Живём заодно

– Сейчас, мне кажется, могла бы запросто ответить на любой вопрос.

– Пожалуй, не стоит рисковать, – Силантьева, как всегда, размышляла здраво и была права.

– Девочки, – Мариша обрела дар речи и способность выражать мысли, – почему он поставил «автомат»? Неужели из-за того? Он нас подслушивал? Какой стыд!

Наташка пожала плечами:

– Не всё ли тебе равно? Теперь-то? Ну, иди, скажи ему, что он поступил плохо, пусть покается.

– Да я не о том, я тогда лишнего сказала, не надо было, – Маринка пригорюнилась, а Силантьева только хмыкнула и стала натягивать пальто, такие нюансы её не интересовали.

– Эх, знать бы раньше, могла б сладко спать, а не зубрить всю ночь, меня мутит от жуткого количества кофе, проглоченного за ночь, – с сожалением протянула я.

– Повезло, – заключила Силантьева.

Я вдруг поняла, что абсолютно счастлива в данный момент. Странное ощущение для зачёта, я даже растерялась.

– Зачёт надо отметить, пошли в пышечную? – Наташка всегда была за еду.

– Пошли, конечно, – согласилась я, – вам ведь наплевать на мою фигуру.

– Не каждый день «автоматы» ставят, – заметила Наташка. – Маринка, ты идёшь?

Марина кивнула, и мы двинулись на Желябова, в лучшую пышечную всех времён и народов. Там пекли вкуснейшие пышки, и даже кофе за 22 копейки из кипящего бойлера не мог испортить пышечного пира.

Очередь, как всегда, была большая, но мы никуда не торопились.

– Ты сколько будешь? – Силантьевой всегда давалось трудно подобное решение, она предпочитала сначала опросить подруг.

– Четыре пышки и чай, кофе не могу ни капли, – чётко ответила я.

Я вспомнила, как часто в детстве мы с мамой заходили в пышечную на улице Толмачёва, около кинотеатра «Родина», сейчас это Дом кино. Там в витрине за детским столиком сидели два чудесных игрушечных медведя, на столе стояли красные полосатые чашки и такие же полосатые блюдечки, на каждом из которых – по четыре пышки. Эта витрина с медведями поражала моё детское воображение…

– Мне больше трёх не съесть, – откликнулась птичка-Мариша.

– А я хочу шесть, вы меня осудите? – колебалась Наташка.

– Зачем нам тебя осуждать, ешь, если хочется, фигура твоя в норме, чего мучиться? – я искренне не понимала Наташкиных проблем, она такая стройная, куда только еда девается.

– Ты так думаешь? – подруге требовалась жирная точка в решении.

– Бери шесть и ешь на здоровье, сегодня можно, сама сказала.

Силантьева с облегчением вздохнула.

До цели оставалось всего три человека, уже виднелся поднос с горячими аппетитными пышками, щедро посыпанными сахарной пудрой. Вдруг к прилавку подбежала женщина, выкрикивая в пространство:

– Я стояла, вон мой кофе на столе, пропустите!

Мы удивлённо переглянулись.

– Дайте ещё шесть пышек, мне не хватило! – выпалила женщина продавщице.

Наташка прыснула:

– Бедняжке не хватило шести до полного счастья, сколько же она всего брала?!

– А ты переживала, что много ешь, – заметила я.

Заняв столик у окна, мы молча наслаждались пышками. Силантьева справилась первая. Когда всё съела, не стерпела, задала вопросик:

– Марина, как Федя поживает?

Мариша заулыбалась:

– Звонил, сказал, что выписывается сегодня, завтра в больнице его не застанем.

– Жаль, – заметила я.

– Да что вы, я так рада, у него всё хорошо, – Маринка заняла излюбленную позицию.

– Когда встречаетесь? – Силантьева любила конкретику.

– Договорились встретиться в субботу, мы по телефону на «ты» перешли, по телефону не страшно, к тому же он такой разговорчивый, шутит всё время.

– Вот это хорошо, – Наташка успокоилась, – главное, двигаться вперёд, не останавливаться на достигнутом.

– Помогите мне, пожалуйста, девочки, я не знаю, как себя вести, и надеть мне нечего, – прошептала Марина.

Гардероб Фёдоровой не отличался разнообразием, цветовая гамма в том числе. Мариша свято верила в свои зелёные глаза и подбирала к ним все обновки – в результате большинство вещей оказывалось практичного болотного цвета, который, может, и подчеркивал зелень Маринкиных глаз, но не слишком сочетался с её бледным лицом.

– Знаешь, после халата санитарки, в котором он тебя видел в последний раз, любой наряд будет удачен, – утешала я подругу.

– Нет, надо что-то поярче и помоднее надеть, хочешь, я тебе дам свою клетчатую юбку? – предложила Наташка.

Чудеснейшие клетчатые юбки нам с Силантьевой сшила её подружка – Наташе в серую клетку, мне в коричневую. Ткань покупали вместе, отстояв большую очередь в Гостином дворе. Я очень любила свою прямую юбку чуть ниже колен со складками спереди и казалась себе в ней стройной и современной. У Силатьевой был иной фасон – «колокол». Юбка выгодно подчеркивала её тонкую талию, а мягкие складки напоминали платья Одри Хепберн. Маринке она определённо бы пошла.

– Наташа, спасибо, мне очень нравится твоя юбка, – Мариша испытывала неловкость, но искушение было велико.

– Бери, если нравится, – Силантьева была сама доброта и забота, – а с поведением сориентируешься. Импровизация всегда лучше домашних заготовок, будь уверена в себе, и всё получится.

Я мысленно перебирала шкаф, мне тоже хотелось внести свою лепту в украшение подруги:

– Маринка, я могу тебе дать шарф, помнишь, из голубого мохера? Он будет сочетаться с серой юбкой.

– Нет, Саша, спасибо, у меня есть зелёный, он подходит к глазам, да и к блузке тоже, выпрошу её у мамы, – Мариша была неисправима.

Мы вышли из пышечной, стемнело.

– Какие витрины красивые, – вздохнула Наташа, разглядывая очередного Деда Мороза. – Новый год скоро, где планируете встречать?

Я задумалась. Мне нравятся предновогодние хлопоты, красивый зимний город, покупка подарков, ёлочные базары, но я ненавижу само торжество. Для меня Новый год – это всегда ожидание чуда, когда очень хочется верить в сказку. В детстве я любила новогоднюю ночь, подарки сыпались на меня с 31-го декабря и до конца января, пока не выбрасывали ёлку. Бабушка приучила искать под ёлкой сюрпризы от Деда Мороза ещё долго после Нового года, и я с удовольствием играла в эту игру. В старших классах уже мечтала о шумном празднике, а приходилось сидеть дома с родителями – скучно. Сейчас всё изменилось, хотелось быть взрослой.

– Может, соберёмся с классом, если получится.

– Я дома буду с родителями, посидим за столом и пойдём к дяде с тётей чай пить с тортом, потом гулять, – спокойно сообщила Фёдорова.

Видно, её бунтарский настрой поутих, она не видела ничего плохого в традиционном «Голубом огоньке» по телевизору.

– А Федя как же? – не унималась Силантьева.

– Да что вы, девчонки, я его полраза видела, какой с ним Новый год? – Мариша была удивлена вопросом.

– Почему нет? Вот и узнали бы друг друга получше. Ты не теряйся, подними тему, когда увидитесь. Я точно дома сидеть не буду, пришла пора действовать, – Наташка загадочно заулыбалась.

Нет, решительно предновогодние приготовления приятнее, чем сам праздник. Скорей бы прошло торжество и начался новый год, а с ним и перемены, новая жизнь... Хотя ждать нового года, чтобы начать новую жизнь, бессмысленно – так же нелепо, как ждать понедельника, чтобы начать худеть.

*

Марина очень волновалась, она ждала Фёдора на балконе станции метро «Невский проспект». Её бледное лицо имело страдальческое выражение из-за опущенных уголков губ, а опускались они тогда, когда Марина была в чём-то не уверена или чего-то боялась. Сейчас как раз такой случай: Фёдорова была не уверена в себе и боялась предстоящей встречи, не грела даже силантьевская серая юбка из мягкой шерстяной фланели.

Всё с самого начала складывалось неправильно. Во-первых, она пришла раньше Фёдора и теперь не знала, куда себя деть: гулять по Гостиному двору было глупо, стоять столбом ещё хуже. Во-вторых, Марину раздражал свитер, который пришлось надеть вместо запланированной блузки: маме показалось, что Мариша замёрзнет, поэтому блузка в последний момент была отменена, и вместо неё Фёдоровой достался толстый Мишкин свитер, без сомнения тёплый, но как-то не очень подходящий для первого свидания. Такие предзнаменования пугали.

Вдруг кто-то тронул её за плечо, Маринка обернулась.

– Привет, – сказал Фёдор, улыбаясь и поглядывая на часы.

– Привет, – Мариша тоже попыталась улыбнуться и почувствовала, что краснеет – она краснела всегда, когда нервничала.

– Я не опоздал?

– Это я пришла слишком рано, ехала из Пушкина на электричке и не рассчитала. По расписанию только один поезд подходил, – поспешила оправдаться Марина, украдкой разглядывая Фёдора.

Он выглядел совсем по-другому, по крайней мере, Цыплёнком уж точно не был. Его шея, закутанная шерстяным шарфом, теперь не казалась тонкой, куртка была по размеру и ничем не напоминала огромную больничную пижаму.

Фёдор заметил, что она его рассматривает:

– Что, изменился я с нашей последней встречи?

– Конечно. Ты поправился? – Марина мысленно отругала себя за то, что не сразу задала вопрос о здоровье.

– Всё в порядке, об аппендиците только шов напоминает.

Марина опустила глаза, она стеснялась.

– Пойдём, погуляем, чего без толку стоять? – сказал Федя, и они отправились на Невский.

Погода не очень располагала к пешим прогулкам: шёл крупный снег, дул ветер.

– Смотри-ка, почти пурга, надо утепляться, – Федор вынул из кармана вязаную шапочку, натянул её на голову и сразу стал напоминать школьника – шапка была очень смешная, с помпоном и козырьком одновременно.

– Я в тёплом свитере, мороза не боюсь, – бесстрашно заметила Маринка.

Помпон развеселил её, а козырёк прибавил смелости, да и Мишкин свитер оказался кстати. Они пошли по Невскому проспекту к площади Восстания, стараясь поворачиваться спиной к метели. Как-то не сговариваясь, выбрали направление, противоположное улице Софьи Перовской.

– Ну вот, мороза не боишься, а уколы делать испугалась, – шутливо заметил Фёдор.

Мариша опять стала предательски краснеть.

– Боялась тебя покалечить, а без укола зачёта не ставили, – залепетала она.

– Ладно тебе оправдываться, это я пошутил неудачно. Со мной такое бывает, часто говорю невпопад.

Марина замолчала, все слова куда-то подевались, она совсем не знала, что сказать, и испугалась, что Фёдор примет её молчание за обиду.

– Всё нормально, – выдавила она из себя, но Фёдор, похоже, не расслышал и продолжал монолог.

– Я таких девушек никогда не встречал, правда, – он с интересом посмотрел Маринке в глаза, и от этого взгляда по Маринкиной спине побежали мурашки, а щёки снова запылали:

– Каких «таких»? Я обыкновенная.

– Вот уж нет, обыкновенные в обморок не падают, я точно знаю. Наши белгородские девчонки все боевые, бойкие, скорее я чувств лишусь, а им хоть бы хны.

– Ты из Белгорода? – Марине хотелось сменить тему разговора, она стыдилась своей глупой чувствительности.

– Можно сказать, что из Белгорода, наш посёлок Ударник всего в паре километров от города. В Ленинграде второй год, учусь в Технологическом институте на факультете химической технологии неорганических материалов – неорганические удобрения буду разрабатывать. Живу в общежитии. Вот и вся биография.

– Ну и как, нравится Ленинград?

– Для меня он слишком большой, никак не привыкну, у нас в Белгороде всего-то двести с лишним тысяч населения, в Ударнике сотня, а здесь – миллионы. Все куда-то торопятся, спешат. Сейчас уже освоился, а поначалу тяжко было, от суеты голова болела. Когда на каникулы к маме приезжаю, сразу разницу чувствую, дома – тишина, покой, не то, что в общаге. Хотя, конечно, Ленинград – красивый город, что тут спорить, но Белгород мне ближе.

– Я читала, Белгород – старинный город, известен ещё с тринадцатого века.

– Нам что-то говорили об этом в школе, я забыл, – признался Федя и улыбнулся. – А ты умная к тому же, а ещё что про Белгород знаешь?

– Да, в общем-то, немного: назван так потому, что построен на меловой горе, правда, в том же веке монголо-татары его разрушили, но уже в шестнадцатом город отстроили заново, а в восемнадцатом он был уже центром Белгородской губернии, куда входили три провинции и тридцать городов, включая Курск и Орёл.

– Откуда ты всё это помнишь? – изумился Фёдор.

– С Мишкой недавно по истории готовили – это брат мой младший, помогаю ему с уроками и заново школьный курс прохожу, – Мариша снова застеснялась, не хотела выглядеть всезнайкой.

Фёдор пожал плечами:

– Ну а почему ты на электричке ездишь?

– В Пушкине живу, это пригород, хоть и в черте города, прямо как ваш посёлок.

– Я в Пушкине был один раз, летом с приятелями, мало что помню, лицей там находится, где Пушкин учился, да? – Федя выглядел немного смущённым, это подбодрило Маришу:

– Пушкин, или Царское село, как его называли раньше, был летней парадной резиденцией русских императоров.

– Ничего об этом не знаю, – Фёдор растерялся, а Маринку подкупила его непосредственность.

– В начале восемнадцатого века это место с небольшой усадьбой Пётр Великий подарил Александру Меньшикову, но потом Пётр прогневался на фаворита, забрал подарок обратно и отписал эти земли жене, будущей императрице Екатерине. Я приглашаю тебя в Пушкин на экскурсию, всё расскажу и покажу, – Маринка обрадовалась, что может быть чем-то полезна Фёдору. Что-что, а Пушкин она знала с пелёнок.

– Договорились, очень хочу на экскурсию. Вот только пурга закончится, сразу приеду, хорошо? – Федя улыбался, а его помпон шевелился от ветра. – Я совсем тебя заморозил, или ещё силы остались?

– Остались, я ни капельки не замёрзла, – Маринке и вправду было не холодно, она не замечала мороза.

– Тогда пошли мороженое есть, на кафе у меня денег нет, а на мороженое хватит.

– Что ты, давай просто погуляем, – Мариша старалась всем видом показать, что ни о чём таком даже не думала.

– Сказал, пойдём, значит, слушайся, – Фёдор обнял Маринку за талию и легонько притянул к себе.

Маринкино сердце застучало быстро-быстро, она испугалась, что Фёдор почувствует его стук через плотную ткань пальто, и отважно кивнула – есть мороженое в мороз ей ещё не приходилось. Примерная девочка напрочь забыла, что это вредно, что можно простудиться. К Марине проявили нежность, это было очень приятно, об остальном она и думать боялась. Федя взял её за руку и, как маленькую, перевёл через дорогу.

*

Наступило 31 декабря. Я сидела на диване в своей комнате и смотрела на стену. У меня потрясающая стена, я её очень люблю. Она вся оклеена портретами и афишами Михаила Боярского. Собирала коллекцию с шестого класса – спасибо, мама не возражала против этого, как она говорила, иконостаса. Однако сегодня не Боярский занимал моё воображение – в первый раз в жизни я собралась праздновать Новый год в гостях. Моя школьная подружка Инна Трауберг пригласила к себе почти весь класс, с некоторыми ребятами мы не виделись с выпускного вечера, предстояла интересная встреча.

До выхода из дома оставалось всего ничего (на праздник звали к 23-м часам), я была совсем готова, но праздничное настроение всё не приходило. Не было того радостного ожидания чуда, которое всегда сопровождало новогодние праздники в детстве, скорее, я волновалась, и сам факт этого меня беспокоил и раздражал. Сидела, смотрела в стену и злилась. Когда же я стану такой же лёгкой и непосредственной, как Наташка, когда обрету уверенность и буду смотреть на мир свысока?! Неужели мои комплексы не оставят меня в покое и преодоление себя останется вечной проблемой? Тут я вспомнила об утреннем разговоре с Силантьевой. Она звонила поздравить с Новым годом и рассказать о своих планах, возбуждённый голос позволял легко представить её глаза, искрящиеся в предвкушении вечера:

– Сашка, меня ждёт замечательный Новый год! Любка пригласила своего приятеля из Военно-медицинской академии, он учится на третьем курсе и придёт на всю ночь, – Силантьева тарахтела, как трещотка. – Ты же понимаешь, что такое ВМА?! Это военная элита, попасть туда на танцы очень сложно, а тут такая удача!

– Подожди, – я попыталась пробиться сквозь Наташкину речь, – вы что, вдвоём с Любкой будете принимать одного курсанта?

– Да нет, дай досказать, Любкин приятель с другом придёт, она говорит, симпатичным, так что всё складывается просто отлично!

– А как же Любкины родители, они тоже с вами?

– Никого не будет, мы абсолютно одни! – заключила Наташа с радостью.

– Тогда осторожней, ты этих парней не знаешь, практически первые встречные, – предупредила я подругу.

Наташка засмеялась:

– Ты забыла, меня бабушка Надя воспитывала, да и Любка безопасность гарантирует! Кстати, я сейчас Фёдоровой звонила, есть новости с фронта.

– Они встретились с Федей? – обрадовалась я.

– Встретились, ходили в мороженицу.

Мороженицами в Ленинграде называли кафе, где подавали мороженое на развес. Оно продавалось шариками – пломбир, черносмородиновое, шоколадное, в заведениях попроще его поливали сладким сиропом, в более пафосных – посыпали тёртым шоколадом. Молодёжь любила мороженицы, мороженое стоило недорого, да и вкусное было, а ленинградское считалось лучшим в СССР.

– А потом гуляли по Невскому, – продолжала докладывать Силантьева. – Или наоборот, я уже не помню. Ты ведь знаешь, как у Фёдоровой с рассказами.

Наташка была права, Мариша и так о себе говорила мало, а тут такие интимные подробности.

– В мороженицу? Фёдорова? Зимой?! А что ещё сказала?

– Сказала, что по уши в салате «Оливье», а ещё у неё на повестке дня «Селёдка под шубой». У них там дым коромыслом, вся семья готовится к празднику, – Силантьева была всё-таки язвой. – Встретимся в институте, проведём допрос с пристрастием. Всё, давай прощаться, – заторопилась подруга, – ещё куча дел, встречай год Быка весело! Увидимся второго января на консультации, я тебе расскажу, как всё прошло, – пообещала Силантьева и повесила трубку, а я представила, сколько пользы получу от консультации под её рассказы.

Вспоминая наш разговор, я сравнивала себя и её и была собою очень недовольна. Неужели всё дело во внешности? Я подошла к зеркалу. Оделась, на мой взгляд, неплохо. Новая и теперь уже любимая клетчатая юбка отлично сочеталась с изумрудной струящейся блузкой, привезённой мамой из Таллинна, да и туфли были шикарные, австрийские, – папочка постарался. Похудеть бы на пару размеров, вообще бы красавицей была, но эта мечта никак не хотела осуществляться. Я отвернулась от зеркала – что есть, то есть, пора идти.

– Мама, ухожу, с Новым годом! – крикнула я в сторону кухни, где мама возилась с пирогом, а Чезаня караулила крошки со стола.

– Успеха! – мама появилась в дверях и оглядела меня с головы до ног. – Неплохо, блузка красивая.

– Да ты не про блузку, ты про меня говори.

Тут из комнаты вышел папа и стал ворчать:

– Куда идёт ребёнок? Один, на всю ночь, что за безобразие?

Мама махнула рукой:

– Пусть идёт, она уже взрослая!

«Как мне повезло с родителями», – подумала я, открывая дверь.

– Только звони почаще, – неслось вслед.

Я кивнула стене в коридоре и вышла навстречу судьбе.

*

Из-за проблем с транспортом я опоздала в гости, пришла минут за двадцать до полуночи. Меня поразило огромное количество людей на улице: раньше казалось, что Новый год – семейный праздник, и все отмечают его дома, в кругу семьи. Толчея в метро доказывала, что я ошибалась – как будто весь Ленинград ехал в гости.

– Ну, наконец-то, – воскликнула Инна, открывая дверь.

Инкины гости повалили в прихожую, и я с радостью узнавала знакомые лица:

– Маша, Андрей, как давно мы не виделись! – меня охватило счастливое чувство, праздник ко мне всё-таки пришёл.

Я смотрела и не преставала удивляться: мои одноклассники очень изменились и в то же время были такие родные, такие близкие. Мы радовались друг другу, как дети.

– За стол! Скоро Новый год, а мы ещё не проводили старый, это неправильно, – Инна мастерски руководила банкетом.

Ещё в школе она была заводилой, активисткой и кем только ни была. Наши отношения крепкой дружбой назвать нельзя, но и простыми приятельницами мы не были, скорее всё же подругами. Во всяком случае, от общения с Инной у меня остались только хорошие воспоминания.

Мы стали рассаживаться за столом. Моим соседом был Андрей Голубицкий, наш отличник и знаток французского языка. Мы проучились вместе два года, он пришёл в девятом, когда наш класс объединили с параллельным, и сначала я восприняла его как конкурента. До него я считалась лучшей в группе по французскому, а тут появился парень, который сам будто истинный француз: темноволосый, галантный, обаятельный. Он не только знал французскую грамматику, он её использовал, говорил легко и непринуждённо. Моя звезда закатилась, хотя я очень быстро смирилась с поражением: Андрюша не бравировал знаниями и всегда помогал, с ним было интересно.

Воспользовавшись соседством за столом, мы принялись болтать:

– Андрей, так рада тебя видеть! Сто лет прошло, ты изменился, повзрослел.

– А ты не изменилась, – Андрей широко улыбался, и мне стало казаться, что выпускной вечер был только вчера, мы выступали с прощальным концертом, потом танцевали до утра, что не было экзаменов в институт, колхоза, девчонок, всё новое как-то отодвинулось и потускнело.

Меня чуть кольнула фраза, что я не изменилась (значит, не похудела), но сейчас раздумывать было некогда:

– Ты ведь поступил в горный институт?

– Да, в горный, на автодорожный факультет, – Андрей говорил и продолжал улыбаться.

Улыбка у него была очень добрая и делала его сильно похожим на крокодила Гену из одноимённого мультфильма.

– Нравится учиться?

– Нормально, только скучновато – в группе одни парни и на потоке всего две девушки. После нашего класса как-то непривычно, помнишь, как весело мы время проводили?

– Конечно, помню! – воскликнула я. – А у нас абсолютно зеркальная ситуация. Вот повезло вашим девчонкам, столько им внимания, заботы.

Я старалась говорить без зависти в голосе, но чуть фальшивила, впрочем, Андрей этого не заметил, или сделал вид, что не заметил.

– Знаешь, я часто вспоминаю нашу учёбу, хорошо, что мы опять встретились, я по тебе скучаю.

От этих слов я растерялась. Мы с Голубицким были друзьями, иногда мне казалось, что нас связывает что-то ещё, но я гнала от себя эти мысли, а сейчас в душе снова затеплилась надежда.

– Тебе известен мой телефон, звони, как взгрустнётся, – ляпнула я и сразу пожалела, что выразилась так резко, но что делать, уже сказала.

Андрей засмеялся и что-то хотел добавить, но нас призвали к порядку: Инна на правах хозяйки провозглашала тост за старый год. Все встали, напротив меня оказался Малышев, наш двоечник и растяпа. В школе он сидел передо мной и списывал у меня всё подряд, не всегда удачно: в точных науках мои знания его подводили. Но Вовка никогда не расстраивался, двойки и трояки по алгебре и геометрии его не особо волновали. Сейчас он стоял в одной тельняшке и держал в руке бокал красного вина. Было заметно, что принял он уже достаточно.

– Привет, Саша, вот и встретились, выпьем за дружбу, – Вовка от души чокнулся с моим бокалом, его повело вперёд и в мгновение ока моя новая, вернее, мамина изумрудная блузка с жемчужинкой вместо пуговки была залита красным вином.

– Малышев! – только и успела крикнуть я в сердцах, как когда-то в школе.

Инна вскочила, девчонки побежали за солью, чтоб засыпать пятно, но неожиданно стали бить куранты – наступал новый год, пора было снова поднимать бокалы.

Так начался для меня 1985-й год: я сидела, вся залитая вином и заснеженная солью. Андрей стоял рядом и, похоже, совсем не знал, что делать, впрочем, и я не знала. Стирать блузку глупо, ходить всю ночь в пятнах – тоже, пришлось переодеться в джемперок, предложенный Инкой, и внушать себе, что я прекрасна. Когда мы с хозяйкой вернулась за стол, Малышев сидел на месте Голубицкого и делал для меня печальное лицо:

– Саша, прости, так глупо получилось, – его светло-серые глаза выражали почти скорбь. Выпитое вино серьёзно повлияло на дикцию, он говорил запинаясь, каждое слово давалось ему с трудом.

– Ладно, прощаю, надеюсь, этот наряд не хуже предыдущего, – я попыталась пошутить, что ещё оставалось делать?

– Ты похожа на учительницу.

– Какое счастье, – ответила я. – Давай на этом закроем тему.

Мне очень хотелось, чтобы Малышев вернулся на своё место и оставил меня в покое, но Вовка искренне желал искупить вину и пересаживаться не собирался.

– Как это я сплоховал? – он качал головой, как маятник, и искал на столе бутылку.

– Видно, штормило сильно, – не удержалась я, рассматривая его тельняшку.

– Нет, шторм мне нипочём, я подводник, я в Дзержинку поступил! – Вова был так доволен собой, что забыл про печальное лицо.

– Поздравляю, – откликнулась я.