Я НЕ ВАША

Я посмотрела на Наташу. Та уже считывала каждое слово по моему лицу и с умоляющим видом складывала ладони домиком.

С одной стороны — ночное, пугающе проницательное предупреждение Люциана. С другой — мягкая, обволакивающая галантность Габриэля, от которой веяло таким редким для меня покоем.

— Знаете, Габриэль... — я сделала маленькую паузу, слушая его размеренное дыхание в трубке. — Камин и травяной сбор звучат слишком заманчиво, чтобы отказаться. Тем более в такую погоду. Мы будем готовы к часу.

— Чудесно, — в его голосе прозвучала неподдельная, искренняя радость, от которой где-то под ключицами разлилось приятное тепло. — Заедем ровно в час. До скорой встречи, Анна.

Едва я нажала отбой, Наташа победно вскинула руки к потолку: — Да! Наконец-то ты включила нормальную женщину! Всё, доедай омлет, я иду мыть голову. Нам нужно выглядеть так, будто мы каждый день выезжаем за город с двухметровыми аристократами.

Подготовка прошла на удивление легко. Впервые за эти тяжелые дни меня не накрывала тревога. Напротив — в груди шевелилось забытое, волнующее предвкушение. Я выбрала мягкий молочный свитер свободного кроя, не давящий на свежие швы, широкие шерстяные брюки и любимый кашемировый палантин. В зеркале на меня смотрела вполне привлекательная, хоть и немного бледная женщина с живым блеском в глазах.

Ровно в час в домофон раздался короткий, вежливый звонок.

Внизу нас ждал темно-синий представительский внедорожник. Габриэль стоял у пассажирской двери — в светлом пальто поверх водолазки, высокий, плечистый, с открытой обезоруживающей улыбкой. Он тут же шагнул мне навстречу, бережно взял под локоть, помогая сесть на заднее сиденье, и отрегулировал подогрев: — Как вы себя чувствуете? В машине не дует?

— Всё отлично, спасибо, — улыбнулась я, устраиваясь на мягкой коже.

Рядом со мной с сияющим видом плюхнулась Наташа, а с переднего пассажирского сиденья неторопливо обернулся Люциан. Черное шерстяное пальто с поднятым воротником, идеально подстриженная борода и тот самый цепкий, насмешливый взгляд черных глаз.

— Вы сегодня пунктуальны, дамы, — протянул он с легкой хрипотцой, задерживая взгляд на моем лице на долю секунды дольше, чем требовали приличия. — Дорога займет минут сорок. Можете расслабиться.

Машина плавно тронулась, бесшумно рассекая мокрый асфальт. В салоне тихо играл ненавязчивый инструментальный джаз, пахло дорогим парфюмом, кожей и едва уловимым ароматом кедра.

С ними было поразительно легко. Габриэль вел машину невероятно плавно, то и дело поглядывая в зеркало, мягко поддерживал Наташины рассуждения о французской кухне и создавал ощущение такой монолитной, абсолютной защиты, рядом с которой хотелось просто закрыть глаза и перестать всё контролировать. В его присутствии тело само собой расслаблялось.

А Люциан то и дело вворачивал острые, блестящие комментарии, от которых Наташа заливисто смеялась, а я ловила себя на том, что с замиранием сердца жду его следующей реплики. В нем была опасная, будоражащая глубина — тот сорт мужской привлекательности, который заставляет держать осанку и пробуждает азарт.

Они были безупречной компанией: внимательные, начитанные, галантные. И всё же в этой идиллии было нечто неуловимое. Слишком точные фразы. Слишком чуткие реакции на каждую мою мимику.

Когда Габриэль невзначай заметил, что «иногда самое мудрое решение — довериться течению и не строить плотин», а Люциан тут же бросил через плечо насмешливое: «Главное — не перепутать доверие с добровольным пленением», между ними снова проскользнула невидимая искра. Они не спорили открыто, но воздух в салоне на мгновение стал плотным, как наэлектризованное стекло.

Я посмотрела в окно на мелькающие серые холмы за рекой Мозель, чувствуя, как внутри сплетаются интерес, женское притяжение и тонкая, острая настороженность.

Машина свернула с трассы на узкую гравийную аллею, петляющую среди вековых дубов, и остановилась перед старинным поместьем из темного песчаника.

Это было уединенное, полузакрытое место: резные фасады XVIII века, увитые багряным диким виноградом, и пристроенная сбоку огромная викторианская оранжерея со стеклянными сводчатыми куполами. Вокруг стояла прозрачная, сырая тишина, нарушаемая только шелестом опадающей листвы.

Габриэль первым вышел из машины, распахнул дверь с моей стороны и бережно подал руку. Его широкая, теплая ладонь сжалась вокруг моих пальцев с такой надежной, спокойной силой, что на миг показалось, будто земля под ногами стала тверже.

— Осторожно, здесь ступени немного влажные, — тихо произнес он, поддерживая меня за талию, пока мы поднимались к тяжелым стеклянным дверям.

Внутри оранжереи царила совершенно сказочная атмосфера. Воздух был наполнен влажным теплом, ароматом цветущего жасмина, цитрусовых деревьев и запахом горящей березы. В центре просторного павильона, среди раскидистых пальм и редких папоротников, был выложен массивный камин из грубого камня, в котором весело трещали смолистые поленья. Рядом стояли глубокие бархатные кресла и низкий столик из темного дуба.

— Боже мой, какая красота! — с искренним восторгом выдохнула Наташа, оглядывая стеклянные своды, по которым мягко барабанил мелкий осенний дождь. — Я и не знала, что под Нанси есть такие места!

Она тут же зацепилась взглядом за дальнюю галерею с редкими орхидеями и, не теряя времени, повернулась к блондину, одарив его самой очаровательной улыбкой: — Габриэль, вы же наверняка здесь не в первый раз? Покажите мне вон те цветы у стены, я просто обязана на них взглянуть поближе.

Габриэль на секунду перевел свой ясный голубой взгляд на меня, словно проверяя, комфортно ли мне, затем мягко улыбнулся Наташе: — С удовольствием, Натали. Пойдемте, там как раз цветет редкий белый сорт.

Они неторопливо направились вглубь зеленого коридора, и звонкий, оживленный голос подруги стал постепенно растворяться среди листвы.

Я осталась стоять у огня, протянув озябшие руки к теплу камина.

— Присаживайтесь, Анна, — позади раздался негромкий, бархатистый голос.

Люциан бесшумно обошел столик, снял пальто, оставшись в строгой темно-серой рубашке, подчеркивающей его мощный торс, и опустился в соседнее кресло. Он небрежно закинул ногу на ногу и жестом указал мне на мягкое сиденье напротив.

Официант бесшумно принес и поставил на столик чайник из прозрачного стекла с ароматным травяным настоем, чашки и блюдо с легкими миндальными бисквитами.

Я опустилась в кресло, укутавшись в кашемировый палантин, и налила себе горячий чай. От огня исходило мягкое, убаюкивающее тепло, но присутствие сидящего в метре от меня мужчины заставляло держать спину прямо.

Люциан не спешил начинать разговор. Он вальяжно откинулся на спинку, взял свою чашку с черным кофе и просто смотрел на меня. Его черные как смоль глаза в отблесках пламени казались бездонными. В этом взгляде не было наглости — в нем чувствовалась редкая мужская порода, гипнотическая уверенность и едва уловимая насмешка, от которой по коже пробегали мурашки.

— Ну и как вам тишина, Анна? — наконец произнес он с легкой хрипотцой, сделав глоток. — Не давит после городской суеты?

Я медленно сделала глоток обжигающего травяного чая, чувствуя, как тепло расходится по телу, и посмотрела на него поверх тонкого фарфорового края.

В полумраке оранжереи, под аккомпанемент дождя за стеклом и треска каминных поленьев, его черные глаза казались еще глубже.

— Тишина здесь прекрасная, — негромко отозвалась я, чуть склонив голову набок и позволив себе легкую, ироничную полуулыбку. — Куда спокойнее, чем ночью. Особенно когда никто не присылает философских наставлений в третьем часу. Вы часто подрабатываете полуночным консультантом по чтению или только для избранных делаете исключения?

Люциан тихо, бархатно рассмеялся — звук был глубоким, вибрирующим где-то у него в груди. Он ничуть не смутился, напротив, в его взгляде вспыхнул искренний, азартный интерес.

— Только для тех, кто ищет ответы не там, где их обычно прячут, — парировал он с ленивой усмешкой.

Мужчина плавно подался вперед, сокращая дистанцию между нашими креслами. Взял с подноса изящный стеклянный заварник и заботливо, с удивительной для его внушительных ладоней грацией, долил мне в чашку свежий настой. Когда он ставил чайник обратно, его пальцы — сухие, теплые и сильные — на секунду коснулись моей руки, поправляя край сползшего кашемирового палантина на плече.

Жест вышел невероятно естественным, по-мужски властным и в то же время бережным. От этого мимолетного прикосновения по коже прокатилась мелкая волна мурашек.

— Вам идет этот цвет, Анна, — негромко произнес он, не отводя от меня своего гипнотического взгляда. — Подчеркивает спокойствие, за которым вы так старательно прячете свой характер.

— Характер? — я вскинула бровь, стараясь сохранить невозмутимый вид.

— Конечно. Вы ведь никому не верите до конца, правда? — Люциан откинулся назад, не разрывая зрительного контакта. — Ни врачам, ни знакам, ни случайным попутчикам. Даже когда вам предлагают искреннюю помощь, вы первым делом ищете, где спрятан подвох.

— Это называется здравым смыслом и инстинктом самосохранения, — заметила я, грея ладони о чашку.

— Это называется страхом довериться, — мягко, с едва заметной хрипотцой возразил он. — Доверие — странная штука. Большинство людей путает его с подчинением. Они отдают контроль кому-то другому — правилам, авторитетам, красивым сказкам о высшем благе — просто чтобы снять с себя ответственность за ошибки. Габриэль, например, свято верит, что спасти человека можно, только ограничив его выбор.

Люциан чуть прищурился, и в отблесках огня на его лице проступила тонкая, хищная выразительность:

— А по мне, истинное доверие начинается там, где нет никаких гарантий. Когда ты видишь пропасть, понимаешь все риски, но делаешь шаг, потому что сам этого захотел. Не ради спасения. Ради того, чтобы узнать, на что ты способна.

Он замолчал, глядя на меня с неприкрытым мужским любопытством, в котором тонкая интеллектуальная игра переплеталась с совершенно осязаемым, электрическим притяжением.

Я медленно повернула чашку в ладонях, слушая, как потрескивают березовые поленья в очаге. Взгляд Люциана был тяжелым, манящим и удивительно сфокусированным — так смотрят мужчины, привыкшие без лишнего шума получать то, что привлекает их внимание.

— Красивая философия, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Только шаг в пропасть без страховки и понимания законов гравитации называется не смелостью, Люциан. Он называется банальной глупостью. Контроль — это не всегда про страх. Иногда это единственный способ не дать другим переписать твой сценарий под их собственные правила.

Люциан чуть заметно усмехнулся, и в глубине его угольно-черных глаз вспыхнул искренний, азартный огонек:

— А если сценарий уже написан кем-то до вас, Анна? Неужели вам никогда не хотелось просто взять и вырвать пару страниц?..

Он не успел договорить.

Со стороны галереи с орхидеями послышался звонкий, звонкий смех Наташи и мягкий, бархатный голос Габриэля. Интимная, наэлектризованная тишина у камина мгновенно рассеялась, словно дым от сквозняка.

— Аня, ты просто обязана на это посмотреть! — Наташа буквально впорхнула в павильон, ее щеки раскраснелись от влажного тепла оранжереи, а глаза сияли. — Там вывели какой-то безумный сорт белой орхидеи, которая пахнет ванилью и ночной мятой!

Следом за ней неторопливо подошел Габриэль. В его руках была небольшая, изящная веточка с распустившимися молочно-белыми лепестками.

Светловолосый великан мягко обошел столик, подошел ко мне и с обезоруживающей, светлой улыбкой протянул цветок:

— Садовник позволил срезать для вас, Анна. Говорит, этот аромат успокаивает и возвращает душевные силы. Вам сейчас это не повредит.

Он говорил настолько искренне и чисто, что от его жеста стало неожиданно тепло и уютно. Люциан лишь слегка склонил голову набок, с ленивой иронией наблюдая за этой сценой и делая медленный глоток своего черного кофе.

— Спасибо, Габриэль. Очень красиво, — искренне поблагодарила я, принимая прохладный цветок.

— Ну что, философы, о чем вы тут шептались, пока мы искали ботанические чудеса? — Наташа с размаху опустилась в соседнее кресло, подвигая к себе блюдо с бисквитами. — Неужели Люциан уже успел загрузить тебя своими мрачными прогнозами?

— Ничего подобного, — с невозмутимой полуулыбкой отозвался Люциан, на миг поймав мой взгляд. — Мы как раз обсуждали искусство вовремя остановиться у края.

Габриэль опустился в кресло рядом со мной. Он не стал держаться подчеркнуто отстраненно — напротив, сел достаточно близко, чтобы я чувствовала исходящее от него ровное, почти осязаемое тепло.

— Край опасен только тогда, когда рядом нет никого, кто может вовремя удержать, — негромко произнес он, глядя на меня своими чистыми голубыми глазами. В его голосе не было наставлений — только спокойная мужская уверенность. — Истинная сила не в том, чтобы вечно держать оборону и всё контролировать в одиночку, Анна. Иногда высшая смелость — позволить себе быть уязвимой и опереться на надежное плечо.

Он накрыл своей широкой ладонью край моего кресла совсем рядом с моей рукой, и в этом жесте было столько недвусмысленного, обволакивающего внимания, что я на секунду сбилась с дыхания. Если от Люциана исходил терпкий, будоражащий азарт, то от Габриэля веяло защитой, в которую до боли хотелось поверить.

Наташа тем временем выразительно перевела взгляд с одного красавца на другого, моментально считав наэлектризованную атмосферу, и звонко хлопнула в ладони, сбивая градус пафоса:

— Так, мыслители, на часах уже почти три пополудни! Мы выехали в два, пока добрались, пока орхидеи нюхали — я уже готова съесть садовника вместе с его оранжереей. Хватит кормить Аню метафорами, давайте кормить нас нормальной едой!

Она решительно поймала проходившего мимо официанта и взяла меню в свои руки, заказав запеченную рыбу, легкие закуски и для меня — нежнейший крем-суп из тыквы, щадящий для желудка.

Обед принесли быстро. За столом разговор сам собой перетек в совершенно легкое, земное русло.

Наташа вовсю травила забавные истории о своих первых годах жизни во Франции и безумных попытках сдать местный экзамен по вождению. Габриэль с неподдельным интересом слушал ее, искренне и заразительно смеясь, а Люциан с тонкой иронией вставлял короткие реплики, мастерски подкалывая французскую бюрократию.

Мужчины ухаживали за нами безупречно. Габриэль ненавязчиво следил, чтобы у меня всегда был горячий чай, и аккуратно пододвигал блюда, а Люциан то и дело ловил мой взгляд, обмениваясь со мной безмолвными, понятными только нам двоим насмешливыми взглядами.

За окнами оранжереи ранние осенние сумерки постепенно сгущались, окрашивая сад в глубокие синие тона. В камине догорали поленья, сытый и уютный покой окутал наш столик, и на какое-то время все страхи, тревоги и ночные подозрения просто растворились в тихом звоне бокалов и неспешной беседе.

Около пяти мы выехали обратно.

Сумерки сгустились быстро. Дорога через лес была узкой, неосвещенной, асфальт блестел от дождя. В салоне играл негромкий джаз, Наташа тихо дремала рядом.

На затяжном повороте из темноты прямо перед капотом выскочил огромный олень. Метров двадцать, не больше.

Наташа взвизгнула, закрыв лицо руками.

Габриэль даже не дернулся. Ни резкого торможения, ни вскрика — просто одно точное, неестественно плавное движение рулем. Машина мягко ушла по дуге, словно приклеенная к мокрой дороге.

Люциан с переднего сиденья подался вперед и просто посмотрел на зверя через стекло.

Олень замер как вкопанный, будто уперся в стену, и в следующее мгновение резко отпрянул назад в кусты. Внедорожник прошел в полуметре от него и выровнялся.

В салоне повисла тишина. Слышно было только, как метут дворники.

— Господи... — выдохнула побледневшая Наташа. — Габриэль, ты как среагировал вообще?! Я думала, всё, разобьемся!

— Всё в порядке, Натали, — ровным, абсолютно спокойным голосом ответил Габриэль. В зеркале заднего вида его голубые глаза были чистыми и невозмутимыми, ни единой капли пота на лбу. — Анна, вы не испугались?

— Нет... всё нормально, — я сжала пальцы на коленях. Сердце у меня колотилось, а вот дыхание мужчин оставалось ровным, словно ничего не произошло.

Люциан лениво обернулся с переднего сиденья, поймал мой взгляд и усмехнулся в бороду: — Дикие звери всегда понимают, кому нужно уступить дорогу.

Машина поехала дальше. Внутри у меня снова всё сжалось. Ни крика, ни мата, ни малейшего выброса адреналина.

Обычные люди так себя на дороге не ведут.

До города мы доехали в тишине.

Внедорожник мягко затормозил у моего подъезда. Габриэль вышел первым, помог нам выбраться и тепло сжал мою ладонь, глядя прямо в глаза: — Отдыхайте, Анна. Набирайтесь сил. Надеюсь, инцидент на дороге вас не слишком выбил из колеи. — Всё хорошо, спасибо за поездку, — улыбнулась я.

Люциан, стоя у капота с сигаретой, коротко кивнул мне сквозь дым и с легким прищуром добавил: — До встречи. Не засиживайтесь допоздна за чтением.

Глава 3

Мы поднялись наверх. Едва захлопнулась входная дверь, Наташа сбросила пальто и на эмоциях зашагала по прихожей: — Аня, ты видела?! Какая выдержка! Любой другой влетел бы в дерево, а Габриэль даже глазом не моргнул. А Люциан? Этот его взгляд... Нет, ну что за мужики! Ни истерики, ни мата, чистая скала. Настоящая порода!

Пока Наташа восхищенно гремела чашками на кухне, меня не отпускало другое чувство. Это не было просто хладнокровием. Это выглядело как полное отсутствие человеческого страха перед смертью.

Я ушла в спальню, села за стол и снова открыла браузер. Пальцы быстро набрали: «Влияние сущностей на животных поведение диких зверей эзотерика» «Абсолютный контроль материи воля подчинение стихий»

Поисковик выдал десятки противоречивых страниц:

Одни источники утверждали, что дикие звери чувствуют приближение светлых ангельских чинов и инстинктивно склоняются перед их абсолютной гармонией, уступая путь высшему порядку.

Другие трактаты настаивали на обратном: животные в ужасе замирают и бегут лишь от присутствия древней темной иерархии, повинуясь первобытному страху перед чистой, хищной силой.

Третьи авторы и вовсе писали, что реакция зверя зависит не от добра или зла, а от плотности личной энергетики человека — сильный практик любой стороны может остановить зверя одной несгибаемой ментальной командой.

Никакой ясности. Ни одного прямого ответа.

Каждый найденный текст только сильнее запутывал картину, предлагая десятки разных трактовок одного и того же жеста.

В дверь тихо постучала Наташа, заглядывая с двумя кружками мятного чая: — Ань, ты опять там застряла? Иди на кухню, пока горячий, хватит в экран пялиться.

Я закрыла вкладки. Голова гудела, а вопросы продолжали множиться.

Наташа решительно подошла к столу, с легким хлопком захлопнула крышку моего ноутбука и придвинула ко мне горячую кружку.

— Всё, хватит. Никаких зверей, энергий и древних рукописей, — она уселась напротив, подперев подбородок ладонями, и хитро прищурилась. — Давай начистоту, как женщина с женщиной. Забудь на пять минут про свои теории заговора. Кто из них двоих тебе больше зашел?

Я попыталась спрятаться за кружкой: — Наташ, перестань. Я после больницы, мне сейчас вообще не до мужиков...

— Ой, не начинай! — отмахнулась она. — Я же видела, как ты на них смотрела в машине и у камина. Да и они, между прочим, вокруг тебя хороводы водили. Габриэль — это же просто готовый принц. Заботится, локоть держит, от каждого сквозняка закрывает. Смотрит так, будто ты из хрусталя сделана. Мужчина-скала, мечта любой женщины за тридцать. А Люциан? В нем же черти пляшут! Острый на язык, дерзкий, но когда ты ему дерзишь в ответ — у него глаза аж горят.

— И к чему ты клонишь? — невольно улыбнулась я.

— К тому, что один дает тотальное чувство безопасности, а второй откровенно будоражит кровь, — Наташа подмигнула мне. — Я просто хочу понять: к кому у тебя внутри хоть что-то отозвалось?

Я на секунду замолчала, глядя на пар от чая. — С Габриэлем... спокойно. Так тепло, будто на тебя накинули тяжелый плед и все проблемы разом исчезли. А рядом с Люцианом спина сама выпрямляется. Хочется спорить, держать удар. Он раздражает, но от него невозможно просто так отвести взгляд.

— Ну вот, живая женщина заговорила! — удовлетворенно заключила Наташа. — Ладно, допивай чай и спать. Завтра будет день, будет и пища.

Утром Наташа убежала по делам, взяв с меня обещание не перегружать себя и нормально пообедать. Квартира снова погрузилась в тишину. Живот почти не болел, я спокойно выпила кофе и привела себя в порядок.

А около двух часов дня в дверь раздался короткий звонок.

Я осторожно подошла к глазку. На лестничной площадке стоял курьер с аккуратным плотным пакетом из плотной крафтовой бумаги.

— Мадам Анна? Доставка для вас, распишитесь, пожалуйста.

Я забрала пакет, закрыла замок и вернулась на кухню. Внутри не было цветов или банальных сладостей. На стол легло редкое букинистическое издание по архитектуре старого Нанси конца XIX века — то самое, о котором я вскользь, буквально одной фразой упомянула во время обеда в оранжерее, когда мы говорили о старых кварталах.

К книге была приложена лаконичная карточка без подписи, написанная четким, твердым почерком:

«Габриэль занят своими регламентами, а Натали, насколько я знаю, завалена работой. Через час я буду на площади Станисласа. Выпьем кофе без свидетелей и лишних советчиков? Жду у фонтана Нептуна. Люциан».

Я убрала книгу на полку, чувствуя, как внутри разгорается упрямое любопытство.

Надев теплое пальто и повязав шарф, я вышла на улицу. До площади Станисласа было минут пятнадцать неспешным шагом.

Осеннее солнце наконец пробило серые облака, и позолота знаменитых кованых решеток Жана Ламура ослепительно блестела на фоне мокрого светло-желтого камня. У монументального фонтана Нептуна, среди струй воды и бронзовых тритонов, уже стоял Люциан.

В своем длинном черном пальто с расстегнутым воротником он выглядел внушительно и немного отчужденно. Заметив меня, он затушил сигарету и сделал шаг навстречу. На его губах скользнула та самая едва заметная полуулыбка.

— Рад, что вы оценили книгу, Анна, — негромко произнес он своим низким, чуть хрипловатым голосом. — И что решили прийти.

— Трудно отказаться, когда человек так внимательно слушает чужие мимолетные реплики, — отозвалась я, глядя ему в глаза. — Где пьем кофе?

— Здесь за углом есть старое кафе с хорошей террасой и отличным эспрессо. Там обычно меньше туристов.

Мы устроились за небольшим круглым столиком под тканевым навесом. Официант быстро принес Люциану двойной эспрессо, а мне — горячий чай с лимоном и медом.

Люциан откинулся на спинку плетеного кресла, с интересом наблюдая за мной:

— Вы сегодня выглядите куда бодрее, чем вчера. Цвет лица почти вернулся.

— Спасибо вашим загородным прогулкам и свежему воздуху, — улыбнулась я, согревая ладони о чашку. — Хотя я, признаться, удивилась вашей записке. Почему без Натали и Габриэля? Решили сменить формат?

— Скажем так: в большой компании слишком много шума, — Люциан сделал глоток черного кофе, не сводя с меня своего цепкого, внимательного взгляда. — Натали прекрасна, но ее энергия заполняет всё пространство вокруг. А Габриэль слишком занят тем, чтобы всё выглядело гладко и правильно. Мне же было интересно поговорить с вами без лишних фильтров.

— И о чем же? — я чуть прищурилась, не отводя взгляда.

— О том, что вы на самом деле думаете обо всем этом, Анна, — он подался чуть вперед, оперевшись локтями о темное дерево стола. — Вы держите идеальную броню. Спокойное лицо, вежливая улыбка, шутки за столом. Но вы ни на секунду не выключаете наблюдение. Вы просчитываете каждый жест, каждый наш шаг и упорно делаете вид, будто вчера на темной трассе произошла обычная дорожная случайность.

Люциан слегка усмехнулся в ухоженную бороду, и в его угольно-черных глазах мелькнул тот самый гипнотический, опасный блеск:

— Мне просто любопытно: как долго женщина с таким въедливым умом способна убеждать саму себя, что мир вокруг нее укладывается в рамки привычной логики?

Я медленно опустила чашку на блюдце. Звон фарфора в тишине террасы прозвучал сухо и отчетливо.

— Знаете, Люциан, нападать первым — удобная тактика, — ровным, спокойным голосом произнесла я, глядя ему прямо в глаза и не отводя взгляда. — Вы мастерски переводите разговор на мою «броню» и мою «логику», чтобы я оправдывалась. Но давайте без психологических этюдов.

Я оперлась локтями о стол, сокращая дистанцию, и чуть понизила голос:

— Дорожная «случайность», ночные сообщения с цитатами из моих же мыслей, редкие книги, о которых я обронила полслова, и двое мужчин с библейскими именами, которые возникли из ниоткуда ровно в тот момент, когда я вышла из больницы. Если уж говорить о логике, то сейчас в нее не укладываетесь именно вы.