опасные, чем от действий какого-нибудь нерадивого терапевта, к военным врачам это в первую очередь относится. Знаешь медицинскую шутку о том, что у каждого врача есть своё маленькое кладбище? Папаша любит порассказать о неправильно проведённых операциях и забытых хирургических инструментах в теле больных.

– Какой ужас, – Наташа содрогнулась от таких слов.

– Есть такое понятие – врачебный юмор, он действительно специфический, пациентам его не понять. Наташенька, не сразу всё приходит, сколько народу у нас из анатомического театра сбегало, ты не представляешь. Над всем довлеет привычка – человек такое существо, может выжить в самых непростых условиях, как таракан. Так что ко всему можно приспособиться, и к моргу тоже.

Тут появились Люба, она несла торт, испечённый Наташкиной бабушкой, Алексей шёл сзади с чайником.

– Давайте пить чай, – Люба улыбалась и выглядела довольной, видно, время, проведённое с Алексеем на кухне, не было потрачено впустую.

– Отличная мысль, – Геннадий вскочил и галантно подал Наташе руку, чтобы проводить к столу.

Наташе это тоже очень понравилось.

Потом они пили чай с тортом, якобы приготовленным совместными усилиями Наташи и Любы, и количество комплиментов в адрес кулинарных способностей подруг просто зашкалило. И снова танцевали.

– Сегодня действительно замечательная ночь, – Геннадий заглядывал Наташе в глаза и восторженно улыбался, она хитро смеялась ему в ответ.

Разрешение на поцелуй было получено без слов, Наташа надеялась, что бабушка об этом не узнает.

*

Учиться после праздников совсем не хотелось, это было сплошным насилием над организмом. Я проспала всё первое число, а второго уже сидела на консультации по библиотечному делу и пыталась сконцентрироваться. Впрочем, всё было так, как я и предполагала: по одну сторону от меня Силантьева пыталась рассказать о новогодних событиях, по другую Фёдорова шелестела конспектами, призывая вернуться к библиотекам. Я застыла между ними оглушённая и абсолютно не готовая к активным действиям.

– Саша, ты представляешь, его зовут Гена! Как крокодила! – Наташка выплёскивала информацию в моё правое ухо, правда, не могла говорить по порядку, как обычно любила, получалось тезисно.

Тезис о Гене привлек моё внимание: про крокодила я вспоминала в новогоднюю ночь, сравнивая его улыбку с улыбкой Андрея, и вот он возник снова.

– Саша, ты посмотри, какие билеты объёмные! Пропадём мы с этим библиотечным делом, – Мариша настаивала, чтобы я прониклась будущим несчастьем, и шептала в левое ухо.

– Мы праздновали вчетвером, Любкины родители пошли в гости, сестра к подруге, – Наташка продолжала отчёт в условиях, приближённых к боевым.

– Самое страшное – это источники, здесь половина вопросов по статьям Крупской!

– Давайте послушаем преподавателя, – взмолилась я, – не могу думать обо всём сразу.

Девчонки озабоченно взглянули на меня и замолчали. Остаток консультации я наслаждалась покоем, через час она закончилась, мы вышли из аудитории.

– Что с тобой произошло, что-то случилось? – Силантьеву не обмануть, я нуждалась в помощи и как можно скорее.

– Ничего не произошло, хотя могло бы, – спокойно ответила я, и это было правдой.

Он не позвонил, хотя я так надеялась. Начала думать о его звонке сразу, как проснулась первого января, и к вечеру совсем пала духом. Была ещё слабая надежда на сегодняшний день. Я ненавидела себя за эти мысли, но продолжала думать снова и снова.

– Ты должна мне всё рассказать.

– Девчонки, а как же экзамен? – Мариша сделала робкую попытку вернуть нас к действительности. – Надо готовиться, осталось совсем мало времени.

– Ну и что, что экзамен, он только завтра, в три часа дня, у нас ещё сегодняшний день и завтра полдня в запасе. Давайте поедем ко мне, будем готовиться вместе, к тому же у меня дома бабушки нет, она уехала на праздники к сестре, мама с папой в гостях. Помните, мы хотели устроить девичник? Самое время! – идея основательно захватила Силантьеву.

Я растерялась и отреагировала не сразу, Мариша была решительнее.

– Нет, Наташа, я не могу, мне надо дома учить, иначе не запомню, – Фёдорова не любила экспериментов и рисковать не собиралась.

– Почему нет? – подумала я вслух, а про себя порадовалась: не придётся второй день сидеть у телефона и ждать его звонка.

– Ура! Даёшь Крупскую совместными усилиями! – ликовала Силантьева.

Мы дошли вместе до метро, рассуждая о библиотечном деле, про Фёдоровского Федю так и не спросили, вспомнили об этом только когда расстались с Маришей.

– Если было бы что-то важное, сама бы сказала, – резонно заметила Силантьева.

– Да, наверное, – я попыталась с ней согласиться, но в глубине души корила себя за невнимание.

Мы вернулись к Наташкиной истории.

– Это мой лучший Новый год, так я ещё никогда не веселилась, – она больше не могла терпеть и начала подробный рассказ. – Ты же знаешь, у меня любовь к военным от бабушки, но я никогда не думала, что парни в форме так отличаются от гражданских.

– И чем же? – мне стало любопытно.

– Они абсолютно взрослые люди, это тебе не мальчишка Воронов с глупыми подозрениями и беспричинной ревностью. Гена учится на третьем курсе, будет хирургом, ты представляешь, как это ответственно – людей резать?

– Никогда не резала, поэтому представить трудно, – отвечала я, хотя подруга в моих комментариях не нуждалась и оживлённо продолжала рассказ.

– Он так здорово комплименты делал, так шикарно ухаживал, сказал, что у меня бархатные глаза. Это правда?

– Конечно, между шёлковыми ресницами под тюлевыми бровями. Ну, и что дальше? – в этот момент я подумала, что слишком строга к Наташе, надо быть внимательнее и мягче к ней.

– Мы долго танцевали, а потом целовались, и всё так красиво, без пошлости, – подруга замолчала, вспоминая о прошедшем. – Просидели до четырёх утра, потом Гена меня домой провожал, – Силантьева сладко улыбалась. – Я телефон ему дала, вчера уже звонил!

Мне было больно это слышать. Я не дождалась звонка, и сегодня не дождусь, потому что мы уже пришли к Силантьевой.

*

Наташа жила в большой четырёхкомнатной квартире, негласно разделённой пополам. Одна половина была апартаментами бабушки Веры Фёдоровны, другая – младших Силантьевых в лице Наташки и её родителей. Граница проходила по коридору.

– Раздевайся, – Наташа полезла за тапочками, – бабушка чистоту блюдёт, не дай бог ковры затопчем.

– А она и в вашей части следит за порядком? – я никогда не сталкивалась с раздельным имуществом в одной квартире и с любопытством интересовалась подробностями.

– Нет, к нам она не ходит, но коридор – территория общая, приходится приспосабливаться. Сейчас я уже привыкла, а поначалу нелегко было. Она меня растила, нянчилась со мной, а ведь у неё всего четыре класса церковно-приходской школы.

– Прямо как в книгах пишут, – восхитилась я.

– Это про бабушку можно книжки писать, она порой так скажет, закачаешься. Ещё когда дед был жив, шумные праздники устраивали, да и теперь по семейным поводам весь клан собирается: у бабушки трое детей – мой папа и ещё две дочери, мои тётки. Гостям домой идти, а бабушка вдруг заявляет: «Надо серебряные чайные ложки посчитать. Все свои, а ложек не хватает, можете себе представить? Недавно в гостях была, так алюминиевые ложки подавали!» Или ещё. Тётя Люда купила новый джемпер, пришла к нам, а бабушка, увидев её, говорит: «Странный ты, Людка, свитер купила, спереди овечка, сзади шерсть». Ей на язык лучше не попадаться, про собачку соседскую заметила: «шерсть у неё плойками». А однажды что-то описывала, да забыла адрес, потом вспомнила: «Улица там – Зодчего Россего». Мы так хохотали! Про люстру дочкину как-то рассказывала: «У Гали люстра висит обвалом!» Нарочно не придумаешь. Мы с мамой смеялись всегда над её высказываниями, давно хотели за бабушкой записывать, да так и не собрались. Она всю жизнь на заводе завхозом цеха проработала, всё сокрушалась: «Не знаю, чего нести! Надо? Нет?» Всегда так следила за собой, да и сейчас – спереди чёлку начешет, сзади всё приплюснуто, но красавицей себя считает. Я ещё с пелёнок поняла: главное – вера в себя, в собственную красоту и неотразимость, тогда и другие обратят внимание. У бабушки в шкафу по десять пар туфель стояло, а она всем жаловалась: «Что носить? Эти рвут, эти жмут, эти, как ножом, режут!» После смерти деда на неё что-то нашло, полки в холодильнике поделили, стали независимыми государствами в отдельно взятой квартире.

– А если твой папа захочет есть, а на вашей полке ничего не будет, неужели она сына не угостит? – изумилась я.

– Накормит, конечно, это всё только игра на публику, бабушка – великая актриса, она просто недолюбливает мою маму и борется за любовь сына, моего отца. Отсюда все эти разделы, личная территория, границы и правила, – Силантьева терпеливо продолжала рассказ о своей семье.

– В общем, снова одиночество, но иного типа, в кругу семьи, – я ощущала себя исследователем чужого жизненного пространства.

– Ну да, не дай бог испытать такое.

– Мой дедушка прожил шесть лет после смерти бабушки, а потом взял и женился, – теперь уже я делилась семейными тайнами. – Мы, конечно, уважаем тётю Аню, его новую жену, она о нём заботится и, по-моему, им неплохо вдвоём, но как-то за бабушку обидно: так любил и вдруг забыл.

– Что лишний раз доказывает – женщинам труднее жить на свете, а найти себе спутника жизни в старости вообще непосильный труд, ведь именно мужчины принимают решение о женитьбе и делают предложение женщинам, а не наоборот.

– Да, ты права, – со вздохом согласилась я, – как в каменном веке, так и сейчас.

– Что же делать, если мы слабые женщины, – Наташка провела меня в свою комнату.

– Это ты-то слабая?

Силантьева не обратила на мои слова никакого внимания и продолжила мысль: