Я НЕ ВАША

— И что вы ответили? — тихо спросила я, затаив дыхание.

Габриэль посмотрел на меня долгим, немигающим взглядом.

— Тьма боится забвения. Она существует ровно до тех пор, пока человек кормит её своими страстями, страхом и болью. Если забрать у неё внимание — она рассыпается в ничто.

— А Свет? — я подалась вперед. — Чего боится Свет?

Губы Габриэля дрогнули в едва заметной, холодной полуулыбке.

— О страхе Света я говорить не стану, Анна. По крайней мере, сегодня.

— И что сделала Маргарита, когда услышала ваш ответ? — мой голос прозвучал почти шепотом.

— Она не отдала свой страх Тьме и не отдала свою волю Свету, — ровно произнес он. — Она выбрала то, что сама сочла свободой.

— И что с ней произошло?

Габриэль медленно выпрямился, и в его кристально-чистых глазах на миг промелькнула бездонная, вековая усталость:

— Именно это я и собираюсь вам рассказать. Но не здесь. И только тогда, когда вы сами поймете цену этого знания.

Я сидела не шевелясь. По спине пробежал озноб.

Он помнил цвет её платка. Помнил запах чабреца. Помнил хруст промерзшего снега.

Габриэль не цитировал архивы. Он стоял на том самом перекрестке в декабре 1698 года.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как пальцы на краю стола немеют от напряжения.

— Вы говорите не как исследователь, Габриэль, — мой голос прозвучал тихо, но в нём не осталось ни капли сомнения. — В протоколах инквизиции не пишут про запах чабреца и цвет шерстяного платка. Вы не читали об этом. Вы стояли на том перекрёстке. Лично.

Габриэль не опустил глаз и не попытался отшутиться. Он лишь чуть склонил голову, спокойно и безмолвно принимая моё утверждение.

В голове закружился вихрь немых вопросов. Как? Как человек, сидящий передо мной в современном шерстяном пальто, с идеальной стрижкой и телефоном в кармане, может помнить мороз декабря 1698 года? Если его тело реально, если его сердце бьётся, то что именно сидит напротив меня под этой безупречной человеческой оболочкой?

— Значит, вы здесь уже больше трёхсот лет... — прошептала я, глядя на его неподвижное, словно высеченное из светлого мрамора лицо. — И всё это время вы просто ждёте?

Габриэль приоткрыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент пространство у нашего столика разрезал уверенный стук каблуков.

— Прошу прощения, если прерываю столь захватывающую лекцию по краеведению!

Наташа подошла вплотную, решительно отодвинула свободный стул и села рядом со мной, положив на стол свой закрытый ежедневник. Её глаза были цепкими, собранными и готовыми к обороне. Очевидно, заметив из своего угла, как я побледнела во время рассказа, подруга решила, что оговоренное время на дипломатию вышло.

— Добрый вечер, Габриэль, — произнесла Наташа с вежливой, но насквозь ледяной улыбкой. — Кажется, вы обещали Анне короткий и необременительный разговор о здоровье, а не погружение в историческую драму. Ей категорически нельзя нервничать, вы не забыли?

Габриэль плавно перевёл взгляд на Наташу. Ни тени раздражения или досады на его лице не появилось — он оставался всё таким же невозмутимо вежливым, контролирующим каждый вдох.

— Добрый вечер, Натали, — мягко отозвался он, чуть отстраняясь к спинке кресла. — Вы абсолютно правы. Мы как раз заканчивали. Я ни в коем случае не хотел утомлять Анну.

Он повернулся ко мне, и в глубине его чистых голубых глаз снова на миг блеснула та самая вековая, нечеловеческая глубина:

— Подумайте над тем, что услышали. И помните: некоторые вопросы задают не для того, чтобы найти спасение, а чтобы открыть дверь, которую потом невозможно запереть.

Габриэль плавно поднялся из-за стола. Он расплатился за нетронутую минеральную воду, оставив купюру на блюдце, слегка склонил голову в прощальном жесте и пожелал нам доброго вечера. Его

походка была размеренной и бесшумной — он растворился среди посетителей и стеклянных дверей «Excelsior» так желегко, как и появился.

Глава 4

Едва фигура Габриэля скрылась за тяжелыми портьерами выхода, Наташа вцепилась обеими руками в край стола и подалась ко мне:

— Аня, ты белая как стена! Что он тебе наговорил?! Я из угла видела твое лицо — у тебя зрачки расширились так, будто перед тобой призрак стоял!

Я сделала судорожный глоток остывшего чая. Руки мелко дрожали, и фарфор тихо звякнул о край столика.

— Наташ... он не пересказывал мне архивные записи, — глухо, почти беззвучно произнесла я, оглядываясь по сторонам, чтобы нас не услышали за соседними столиками. — В тех бумагах 1698 года имена были затерты чернилами, а дело сожгли. А он помнит цвет ее шерстяного платка. Он помнит запах сухого чабреца от ее пальцев и хруст наста под подошвами на перекрестке у старых ворот. Он там был. Лично.

Наташа замерла. Ее цепкий, вечно рациональный взгляд остекленел на пару секунд. Она попыталась открыть рот, чтобы выдать привычное логическое объяснение, но слова застряли.

— Подожди... — прошептала она, нахмурившись. — Ты хочешь сказать, что этот двухметровый красавец в пальто от кутюр бродит по этой земле больше трех веков? В том же самом теле?

— Я не знаю, в том же или нет, — я сжала виски ладонями. — Но его сознание помнит каждую секунду той ночи. Он помнит ее взгляд. И самое жуткое — он сказал, что Маргарита не выбрала ни Свет, ни Тьму. Она спросила их об их страхах. И он назвал мне страх Тьмы — забвение. А про страх Света говорить отказался.

Наташа шумно втянула воздух: — Значит, у них действительно есть слабые места. Если он скрыл уязвимость Света, значит...

Договорить она не успела.

Экран моего телефона, лежавший между нашими чашками, коротко вспыхнул. Никакого звука — только сухое вибро, отозвавшееся в столешнице.

Сообщение от Люциана.

Я похолодевшими пальцами разблокировала экран:

«Габриэль уже спел свою партию о замерзшем декабре и благородном молчании? Он всегда был мастером полуправды, Анна. Рассказал про брусничный платок, но забыл упомянуть, кто именно затушил ее огонь. Не верьте тому, кто прячет свой страх за чужим спасением».

Мы с Наташей уставились на светящийся экран.

Он знал. Знал, о чем именно говорил Габриэль, какими образами оперировал и где поставил многоточие. Они словно слышали каждый вздох в этом зале, ведя свою партию прямо у нас на глазах.

Мы вышли из «Excelsior» в промозглую темноту ночного Нанси. Дождь почти прекратился, но брусчатка блестела от сырости, отражая холодный свет уличных фонарей.

Я не стала вызывать такси — мне физически необходимо было пройтись пешком, вдохнуть сырой ночной воздух и выветрить из легких привкус ресторанного ладана и чужого ледяного спокойствия. Наташа молча шла рядом, подстроившись под мой шаг.

Вернувшись ко мне, мы даже не стали переодеваться в домашнее. Я просто сбросила пальто, пододвинула ноутбук и положила рядом телефон экраном вниз. Черный прямоугольник лежал неподвижно, не подавая признаков жизни. Никаких ответов Люциану. Пусть ждет.

Наташа заварила крепкий черный чай, поставила две чашки на кухонный стол и открыла свой рабочий планшет.

— Давай включим чистую логику, — начала она, постукивая пальцем по экрану. — Если делопроизводство магистрата уничтожено, а церковные приходские книги зачищены купоросом — где еще в конце семнадцатого века мог остаться след живого человека?

— Земля и налоги, — не задумываясь, ответила я, открывая сайт оцифрованных кадастров исторического общества Лотарингии. — Человек может исчезнуть из церковных списков, но дом на улице Сен-Мишель не мог испариться в воздухе. За него кто-то платил подати герцогу Леопольду, либо его конфисковали в пользу казны как выморочное имущество еретика.

Мои пальцы быстро застучали по клавиатуре. Мы искали поземельные книги (terriers) и нотариальные реестры прихода Сен-Николя за 1698–1701 годы.

Поисковая система архива выдавала тяжелые, отсканированные в высоком разрешении страницы с готической рукописной скорописью на старофранцузском.

Через полтора часа напряженного вглядывания в экран Наташа внезапно ткнула пальцем в угол монитора: — Стой! Листай назад на две страницы. Вот сюда, смотри!

Я приблизила скан поземельного реестра за февраль 1699 года.

В графе владения домом номер 14 по улице Сен-Мишель стояла запись, сделанная рукой нотариуса герцогской канцелярии:

«...Каменный дом о двух жильях и подвале, ранее принадлежавший девице Маргарите Дюбуа, травнице. Означенное имущество по смерти владелицы, наступившей вне таинств церкви в канун Богоявления 1699 года, не перешло к наследникам за отсутствием оных. Отписано в пользу монастыря визитанток по особому распоряжению светского трибунала...»

— Маргарита Дюбуа, — медленно, по слогам прочитала я вслух. Имя наконец обрело фамилию, плоть и конкретный адрес.

— Смотри на приписку сбоку, — Наташа прищурилась, разбирая мелкие чернильные закорючки на полях. — «Тело не предано земле прихода, отведено на пустошь за стеной Порт-де-ла-Крафф по приказу магистрата».

— Пустошь за северными воротами... — прошептала я, чувствуя, как по затылку пробегает легкий холодок. — Это старое чумное кладбище, там хоронили самоубийц и тех, от кого отказалась церковь.

Мы сидели в тишине, глядя на экран.

Теперь у нас был фундамент, не зависящий ни от Габриэля, ни от Люциана:

Маргарита Дюбуа действительно существовала и умерла в январе 1699 года.

Она не просто «растаяла в пространстве» — ее смерть была зафиксирована нотариусом.

Ее дом мгновенно забрали церковники, а тело выбросили за городскую стену.

— Габриэль утверждал, что ее сожгло нейтральное пламя выбора, — тихо произнесла я, глядя на Наташу. — А Люциан намекает, что ее огонь кто-то затушил насильно.

— И теперь, чтобы понять, кто из них лжет искуснее, нам нужно узнать, что именно произошло в этом доме перед тем, как его передали монастырю, — заключила Наташа, захлопывая планшет. — Завтра мы идем на улицу Сен-Мишель. Дом 14.

Утро встретило нас густым молочным туманом, сползающим с холмов к реке Мёрт.

Мы вышли из дома около десяти. Наташа натянула шерстяную кепку, застегнула ворот пальто и уверенно повела меня в сторону Старого города.

Путь лежал через сердце Ville Vieille. Миновав площадь Сен-Эвр, где у подножия неоготической базилики дворники уже сметали мокрую листву, мы свернули в узкий каменный рукав улицы Сен-Мишель.

Здесь город мгновенно менял свой характер. Дома сжимали пространство с обеих сторон: массивные постройки XVI–XVII веков из потемневшего от времени лотарингского известняка, низкие арочные порталы, тяжелые дубовые двери с коваными засовами и глубокие подвальные решетки. Каблуки глухо стучали по неровным булыжникам.

— Вот он, — Наташа остановилась напротив трехэтажного дома под номером 14.

Здание выглядело строгим и замкнутым. Первый этаж занимала небольшая реставрационная мастерская старинных часов, закрытая жалюзи до полудня, а на верхних этажах виднелись жилые окна с узкими рамами.

Я подошла вплотную к шершавой стене. Камень дышал промозглой сыростью.

Над главным арочным входом, прямо под водоотливом, темнел полустертый барельеф. В конце XVII века гербы или знаки цехов часто выбивали прямо на замковых камнях.

Я подняла голову и прищурилась: — Наташ, посмотри на замковый камень над аркой.

Наташа подошла ближе, задрав голову: — Какой-то цветок? Или солнце?

— Нет, — я провела взглядом по выбитым в камне линиям. — Это круг, рассеченный двумя незамкнутыми полумесяцами. Тот самый символ из отчета инквизиции 1589 года, который сожгли в предместье Сен-Николя. «Via Vacua».

Символ не принадлежал ни герцогской геральдике, ни христианским символам монастыря визитанток. Он был частью первоначальной кладки.

— Значит, Маргарита не просто жила здесь, — тихо произнесла Наташа, поправляя шарф. — Этот дом построили те, кто держал нейтралитет задолго до нее.

— И они знали, как защищать свои стены, — раздался за нашими спинами знакомый, глубокий голос с ленивой хрипотцой.

Мы резко обернулись.

Метрах в трех от нас, прислонившись широким плечом к кованым воротам соседнего внутреннего дворика, стоял Люциан.

Черное шерстяное пальто нараспашку, руки в карманах брюк. Он смотрел на меня из-под густых бровей своими угольно-черными глазами, и в их глубине играла та самая опасная, гипнотическая искра, которую невозможно было спутать ни с чем.

— Доброе утро, Анна, — он сделал неторопливый шаг по брусчатке в нашу сторону. — Я смотрю, вы решили не тратить время на переписку и перейти к полевым исследованиям. Похвальное упрямство.

Я не сделала шага назад. Напротив — выпрямила спину и смерила его прямым, колючим взглядом:

— Вы следили за нами?

Люциан чуть заметно усмехнулся , не вынимая рук из карманов:

— Если бы я следил, Анна, вы бы меня никогда не заметили.

— Очень самоуверенно.

— Нет, — он неторопливо шагнул вперед, сокращая дистанцию, и в его угольно-черных глазах мелькнул темный, насмешливый огонек. — Просто я знаю вас чуть дольше, чем вы думаете.

Слова обожгли слух странным, необъяснимым холодом. Дольше? Снова намек на прошлый круг? На ту самую операционную? Или на нечто куда более древнее?

Люциан не дал мне времени зацепиться за вопрос. Он обошел нас с Наташей, подошел к замковому камню портала и поднял руку. Его длинные, сильные пальцы уверенно легли на шершавый лотарингский известняк, очертив контур круга и два незамкнутых полумесяца.

— Только это не знак защиты, — негромко произнес он, не оборачиваясь.

Я нахмурилась, глядя на его широкую спину в черном пальто:

— А что тогда?

Люциан плавно опустил руку и повернулся ко мне. В полумраке узкой улицы Сен-Мишель его лицо казалось высеченным из темного гранита:

— Предупреждение.

В тишине переулка повисла натянутая, гулкая пауза. Воздух между нами словно сгустился. Все мои выводы из архивов — о ментальных стенах, тайных убежищах и стойкости Маргариты — в одну секунду дали трещину. Предупреждение? О чем? Кому?

Наташа, стоявшая чуть сбоку, скрестила руки на груди, окинула Люциана предельно трезвым, деловым взглядом и совершенно сухо спросила:

— Вы случайно не знаете, что сейчас находится за этой дверью?

Люциан перевел на нее ленивый, насмешливый взгляд:

— Знаю.

— И? — прищурилась Наташа.

— А вам лучше спросить Анну, зачем она сюда пришла, — его глаза снова впились в меня с тяжелой, гипнотической силой, возвращая мяч на мою сторону. — И готова ли она увидеть то, что осталось от чужих иллюзий.

— Хватит ходить вокруг да около, Люциан, — я подошла почти вплотную к нему, не отводя взгляда. — Вы бросаете слова, как приманку, и ждёте, пока я начну гадать. Сначала вы объясните мне, о чём именно предупреждает этот знак. А затем откроете эту дверь и покажете, что там внутри.

Люциан не сдвинулся ни на миллиметр. Напротив — в его черных глазах вспыхнул тот самый хищный, неподдельный азарт, от которого по затылку побежали мурашки. Ему явно нравилось, когда с ним говорили на равных, без страха и заискивания.

— Вы требуете слишком многого для утренней прогулки, Анна, — с ленивой усмешкой отозвался он, но в голосе прозвучало уважение.

Он снова повернулся к замковому камню и коснулся двух полумесяцев:

— Круг, не замкнутый в себе, — это не крепость. Это граница, которую невозможно удержать в одиночку. Старые алхимики выбивали этот знак на домах тех, кто добровольно выходил из-под защиты общего закона. Это значило: «Здесь живёт тот, кто отказался от пастуха. Не входи без оружия, ибо за его спиной нет никого, кто остановит удар». Этот знак предупреждал не чужих. Он напоминал хозяину, что за абсолютную независимость всегда платят изоляцией.

Люциан опустил руку и перевёл на меня тяжелый, пронзительный взгляд:

— Маргарита думала, что заперлась от нас. Но на самом деле она заперла саму себя наедине с силой, которую человеческое сознание не способно переваривать бесконечно.

— И что с ней стало за этой дверью? — тихо спросила я, сжав пальцы в кулаки.

Вместо ответа Люциан достал из кармана пальто связку тяжелых ключей на старинном латунном кольце.

Наташа удивленно вскинула брови: — Откуда у вас ключи от частной мастерской?

— Владелец — мой давний знакомый по реставрации часовых механизмов герцогского дворца, — небрежно бросил Люциан, вставляя массивный фигурный ключ в скважину старой дубовой двери. — Он любезно позволяет мне заходить сюда, когда мне требуется немного тишины.

Механизм с сухим, глухим скрежетом провернулся дважды.

Люциан толкнул тяжелую створку. Петли не заскрипели — металл был смазан идеально.

Из глубины помещения повеяло запахом минерального часового масла, сухой древесной стружки, старой бронзы и едва уловимым, ледяным дуновением сырого подвального камня, уходящего вглубь на целые века.

Люциан отступил на полшага назад, пропуская нас вперед, и жестом указал на темный полумрак прихожей:

— Прошу, Анна. Посмотрим, совпадает ли увиденное с благочестивыми сказками нашего общего друга.

Я перешагнула порог первой.

За спиной послышались шаги Наташи и следом — тяжелый, глухой щелчок закрывшейся за Люцианом двери, отрезавший уличный шум старого города.

Внутри не было никакой мистической театральщины: ни мерцающих свечей, ни полуночного тумана. Первое помещение оказалось обычной реставрационной мастерской, пропитанной запахом минерального масла, сухой древесной стружки и старой латуни.

Вдоль стен тянулись высокие стеллажи с разобранными механизмами: маятники, шестеренки разного калибра, циферблаты с римскими цифрами и массивные деревянные корпуса напольных часов XVIII–XIX веков. В тишине стояло ровное, сухое многоголосое тиканье — десятки механизмов жили своей размеренной жизнью, отсчитывая земные секунды.

Наташа осторожно обошла рабочий верстак с увеличительными стеклами и тонкими пинцетами, придирчиво оглядываясь: — Надо признать, для тайного убежища выглядит до обидного буднично.

Люциан не стал включать верхний электрический свет. Он лишь зажег настольную лампу с зеленым стеклянным абажуром, бросившую мягкий круг света на чертежи, и встал у входа, прислонившись плечом к дверному косяку. Он не руководил, не указывал пальцем. Он просто молча наблюдал за мной из полумрака, сунув руки в карманы пальто.

Я прошла вглубь комнаты. Меня вела не логика — странное, тянущее ощущение под ложечкой, знакомое еще с больничной палаты на седьмом этаже Брабуа.

В дальней стене мастерской виднелся низкий арочный проем без двери, за которым начинались крутые каменные ступени, уходящие вниз — в старый фундамент дома.

— Нам туда? — тихо спросила Наташа, заглядывая через мое плечо в темный зев подвала.

— Нам туда, — отозвалась я, доставая телефон и включая фонарик.

Ступени были вытерты тысячами ног, от известняковых стен веяло промозглой, вековой прохладой. Спустившись на десяток ступеней, мы оказались в сводчатом полуподвале. Когда-то здесь хранили запасы или сушили сборы, но кладка стен помнила куда более ранние века, чем стоявшие наверху часы.

Луч фонаря скользил по неровным серым блокам.

И тут в дальнем углу, прямо над каменной нишей в стене, свет выхватил очертания.

Я подошла ближе. Сердце глухо ударило в ребра.

В известняке был высечен не просто знак Via Vacua. Внутри круга, между двумя незамкнутыми полумесяцами, виднелась тонкая, почти незаметная гравировка — схема из пересекающихся линий и трех точек, образующих равносторонний треугольник с пустой серединой.

Точно такую же геометрию я видела в том самом вязком сне под наркозом, когда стояла в залитом светом пространстве и говорила с собственным отражением, отвечая на вопросы, которых никогда не учила в книгах.

А чуть ниже, на плоском выступе ниши, камень был густо, до черноты закопчен. Но копоть легла не кругом от обычной масляной лампы — она растекалась по известняку двумя резкими, рваными полосами: одна полоса была обугленной, испещренной глубокими трещинами от бешеного жара, а вторая — гладкой, словно камень в этом месте мгновенно раскололся от чудовищного перепада температур.

Огонь и лед. Тьма и Свет. Они оставили этот след одновременно.

Я медленно опустила руку и провела кончиками пальцев по холодному, растрескавшемуся камню. В воздухе вокруг ниши на мгновение фантомно пахнуло сухим чабрецом и морозным снегом.

Позади послышался негромкий шаг.

Люциан спустился в подвал неслышно, остановившись в полушаге за моей спиной. От него веяло тем же терпким кедровым парфюмом и сдержанным теплом. Он не нарушал дистанцию, но его присутствие заполняло собой все тесное пространство свода.

Я не обернулась. Глядя на расколотый известняк, я тихо спросила:

— Ты знал, что здесь это есть?

Люциан чуть наклонил голову, и его низкий, бархатный голос прозвучал прямо над моим ухом:

— Я знал, что вы это найдете, Анна.

Я резко развернулась к нему лицом. Расстояние между нами сократилось до одного шага. В слабом отсвете фонарика черты Люциана казались еще более резкими, а его угольно-черные глаза смотрели в упор, не мигая.

— Хватит загадок, Люциан, — потребовала я, понизив голос, но вложив в каждое слово всю накопившуюся злость. — Габриэль рассказывал про перекресток за городскими воротами и ледяной ветер. Но эти следы на камне оставлены здесь, в этих стенах. Жар и мгновенный раскол от мороза. Вы оба были в этой нише. Что именно произошло с Маргаритой в январе 1699 года? Кто из вас двоих ударил первым?

Люциан едва заметно усмехнулся краешком губ, но во взгляде не было привычной насмешки — только тяжелая, острая внимательность.

— Никто не наносил ударов, Анна, — негромко произнес он своим низким, бархатистым голосом. — Габриэль пришел сюда с предложением благодати и вечного покоя, требуя лишь одного: отказаться от своей природы и впустить его свет. Я предложил ей ключ от всех дверей этого города — знание, перед которым дрожали герцоги. А она...

Он перевел взгляд на расколотый камень: — Она зажгла огонь ровно между нами. Она попыталась удержать нейтральный баланс силой одного только человеческого рассудка. Когда две полярные стихии сходятся в одной точке без проводника, камень не выдерживает напряжения. Материя лопается.

В этот момент луч фонарика Наташи скользнул глубже, в самую темную щель за растрескавшимся выступом.

— Подождите, — перебила она, опустившись на корточки и прищурившись. — Аня, посвети сюда ближе. Здесь что-то застряло в шве кладки.

Наташа осторожно протянула руку в нишу. Ее пальцы нащупали что-то твердое, и с сухим шорохом вековой известковой пыли она извлекла на свет небольшой, тяжелый предмет.

Это был кованый железный ключ сложной формы — длинный, с потемневшей от времени бородкой и круглым кольцом навершия.

Я поднесла фонарик вплотную. На плоском латунном ободке у основания стержня были выбиты крошечные латинские литеры.

Я медленно прочитала их вслух: — «Non serviam. Non timebo». «Не буду служить. Не убоюсь».

— Это ключ от монастырского тайника за Порт-де-ла-Крафф, — тихо произнес Люциан за моей спиной, глядя на металл в руках Наташи. — Единственное, что монахини визитантки не смогли найти в этом доме перед конфискацией. Маргарита спрятала его здесь за час до того, как ее увели.

— Ключ от монастырского тайника за Порт-де-ла-Крафф, — повторила я, забирая холодный металл из рук Наташи. Гравировка «Non serviam. Non timebo» слегка врезалась в подушечки пальцев.

Я подняла глаза на Люциана:

— Тогда пойдём туда. Прямо сейчас. Вы покажете, где находится эта дверь.

Люциан даже не сдвинулся с места. В полумраке подвала его лицо оставалось абсолютно невозмутимым.

— Нет, — коротко и сухо отозвался он.

— Почему? — я нахмурилась, чувствуя, как внутри снова закипает раздражение. — Вы сами привели нас сюда. Сами открыли мастерскую. Ключ в моих руках. В чём теперь проблема?

— В том, Анна, что дверь открывается не этим ключом.

В сырой тишине подвала повисла гулкая, натянутая пауза. Наташа перевела фонарик с его лица на ключ в моей руке, явно собираясь выдать очередную колкую реплику, но промолчала, почувствовав изменение в воздухе.

— А чем тогда? — тихо спросила я, глядя ему прямо в глаза.

Люциан сделал полшага вперед, сокращая расстояние между нами так, что я снова уловила терпкий запах кедра и холодного уличного воздуха. Его черные глаза смотрели в упор — без насмешки, с пугающей, гипнотической сосредоточенностью.

— Тем же, чем Маргарита открыла её в первый раз.

— Ты опять начинаешь свои загадки?! — не выдержала я, сжимая ключ в кулаке так, что железо обожгло кожу. — Хватит этих дурацких намеков и ребусов! Я сыта ими по горло!

Люциан не отшатнулся от моей вспышки. Напротив — его взгляд стал ещё тяжелее и глубже.