Я НЕ ВАША

— Может быть... — Наташа осторожно поправила лупу, разглядывая насечки через стекло, — она оставила этот знак именно для того, кто когда-нибудь окажется в похожем состоянии?

Или для меня, — обожгла внезапная, пугающая мысль, от которой по затылку пробежал холодок. Но я тут же заглушила ее усилием воли: никаких иллюзий об избранности. Это могла быть закономерность, следствие одного и того же феномена или просто холодный расчет травницы XVII века.

Тайник у подножия башен Порт-де-ла-Крафф больше не казался мне местом поражения. Это было свидетельство, оставленное сквозь века. И теперь у нас был не просто ключ — у нас начинала складываться собственная система координат, в которой ни Свет, ни Тьма не имели права диктовать условия.

Мы сидели на кухне до глубоких сумерек. Ноутбук грелся, а вокруг чашек громоздились раскрытые исторические справочники, распечатки выписок из Серии B (судебные акты герцогов Лотарингских) и выгрузки из архивов департамента Мёрт и Мозель.

— Давай еще раз по буквам, — Наташа подперла щеку кулаком, вглядываясь в строку поисковика архива. — V. V. L. Если первые два слова — это формула Via Vacua, «Пустой Путь», то что такое третья буква «L»?

— Я пробовала Lux — «Свет», — отозвалась я, листая оцифрованный латинский глоссарий лотарингских братств конца XVII века. — И Libertas — «Свобода». Но ни то, ни другое не бьется с концепцией нейтралитета. Свет возвращает нас к Габриэлю, а «свобода» в церковно-юридических текстах того времени вообще почти не использовалась как самостоятельный статус.

Наташа щелкнула мышкой, открывая список тайных гильдий и неформальных кружков медиков и естествоиспытателей эпохи герцога Леопольда:

— Смотри, в реестрах цехов 1690-х годов упоминается полузакрытое объединение травников и аптекарей под эгидой старого госпиталя. Они называли свой принцип «Via Vacua Limes».

— Limes? — переспросила я.

— Граница. Межа. Нейтральная полоса, — Наташа повернула ко мне экран. — В римском праве и фортификации «лимес» — это укрепленный рубеж, за которым кончается юрисдикция империи. Ничейная земля. Место, где не действуют законы ни одного из сюзеренов.

Я посмотрела на тяжелый кованый ключ под лампой. Гравировка «Non serviam. Non timebo» на латунном ободке и насечки V. V. L. у основания бородки.

Via Vacua Limes. Путь Пустой Границы.

Это было не мистическое заклинание и не религиозный гимн. Это был юридический и ментальный статус: человек объявлял себя нейтральной территорией, на которую не распространяется власть высших инстанций.

— Звучит красиво в теории, — Наташа откинулась на спинку стула, потирая усталые глаза. — Но чтобы понять, что скрыто за этой «границей», нам нужно увидеть реальную местность. Без Люциана за спиной и без чертежей Габриэля.

— Одевайся, — я решительно захлопнула крышку ноутбука. — Прогуляемся до ворот.

Вечерний Нанси укутался в плотную, влажную прохладу.

Мы вышли из дома около восьми, смешавшись с обычными прохожими. На улице Гран-Рю витрины антикварных лавок и ресторанчиков отбрасывали теплые желтые блики на мокрый асфальт. Никакой спешки, никаких фонариков в руках — со стороны мы выглядели как две подруги, вышедшие подышать воздухом перед сном.

Миновав арку ворот Порт-де-ла-Крафф, мы не стали останавливаться на освещенном парапете, а свернули вправо — в темный рукав улицы От-Буржуа (Rue Haut-Bourgeois).

Здесь городские огни гасли. С одной стороны тянулись глухие каменные заборы старинных особняков, с другой — вздымалась в ночное небо громада северо-западного бастиона. Известняковая кладка XIV века у самого фундамента была шершавой, покрытой темным влажным мхом.

Наташа притормозила, сделав вид, что поправляет ремешок на сапоге, и тихо шепнула:

— Вон там. За поворотом стены.

Мы подошли к узкому карману, зажатому между контрфорсом башни и глухой каменной оградой.

В глубине темнела низкая железная калитка — с современной навесной цепочкой и служебной табличкой реставрационной службы города. Но за ней, в двух метрах в глубине глухого дворика, свет уличного фонаря с соседней улицы выхватывал полукруглую апсиду старой часовни.

Фундамент бастиона в этом месте уходил в грунт ступенями. В полутора метрах от земли, ровно там, где Габриэль на чертеже указывал высоту над уровнем паводка, виднелась неровная каменная кладка: прямоугольная ниша, наглухо заделанная потемневшей от времени серой свинцовой пломбой.

— Вот она, — почти беззвучно произнесла я, чувствуя, как ключ во внутреннем кармане словно отзывается тяжелой, ледяной пульсацией на коже.

— Свинец на месте, — Наташа огляделась по сторонам. Улица была абсолютно пуста, только вдали гудел редкий автомобиль на набережной канала. — Замок на калитке можно легко обойти через парапет, но Габриэль не соврал: пломба залита намертво. Чтобы провернуть ключ в скважине, придется сначала сорвать эту металлическую заглушку.

Я подошла вплотную к чугунным прутьям калитки.

Влажный воздух пах старым камнем, прелой листвой и едва уловимым, горьковатым запахом жженого воска. В тишине ночи казалось, что сама стена бастиона затаила дыхание, ожидая, чей шаг нарушит вековой нейтралитет.

Я сделала шаг вплотную к чугунным прутьям, вглядываясь в темный проем за калиткой.

Влажный воздух пах старым известняком, прелой листвой и сыростью крепостного рва. Наташа негромко включила фонарик на телефоне, прикрыв пальцами диод, чтобы дать лишь узкий, тусклый луч света на серую свинцовую пломбу в нише.

Луч скользнул по неровному металлу.

— Погоди... — Наташа прищурилась, подавшись вперед. — Аня, посмотри на правый край заглушки.

Я всмотрелась в темный шов между свинцом и камнем.

Пломба не была монолитной трехсотлетней отливкой. По всему ее контуру шла тонкая, едва заметная бороздка от старого зубила. Свинец вскрывали — аккуратно, методично, подрезая металл по периметру, а затем загнали обратно в гнездо и загладили край, чтобы снаружи ниша казалась нетронутой.

Срез был темным, окисленным временем, но факт оставался очевидным: заглушку уже снимали задолго до нас.

— Ее открывали, — тихо, на одном выдохе произнесла я.

— И сделали это не вчера, — прошептала Наташа, выключая свет. Узкий луч погас, и переулок снова погрузился в плотный осенний полумрак. — Кто-то уже добрался до тайника до того, как Люциан отдал тебе книгу, а Габриэль принес чертежи.

Внезапный порыв ветра с реки Мозель прошелестел в кронах старых каштанов за стеной. В тишине улицы От-Буржуа эхом отдался далекий бой колоколов базилики Сен-Эвр, отсчитавший девять вечера.

Если пломбу вскрыли в прошлом, то что именно осталось за этой стеной? Подлинное свидетельство Маргариты, чья-то ловушка или пустая каменная полость, вокруг которой две бессмертные силы ведут свою партию?

— Уходим, — Наташа решительно взяла меня под локоть, уводя от калитки обратно к освещенной Grande Rue. — Здесь нам больше делать нечего. Если тайник уже вскрывали, нам нужно понять, кто имел доступ к монастырской стене после 1699 года.

Я опустила руку в карман, сжав холодный ключ с гравировкой Via Vacua Limes. Металл больше не казался абсолютным ответом — он превратился в еще один неразрешенный вопрос.

Мы вернулись в квартиру, когда уличный гул Нанси окончательно стих.

Наташа скинула куртку, подошла к столу и включила настольную лампу. Я достала телефон и приблизила макроснимок, который успела сделать у чугунной калитки на улице От-Буржуа перед самым уходом: узкий шов между известняковым блоком бастиона и свинцовой пломбой.

— Смотри на характер среза, — Наташа подвинула экран к себе и достала из сумки ювелирную лупу с подсветкой, которую прихватила из мастерской. — Если бы этот свинец поддевали кованым зубилом в XVII или XVIII веке, край был бы рваным, с грубыми сколами камня. А здесь...

Она прищурилась, вглядываясь в увеличенную сетку пикселей: — Бороздка идеально ровная. Толщина пропила — меньше миллиметра. Это след современного дискового гравера или тонкого победитового лезвия. И патина на срезе свежая — окисление не трехсотлетнее. Эту пломбу аккуратно снимали и ставили обратно совсем недавно. В пределах последних нескольких лет.

В комнате повисла тяжелая, гулкая тишина.

Страх изменил свой характер. Это больше не было противостоянием с призраками прошлого из 1698 года. Кто-то из плоти и крови — исследователь, реставратор из городской службы сохранения наследия или архивист — уже добрался до этой полости в стене современным инструментом.

— Но если тайник уже вскрывали недавно... — Наташа медленно подняла голову, глядя на меня широко раскрытыми глазами. — Значит, и Люциан, и Габриэль не могли об этом не знать. Они оба контролируют этот город веками. Люциан дружит с владельцем часовой мастерской в доме Маргариты, Габриэль наизусть знает карты укреплений.

Я опустила руку на стол и накрыла ладонью тяжелый кованый ключ с гравировкой «Non serviam. Non timebo» и скрытыми насечками V. V. L.

В голове щелкнуло. Пазл, который мы так старательно собирали последние сутки, внезапно вывернулся наизнанку, открыв совершенно иную перспективу.

— Наташ... — тихо, почти шепотом произнесла я, чувствуя, как по спине медленно сползает холод.

— Что?

— А что, если мы всё это время неправильно понимали назначение ключа?

Наташа замерла: — В смысле?

— Мы думали, что это ключ от наружной двери или от ниши в стене, — я взяла темный металл двумя пальцами и подняла на уровень глаз. — Но свинцовую заглушку срезали снаружи обычным инструментом. Никакой замок в камне ее не держал. А ключ Маргарита спрятала в своем подвале на улице Сен-Мишель за час до ареста.

Я посмотрела на подругу с пугающей, трезвой уверенностью: — Этот ключ нужен не для того, чтобы войти в тайник. Он открывает то, что лежит внутри. Шкатулку, свинцовый футляр или ларец, который тот, кто срезал пломбу, либо не смог открыть без этого кода, либо оставил на месте, ожидая, пока появится тот, кто принесет ключ.

Наташа отложила лупу и с шумом откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Её цепкий, внимательный взгляд переместился с макроснимка свинцовой пломбы на меня.

— Так, аналитику по реставраторам и металлу мы пока поставим на паузу, — безапелляционно заявила она. — У меня в голове сейчас складывается совсем другой пазл. И он куда более очевидный.

— В каком смысле? — я подняла на неё глаза от блокнота.

— В прямом, Аня, — Наташа подалась вперёд, оперевшись локтями о стол, и заговорила тем самым тоном, которым обычно выводила людей на чистую воду. — Посмотри на ситуацию со стороны. Два двухметровых породистых мужика с внешностью античных статуй и манерами дипломатов кружат вокруг тебя сутки напролёт. Один привозит горячий бульон под дождём, бережно укутывает плечи и смотрит так, будто ты — единственное хрупкое сокровище во всём этом городе. Второй караулит у ворот, поправляет шарф с таким видом, словно имеет на тебя исключительное право, и будоражит нервы до мурашек.

Она выразительно приподняла бровь: — Они могут сколько угодно рассказывать тебе про Свет, Тьму, древние законы и нейтралитет. Но со стороны всё это выглядит гораздо проще. Они оба к тебе тянутся. И оба прекрасно знают о существовании друг друга.

В груди предательски потеплело, но я попыталась выставить привычную защиту: — Наташ, перестань. У них обоих есть свой интерес. Они манипулируют и проверяют мою выдержку...

— Да брось ты эти оправдания! — перебила она с живой, лукавой усмешкой. — Какие бы цели они ни преследовали, химия между вами звенит так, что воздух на кухне можно ножом резать. Ты сама-то как себя чувствуешь, когда Габриэль берёт тебя за руку или когда Люциан дышит тебе прямо в губы у крепостной стены?

Я замолчала, глядя на пар от остывающего чая.

В памяти мгновенно вспыхнул этот невыносимый контраст.

Успокаивающее, исцеляющее тепло широкой ладони Габриэля, от которого хотелось закрыть глаза, выдохнуть и позволить ему забрать весь контроль, укрыв меня от любых тревог.

И тяжёлый, тёмный, гипнотический взгляд Люциана, вызывающий в крови опасный, бунтующий азарт и заставляющий сердце колотиться где-то в горле.

Они оба заполняли собой всё пространство, не оставляя воздуха. И самое пугающее — к обоим меня тянуло с непреодолимой, разрывающей силой.

В тишине кухни раздался мягкий сигнал — одновременно на телефон упало два уведомления.

Мы с Наташей синхронно опустили глаза на экран.

Первое сообщение — от Габриэля:

«На улице снова сыро, Анна. Завтра утром я заеду за вами, чтобы отвезти в клинику на контрольный осмотр — вам нужно убедиться, что швы заживают правильно. Никаких споров и тяжёлых разговоров. Только ваша безопасность».

Второе сообщение, пришедшее секундой позже, — от Люциана:

«Хватит прятаться за запертыми дверями, Анна. Завтра в восемь вечера жду вас на террасе у парка Пепиньер. Без Габриэля и без старых бумаг. Посмотрим, хватит ли вам смелости признать то, о чём вы промолчали у ворот Крафф».

Наташа тихо присвистнула, переводя взгляд с одного текста на другой, и победно посмотрела на меня: — Ну что? Партия переходит в открытую дуэль. И теперь тебе придётся отвечать не только на загадки прошлого, но и на то, что происходит между вами прямо сейчас.

Глава 5

Утро началось без будильника — сквозь тонкие шторы спальни пробивался мягкий рассеянный свет. Ночной дождь отступил, оставив Нанси умытым, пахнущим мокрым асфальтом и прелой листвой.

Я надела удобное кашемировое платье глубокого винного оттенка — мягкое, свободное в талии, чтобы не тревожить заживающие после лапароскопии проколы, но красиво подчеркивающее плечи и ключицы. Собрала волосы в небрежный узел, тронула губы каплей ягодного бальзама.

Ровно в десять во дворе мягко зашуршали шины.

Когда я спустилась на крыльцо, Габриэль уже ждал у машины. На нем было безупречно скроенное пальто цвета темного графита и тонкий шерстяной джемпер оттенка топленого молока. Увидев меня, он не просто вежливо улыбнулся — его открытое, благородное лицо озарилось той самой теплой, искренней радостью, от которой внутри вопреки всей осторожности сладко екнуло.

Он сделал два широких шага навстречу, сокращая расстояние, и бережно взял меня за кончики пальцев. Его ладонь была сухой, большой и удивительно горячей.

— Доброе утро, Анна, — произнес он своим низким, бархатистым голосом, не спеша отпускать мою руку. Его кристально-голубые глаза задержались на моем лице, скользнули по открытой шее и снова вернулись к глазам. — Вам невероятно идет этот цвет. Вы сегодня выглядите... спокойной и очень красивой.

— Доброе утро, Габриэль, — я позволила себе легкую улыбку, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не знала, что вы готовы тратить утро на роль моего личного шофера.

— Я с радостью возьму на себя любую роль, которая позволит вам не тревожиться по пустякам, — ответил он с мягкой, обезоруживающей интонацией.

Он открыл передо мной пассажирскую дверь внедорожника, одной рукой придерживая дверцу, а второй бережно поддерживая меня за талию, помогая сесть на высокое кожаное кресло. Прикосновение его сильных пальцев сквозь тонкий кашемир обожгло кожу ровной волной тепла, и тупая утренняя тянущая боль внизу живота мгновенно отступила, словно растаяв.

В салоне пахло тонким цитрусовым парфюмом, дорогой кожей и свежей лавандой. На центральной консоли стоял высокий термостаканчик из хорошей кофейни.

Габриэль сел за руль, снял пальто, оставшись в светлом джемпере, подчеркивающем разворот его мощных плеч, и аккуратно подал стаканчик мне: — Травяной сбор с мелиссой и горным вереском. Без сахара, как вы любите, и правильной температуры.

Я взяла стаканчик, согревая ладони. Внимание к таким мелочам подкупало куда сильнее любых громких слов.

— Вы пугающе внимательны, Габриэль, — заметила я, глядя, как он плавно выруливает со двора в сторону предместья Сент-Макс. — Мужчины редко запоминают такие детали после нескольких дней знакомства.

— Мужчины просто редко встречают женщин, ради которых хочется помнить каждый жест, — спокойно и абсолютно естественно отозвался он, на секунду бросив на меня открытый, лучистый взгляд.

В этих словах не было дешевой лести. Он говорил так, словно констатировал простой факт. И от этой уверенной, спокойной мужской подачи внутри всё натягивалось тонкой струной.

Клиника в Сент-Макс располагалась в тихом зеленом особняке, скрытом за вековыми платанами.

Габриэль не оставил меня ни на секунду: он сам уладил все формальности у стойки регистрации с той врожденной аристократической галантностью, перед которой распахиваются любые двери, и лично проводил меня до дверей кабинета.

— Я буду ждать прямо здесь, — тихо сказал он, осторожно поправив выбившуюся из моего узла прядь волос у виска. Его пальцы на секунду коснулись моей щеки — бережно, почти невесомо, заставив дыхание сбиться. — Не торопитесь.

Осмотр прошел отлично: хирург внимательно проверил УЗИ, обновил повязки на проколах и подтвердил, что ткани заживают великолепно.

Когда я вышла в залитый солнцем холл, Габриэль поднялся с дивана мгновенно, словно всё это время не сводил глаз с двери.

— Ну что? — в его взгляде читалась неподдельная, живая тревога.

— Всё заживает быстрее, чем ожидали врачи, — ответила я.

Он облегченно выдохнул, и на его лице расплылась такая широкая, искренняя улыбка, будто гора свалилась с плеч. Габриэль импульсивно шагнул ко мне и обнял за плечи — бережно, не сдавливая, но притянув к своей широкой груди так, что я уткнулась лицом в мягкую шерсть его джемпера.

От него веяло морозным воздухом, чистым белым кедром и абсолютным, безмятежным покоем. Его руки сомкнулись на моей спине с такой надежной силой, что на несколько секунд я просто закрыла глаза, позволив себе раствориться в этом чувстве защищенности. Хотелось забыть о холодных стенах Порт-де-ла-Крафф, о старинных рукописях и о вечном выборе.

Он отстранился не сразу. Его ладони плавно скользнули по моим плечам к локтям, он заглянул мне прямо в глаза: — Это прекрасная новость, Анна. Поедем, я отвезу вас пообедать. Никаких сквозняков — здесь рядом есть тихое место на набережной.

Мы выехали к каналу Марна-Рейн. Небольшой уютный ресторанчик с панорамными окнами на гладь воды был почти пуст.

Габриэль выбрал уединенный столик в нише, помог мне снять пальто, сам отодвинул кресло и заказал для меня нежнейшее суфле из птицы и запеченные овощи.

Когда официант отошел, я оперлась подбородком на сложенные ладони и посмотрела на него в упор. Настало время проверить эту безупречную стену заботы.

— Габриэль, — начала я мягко, но прямо. — Вы потрясающе ухаживаете. Вы предугадываете каждый шаг, защищаете от сквозняков, берете на себя все заботы. Но скажите честно... вы делаете это, потому что видите во мне женщину, которая вам действительно небезразлична, или потому что пытаетесь уберечь очередной «сосуд» от ошибки Маргариты?

Вопрос повис между нами в тишине зала.

Габриэль не отвел взгляда. Он медленно положил свои ладони на стол, пальцами едва не касаясь моих. В его голубых глазах не появилось привычной сдержанности — напротив, в них проступило что-то глубокое, уязвимое и щемяще-человеческое.

— Маргарита была триста лет назад, Анна, — негромко произнес он, и в его голосе впервые зазвучала неприкрытая, вибрирующая чувственность. — Она сделала свой выбор и осталась в прошлом. А перед собой я вижу вас.

Он подался чуть вперед, сокращая разделявшие нас полметра: — Я вижу женщину, которая перенесла тяжелейшую операцию, осталась один на один с неизвестностью, но вместо того, чтобы сломаться или просить о снисхождении, сидит напротив меня и смотрит с королевским достоинством. Вы держите удар. Вы красивы той редкой, глубокой красотой, которая не меркнет от усталости. И если я хочу защитить вас... то в первую очередь потому, что сама мысль о том, что вам может быть больно, для меня невыносима.

Его пальцы мягко накрыли мою ладонь. Горячее тепло разлилось по венам густой, сладкой волной.

В его взгляде читалась не догма и не высший закон. Это было зрелое, искреннее мужское влечение, помноженное на бесконечную нежность. И в эту минуту удерживать оборону становилось всё труднее.

Я не отняла руку.

Впервые за все эти выматывающие дни я позволила себе не выстраивать глухую защиту, не сжимать челюсти и не искать скрытый подвох в каждом вздохе. Его ладонь была надежной, горячей и живой. Я медленно перевернула свою кисть и мягко, едва слышно выдохнув, сжала его длинные пальцы в ответ.

По телу пробежала ровная, умиротворяющая волна. За панорамным окном неторопливо текла серая вода канала Марна-Рейн, в зале тихо играла музыка, а в глазах Габриэля на мгновение вспыхнула такая неприкрытая, обезоруживающая нежность, что дыхание перехватило.

— Спасибо, Габриэль, — негромко произнесла я, глядя ему прямо в глаза. В моем голосе не было привычной колкости — только искреннее женское тепло. — Мне действительно давно не говорили таких слов. И ещё дольше никто не окружал меня такой заботой. Мне... приятно это чувствовать. Правда.

Габриэль чуть заметно улыбнулся, его большой палец бережно погладил тыльную сторону моей ладони, задерживаясь на тонком запястье:

— Вы заслуживаете гораздо большего, Анна.

Я выдержала его взгляд, но затем, не разрывая зрительного контакта, мягко и плавно высвободила свою руку, положив ее обратно на край стола.

Дистанция вернулась — не как стена отчуждения, а как четко очерченная граница.

— Но если вы действительно видите во мне не просто сосуд или фигуру на чужой доске... — мой голос стал чуть строже, возвращаясь к кристальной ясности. — Помните: забота не должна превращаться в золотую клетку. Я не смогу доверять мужчине, который пытается спасти меня от моих собственных решений. И уж тем более тому, кто выдает правду дозированными порциями, решая за меня, к чему я готова, а к чему нет.

Габриэль медленно откинулся на спинку кресла. Его пальцы остались лежать на темном дереве стола, сохраняя тепло моего прикосновения. В его взгляде проступило глубокое, зрелое уважение, в котором физическое влечение переплеталось с признанием чужой силы.

— Вы ставите жесткие условия, Анна, — произнес он с едва уловимой полуулыбкой.

— Единственные, при которых я остаюсь собой, — спокойно ответила я, беря прибор, когда официант поставил перед нами горячие блюда.

Обед прошел в удивительно легкой, почти домашней атмосфере: мы говорили о старых кварталах Нанси, о музыке, о том, как город меняется с наступлением осени. Габриэль больше не давил и не читал нотаций — он ухаживал ненавязчиво, ловил каждое мое движение и смотрел так, как смотрят мужчины, готовые терпеливо ждать.

Около трех часов дня он привез меня обратно к дому, проводил до самых дверей подъезда, бережно поцеловал пальцы на прощание и уехал, оставив после себя шлейф теплого покоя.

Но на часах уже было четыре.

У меня оставалось ровно четыре часа до восьми вечера. До террасы у парка Пепиньер.

До встречи с Люцианом, который не обещал покоя, не приносил целебных сборов и готовился сорвать все оставшиеся иллюзии.

Едва за Габриэлем закрылась дверь, я поднялась наверх, сбросила пальто и набрала Наташу.

Трубку она сняла на втором гудке: — Ну? Я вся на иголках! Что сказал хирург? И главное — как прошел твой утренний заезд с прекрасным принцем?

— По УЗИ всё идеально, швы заживают быстрее нормы, — я налила стакан воды, чувствуя, как внутри всё ещё держится приятное эхо утреннего тепла. — А насчет Габриэля... Наташ, он не играл в ментора. Он ухаживал. Сам заполнил все бумаги, держал за руку, привез в тихий ресторан на набережной. И в лоб сказал, что видит во мне женщину, а не просто фигуру в чужой игре.

Наташа на том конце протяжно и многозначительно присвистнула: — Ого. Тяжелая артиллерия пошла в ход. А ты что?

— Ответила на его жест, сжала руку, поблагодарила... но сразу обозначила границу: забота не должна превращаться в золотую клетку.

— Идеально, — одобрила Наташа со своим фирменным деловым азартом. — Держать баланс и не давать надеть на себя поводок из белого шелка. А теперь главное: на часах почти пять. До твоего свидания с Люцианом в парке Пепиньер ровно три часа. Ты понимаешь, что он сделает всё, чтобы выбить из тебя это утреннее благодушие?

— Понимаю. Люциан не станет приносить ромашковый чай.

— Вот именно! С ним тебе понадобится совсем другое оружие. Надень что-нибудь эффектное, но строгое. Никакой обороны — иди с открытым забралом. И помни: если Габриэль завоевывает нежностью, то этот черт будет брать тебя штурмом и провокацией. Не тушуйся, когда он начнет сокращать дистанцию.