Я НЕ ВАША

Люциан выслушал меня молча, не перебивая и не пытаясь отвести взгляд. В его глазах не дрогнул ни один мускул.

Он медленно поставил чашку на стол, откинулся на спинку плетеного кресла и тихо, с искренним удовольствием усмехнулся:

— А вы куда опаснее, чем пытаетесь казаться, Анна.

Он замолчал, глядя на меня в упор. Прямого ответа так и не последовало. Вместо оправданий или дежурных объяснений в воздухе повисла плотная, наэлектризованная тишина.

— Вам нужны гарантии, — наконец заговорил он с легкой, манящей хрипотцой. — Вы хотите, чтобы вам четко очертили границы, назвали цели и расписали правила игры. Но мир устроен иначе. Ни я, ни Габриэль не собираемся вешать вам на уши дешевые сказки. Вы сами всё поймете. Вопрос лишь в том, хватит ли у вас духу принять то, что вы увидите, когда спадут все иллюзии.

Он не угрожал. В его тоне звучала странная, непоколебимая уверенность хищника, который точно знает, что загнанная в тупик мысль сама приведет к нужному выходу.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри нарастает холодное упрямство. Этот мужчина играл в открытую, не давая ни единой зацепки, и при этом откровенно бросал мне вызов.

Я аккуратно положила купюру за свой чай на край стола, взяла сумочку и посмотрела на него предельно жестким, трезвым взглядом.

— Хватит, Люциан.

В моем голосе не осталось ни капли светской вежливости — только глухое, холодное раздражение.

— Я не собираюсь тратить время на разгадывание ваших ребусов и метафор. Если вы с Габриэлем решили устроить здесь психологический квест или проверить мою выдержку — вы ошиблись адресом. У меня нет ни малейшего желания играть по вашим невнятным правилам.

Я встала из-за стола, застегивая пальто, и смерила его взглядом сверху вниз:

— Передайте вашему «дипломату», что экскурсии и тайные знаки окончены. Оставьте меня в покое со всеми своими загадками. Обоих это касается.

Люциан не попытался меня остановить. Он лишь медленно откинулся на спинку кресла, крутя в длинных пальцах чашку с черным кофе, и смотрел на меня снизу вверх. В его черных глазах не было злости — только странная, внимательная глубина и тень нечитаемой, ленивой усмешки.

— Как скажете, Анна, — негромко произнес он вслед. — До следующего перекрестка.

Я резко развернулась и пошла прочь с террасы, не оглядываясь.

Каблуки сухо стучали по камням площади Станисласа. Осенний ветер бросил в лицо горсть холодных брызг от фонтана, но внутри всё кипело от злости и странной, необъяснимой пустоты.

Я вернулась в квартиру злая, взвинченная и с твёрдым намерением вычеркнуть обоих из своей жизни.

Телефон был переведён в беззвучный режим и демонстративно брошен на тумбочку в прихожей. Я сняла пальто, заварила самый обычный чёрный чай — без всяких травяных сборов и подтекстов — и заставила себя погрузиться в рутину. Перемыла посуду, разобрала скопившуюся почту, открыла рабочий ноутбук и ответила на десяток висящих писем.

К вечеру город за окном окончательно утонул в дожде. Наташа осталась у себя, прислав сообщение, что валится с ног от отчётов, и эта обычная, пресная тишина квартиры наконец принесла долгожданное облегчение. Я сама себе доказала: всё это было наваждением. Двое скучающих мужчин решили поиграть в загадочность, а я, ослабленная наркозом и больницей, зачем-то повелась на дешёвые спецэффекты. Точка. Всё кончено.

Около восьми вечера в дверь раздался негромкий, деликатный стук. Не звонок, от которого вздрагиваешь, а мягкое, почти несмелое постукивание.

Я напряглась, подошла к двери и посмотрела в глазок.

На лестничной площадке стоял Габриэль.

Никакого пафоса. На нём было простое тёмное полупальто с влажными от дождя плечами, а в руках он держал обычный бумажный пакет из ближайшей пекарни и аккуратный термос.

Я приоткрыла дверь, оставив её на цепочке, и холодно спросила: — Габриэль? Я же, кажется, ясно передала через вашего друга: оставьте меня в покое.

Он не пытался толкнуть дверь, не сделал шага вперёд. Напротив — чуть отступил назад, чтобы не нарушать мои границы, и посмотрел на меня с искренней, виноватой мягкостью в чистых голубых глазах, от которой заготовленные колючие фразы застряли у меня в горле.

— Простите меня, Анна, — его голос звучал тихо и удивительно тепло. — Я знаю, что Люциан сегодня перегнул палку. У него... сложный характер, и он совершенно не умеет вовремя останавливаться. Я здесь не для того, чтобы спорить или навязываться.

Он опустил взгляд на пакет в своих руках: — На улице промозгло, а вам категорически нельзя мёрзнуть и нервничать после операции. Я просто принёс свежий бульон из ресторанной кухни и немного тёплой выпечки без сахара. Я просто оставлю это вам и сразу уйду. Обещаю.

И именно в этот момент внутри у меня что-то предательски дрогнуло.

С Люцианом мне всё казалось понятным: манипулятор, провокатор, хищник. Но Габриэль... Глядя на его открытое, светлое лицо, в голову невольно закралась предательская, опасная мысль:

«А вдруг Люциан — это просто Люциан? А Габриэлю я действительно могу доверять?..»

Я посмотрела на его влажные от дождя плечи, на термос в больших руках, потом снова в его ясные, спокойные глаза. Держать человека на пороге под сквозняком после того, как он привез горячую еду, показалось мне глупым и мелочным упрямством.

Пальцы сами потянулись к замку. Металлическая цепочка тихо звякнула.

— Заходите, Габриэль, — негромко сказала я, распахивая дверь шире. — Не стойте в мокром пальто на площадке.

Он на секунду замер, словно не ожидая, что я соглашусь, и его лицо озарила мягкая, искренняя улыбка: — Спасибо, Анна. Я буквально на пару минут, только оставлю еду.

Габриэль аккуратно перешагнул порог, разулся у входа и снял полупальто, аккуратно повесив его на крючок в прихожей. В просторном шерстяном свитере песочного цвета он казался ещё крупнее, заполняя собой коридор, но при этом двигался на удивление бесшумно и деликатно, стараясь не задевать углы.

Мы прошли на кухню. Там всё ещё витал аромат черного чая, а на столе стоял закрытый ноутбук.

Габриэль поставил бумажный пакет и открутил крышку термоса. По кухне мгновенно поплыл густой, аппетитный аромат прозрачного бульона с травами.

— Вот, — он налил порцию в глубокую пиалу, которую я достала из шкафа, и подвинул ко мне ложку. — Попробуйте. Вам нужно поесть горячего, после стресса организм тратит слишком много ресурса на обогрев.

Я села за стол и сделала ложку. Бульон оказался идеальным — насыщенным, мягким, обжигающе-тёплым. С первой же ложкой напряжение, которое я копила с самого обеда на площади Станисласа, начало медленно отпускать. Тело словно обмякло, плечи опустились.

Габриэль не стал садиться без приглашения — он стоял у кухонного подоконника, прислонившись спиной к раме и спрятав руки в карманы брюк, наблюдая за мной с тихим, добрым участием.

— Люциан наговорил лишнего, да? — мягко спросил он, нарушая тишину.

— Люциан пытался играть в пророка, — я отложила ложку и посмотрела на него. — Загадки, недоговорённости, какие-то проверки... Я не понимаю, зачем вы оба это делаете.

Габриэль вздохнул — тяжело, с лёгкой тенью усталости на красивом открытом лице.

— У Люциана есть одна дурная черта: он считает, что человека нужно обязательно встряхнуть, бросить в воду, чтобы тот научился плавать. Он не верит в покой, Анна. Ему кажется, что покой — это слабость. Но мир держится не на потрясениях. Мир держится на заботе, правилах и способности вовремя протянуть руку.

Он подошёл к столу чуть ближе, оперся одной ладонью о край столешницы и посмотрел на меня сверху вниз. От него исходило такое ровное, целительное тепло, что в голове на мгновение стало кристально пусто.

— Я не прошу вас верить на слово или разгадывать тайны, — негромко, проникновенно произнёс Габриэль. — Я просто хочу, чтобы вы знали: если вам будет трудно, страшно или одиноко — вам есть на кого опереться. Без всяких условий и скрытых цен.

Слово «цен» отозвалось в памяти тихим эхом из того самого архива, но прозвучало так просто и естественно, что тревога даже не успела зацепиться за него.

Я сделала ещё несколько глотков горячего бульона, чувствуя, как внутри разливается приятная сытость. В присутствии Габриэля было странное свойство: время словно замедлило свой бег, а острые углы мыслей сглаживались.

— Вы удивительно терпеливы, Габриэль, — негромко произнесла я, поднимая на него глаза. — В наше время мужчины редко тратят столько сил на то, чтобы просто привезти ужин и выслушать чужие претензии. Откуда это в вас? Чем вы жили до того, как приехали сюда, в Нанси?

Габриэль чуть заметно улыбнулся — спокойно, с едва уловимой ноткой светлой грусти в уголках губ.

— Терпение — это всего лишь привычка помнить, что ничто не происходит раньше положенного срока, — отозвался он ровным голосом. — А прошлое... Моя жизнь всегда была связана со служением и порядком. Я много путешествовал, жил там, где людям требовалась стабильность и защита от их собственных разрушительных порывов. Разбирал чужие конфликты, мирил тех, кто сжигал за собой мосты. Это учит не раздражаться по пустякам.

Он опустил взгляд на край кухонного стола, где рядом с пиалой стоял мой ноутбук. Экран был приоткрыт, и в полутьме кухни тускло светилась вкладка архива с оцифрованным старинным манускриптом и заглавием «De Nominibus et Umbris».

Габриэль на секунду замер. Его брови едва заметно дрогнули, но лицо осталось абсолютно спокойным.

Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся угла металлического корпуса ноутбука, скользнув взглядом по латинским строкам о сущностях и знаках.

— Старая богословская школа Лотарингии, — тихо, почти нараспев произнёс он, глядя на экран. — Занятное чтение для периода реабилитации, Анна.

Я внутренне подобралась, ожидая, что он начнёт расспрашивать или, подобно Люциану, бросит очередную двусмысленную фразу. Но реакция Габриэля оказалась совершенно иной.

Он поднял на меня свой ясный, кристально-голубой взгляд, в котором читалось только мягкое сочувствие:

— Эти древние авторы были слишком одержимы страхом и подозрениями. В те века люди во всём искали угрозу, подвох и скрытую расплату, забывая о самом простом: милосердие не требует договоров. Когда вам протягивают руку, чтобы уберечь от падения, не нужно искать скрытый яд в чаше. Иногда свет — это просто свет, Анна.

Он убрал руку от ноутбука, словно закрывая тему, и посмотрел на меня с такой тёплой, надежной заботой, что в груди на миг перехватило дыхание.

— Бульон вам понравился? — переменил он тему с лёгкой полуулыбкой, возвращая разговор в уютное, земное русло.

— Бульон превосходный, спасибо, — тихо ответила я, глядя в пустую пиалу. — Правда. Мне стало намного легче.

— Вот и славно, — Габриэль тепло улыбнулся.

Он аккуратно закрутил крышку опустевшего термоса, оставив его на столе, и посмотрел на настенные часы.

Пока он двигался по кухне, в голове крутилась его фраза: «Иногда свет — это просто свет». Сказано было мягко, участливо, почти по-отечески. Но внутри кольнуло: как изящно и легко он обесценил слова из манускрипта, превратив древнее предостережение в обычные средневековые суеверия.

Люциан провоцировал и бросал вызов, заставляя сомневаться во всём. Габриэль действовал тоньше — он просто убаюкивал бдительность, убеждая, что сомневаться вовсе не нужно.

Габриэль направился к выходу, и я пошла проводить его в прихожую.

Он снял с вешалки полупальто, надел его и повернулся ко мне. В тусклом свете коридора его фигура казалась еще монументальнее, но от него по-прежнему исходило то самое обволакивающее ощущение безопасности.

— Выпейте на ночь лекарства, Анна, — мягко, с легкой улыбкой напомнил он, застегивая пуговицы. — И постарайтесь закрыть ноутбук. Все ответы приходят тогда, когда тело и мысли находятся в покое.

Он сделал шаг к двери, взялся за ручку, а затем на секунду задержался. Развернулся, протянул руку и на мгновение бережно накрыл мою ладонь своей теплой, сильной рукой:

— Если ночью вам станет хуже или просто понадобится помощь — звоните мне в любое время. Не стесняйтесь. Доброй ночи.

Дверь за Габриэлем закрылась, но воздух в прихожей ещё долго хранил еле уловимое тепло и аромат пряного бульона.

Я вернулась на кухню. На столе стоял пустой термос с закрученной крышкой, а рядом тускло мерцал экран ноутбука, всё ещё открытый на латинском манускрипте «De Nominibus et Umbris». Сонливость, которую так старательно пытался внушить мне Габриэль своими мягкими речами о покое, как рукой сняло.

Я подошла к книжной полке, куда убрала подарок перед дневным выходом на площадь, и сняла тяжёлый том.

Книга конца XIX века в тёмно-зелёном коленкоровом переплёте с золотым тиснением: «Monuments et chroniques secrètes de Nancy» («Памятники и тайные хроники Нанси», 1894 г.). Бумага была плотной, шероховатой, пахнущей сухим архивным воском и старой типографской краской.

Я села за кухонный стол, пододвинула ближе настольную лампу и начала медленно, страница за страницей, просматривать оглавление.

Первые главы были посвящены стандартной городской истории: возведению укреплений Старого города, строительству площади Сен-Эвр, чертежам дворца герцогов. Но ближе к середине, в разделе о закрытых фондах библиотеки картезианского монастыря Боскевиль, структура текста изменилась.

Автор монографии, историк-медиевист Эдуард Морель, приводил фрагменты частного расследования городского магистрата 1698 года.

Мой взгляд зацепился за выписку из судебного допроса женщины, жившей на улице Сен-Мишель:

«...Будучи на грани жизни и тления от лихорадки, оная девица узрела предел мира, но отказала в послушании как святой церкви, так и ночному искусителю. По возвращении разума в тело свидетельствовала о двух фигурах, сопровождавших её по улицам без шума и тени...

...Сии сущности не имели права преломить её волю силою, докуда она держала границу ума в мертвом молчании. Они искали лишь согласия: один — через мольбу о защите, второй — через дерзость познания...»

Сердце глухо ударило в ребра.

Это не было совпадением. Слишком точные маркеры: болезнь на грани смерти, отказ обеим сторонам, материальное присутствие двух фигур, неспособность взять душу без добровольного «да».

Пальцы перевернули пожелтевшую страницу.

«...Установив зеркальный рубеж из четырёх начал, она удерживала их вне своего порога шесть дней. На седьмую же ночь, когда они явились в человеческом обличье на перекрестке, она спросила их о том, чего они боятся более всего...»

Я затаила дыхание и перелистнула страницу.

Следующего листа не было.

Вместо плотной страницы в переплёте торчал лишь аккуратно срезанный, потемневший от времени корешок. Текст на соседнем развороте начинался совершенно с другой темы — с описи налоговых сборов за 1702 год.

Страницу вырезали намеренно. Очень давно — судя по выцветшему срезу, ещё до того, как книга попала в частный переплёт.

— Чего они боятся... — тихо, вслух прошептала я в пустую темноту кухни.

В эту секунду телефон на столе, всё ещё лежавший в беззвучном режиме, коротко мигнул экраном.

Входящее сообщение. Номер Люциана.

«Вы нашли только половину истории, Анна».

Пальцы сами метнулись к клавиатуре телефона, отбивая резкий ответ:

«А вторую половину знаешь ты?»

Ответ пришёл через три секунды, словно он стоял под окнами и наблюдал за движением моих рук:

«Знаю. Но вы пока не готовы её прочитать. Ложитесь спать, Анна. Завтра вам понадобится ясная голова».

Внутри вскипела ярость. Опять это снисходительное превосходство. Опять маска кукловода, который дозирует информацию, как конфеты капризному ребёнку.

Я отбросила телефон на диван, сжала виски ладонями и заставила себя глубоко вздохнуть.

Я уже знала: злость — одна из тех эмоций, которых они от меня ждали.

Я закрыла книгу, положила её на середину стола, рядом с остывшим термосом Габриэля, достала чистый бумажный блокнот и шариковую ручку.

Разделила страницу на четыре колонки:

Событие / Действие

Моя внутренняя реакция

Ответная реакция (Габриэль)

Ответная реакция (Люциан)

Нужно было зафиксировать всё до мельчайших деталей, пока память была острой. Завтра проснётся Наташа, и мы разложим эту партию на молекулы.

Спала я урывками, но наутро в голове стояла холодная, кристальная ясность.

Около девяти утра в прихожей раздался бодрый щелчок замка — у Наташи были запасные ключи. Она вошла, шурша свежим пакетом с круассанами из пекарни, с раскрасневшимися от осеннего ветра щеками и деловым настроем.

— Так, подъём, сова! — Наташа скинула ботильоны, повесила пальто и прошла на кухню. — Я разделалась с утренними звонками, купила нам завтрак и готова трезво препарировать вчерашний день.

Она замерла у стола, заметив разложенные перед моим местом вещи: зелёный фолиант XIX века, пустой термос и мой блокнот, исписанный мелким почерком в четыре колонки.

— Ого. Ты времени зря не теряла, — Наташа поставила пакет на столешницу, включила кофемашину и села напротив, придвинув к себе мои записи.

Я молча пододвинула к ней книгу, открыв её на месте со срезанным листом.

— Смотри сюда, — я указала пальцем на текст Эдуарда Мореля 1698 года. — Девица на грани смерти после лихорадки. Отказ обеим сторонам. Две фигуры в городе. Невозможность взять силой, пока она держит границу. Семь дней осады. А на седьмую ночь она спросила их, чего они боятся больше всего. И дальше страницу выдрали под корень.

Наташа нахмурилась. Её живой, цепкий взгляд скользнул по пожелтевшим строчкам, затем по срезу в переплёте. Она провела пальцем по остатку корешка.

— Бумага старая, срез тёмный... вырвали действительно давно, — медленно протянула она, и в её голосе впервые за всё время прорезался неподдельный аналитический азарт. — Ладно. Допустим, параллели очевидные. Но ты уверена, что это про тебя, а не просто исторический курьёз, который Люциан тебе подсунул, чтобы поиздеваться?

— А для этого давай смотреть на записи, — я повернула к ней блокнот. — Я выписала всё, что происходило с момента больницы.

Наташа подперла подбородок и углубилась в чтение четырёх колонок:

Действие / Ситуация

Моя внутренняя реакция

Габриэль (предположительно Свет)

Люциан (предположительно Тьма)

Отказ под наркозом

«Не верю ни в Бога, ни в Чёрта»

Ледяная стерильность, призыв к подчинению закону

Озон, угрозы разорвать в астрале

Осада в квартире и солевой щит

Эмоциональный вакуум, закрытие контура

Слепящий белый свет, упрёк в «гордом невежестве»

Запах гари, попытка запугать разрушением тела

Появление во плоти

Растерянность, попытка понять логику

Мягкая опека, тепло, снятие боли, убаюкивание бдительности

Провокация, лесть уму, намёк на «вырывание страниц»

Инцидент с оленем на трассе

Испуг, контроль

Ледяное спокойствие, плавный увод машины без пульса

Прямой ментальный приказ зверю уйти с дороги

Разговор на террасе / Бульон дома

Требование прямых ответов

Забота, еда, фраза «иногда свет — просто свет», попытка закрыть ноутбук

«Ты нашла только половину истории», давление на азарт

Несколько минут на кухне было слышно только, как мерно капает в кружки свежий кофе.

Наташа постукивала ноготком по столу, перечитывая строки. Её брови сходились всё ближе к переносице.

— Смотри, какая вырисовывается гипотеза, — наконец заговорила она, подняв на меня абсолютно серьёзные глаза. — Они не действуют хаотично. Такое чувство, что они зеркалят твои собственные состояния. Когда ты в панике — одна сила давит чувством вины, а вторая пугает физическим распадом. Но как только ты включаешь холодную броню — они меняют тактику на диаметрально противоположную!

— Похоже на то, — тихо отозвалась я. — Мне казалось, что Габриэль играет в идеального спасителя. Не нападает — наоборот, делает всё, чтобы я добровольно расслабилась и перестала контролировать происходящее. А Люциан цепляет за гордыню и упрямство, подкидывая обрывки правды, чтобы я полезла глубже и сделала неверный шаг из азарта.

— Получается, их главное ограничение — твоё прямое согласие, — задумчиво подытожила Наташа. — Они ничего не могут сделать с тобой напрямую. Они могут только подталкивать к выбору. Но вот этот вопрос из книги... «Чего они боятся?» Если та женщина триста лет назад нашла их уязвимость, значит, у них есть системная слабость. И страница исчезла не случайно.

— И Люциан ночью написал, что знает вторую половину, — добавила я.

В этот самый момент мой телефон на краю стола завибрировал. На экране ровно и чётко высветилось имя: Габриэль.

Мы с Наташей переглянулись. Она замерла, сжав пальцы на чашке кофе, и едва заметно кивнула мне: отвечай.

Я глубоко вдохнула, сбросила лишнее напряжение, нажала кнопку и поднесла трубку к уху:

— Да, Габриэль. Доброе утро.

В трубке послышался его ровный, глубокий голос — без привычной бархатной мягкости, удивительно собранный и прямой:

— Доброе утро, Анна. Простите за прямоту, но я звоню не с вопросами о самочувствии.

Он сделал короткую паузу, и в этой тишине отчётливо прозвучали его слова:

— Я знаю, что вы нашли в книге.

В груди на мгновение замерло сердце. Я посмотрела на открытую страницу со срезанным краем и заставила свой голос звучать максимально ровно:

— Что именно, по-вашему, я нашла?

— То, что вам не следовало находить, — спокойно ответил Габриэль. — Люциан совершил ошибку, передав вам этот том. Некоторые двери в прошлом закрывали не для того, чтобы в них снова стучали.

— Вы были в архиве монастыря? — прямо спросила я. — Или лично видели этот процесс в 1698 году?

— Нет, — коротко отозвался он.

— Тогда откуда вы знаете, о чём там речь?

На том конце провода повисла тяжёлая, густая пауза. Казалось, сквозь динамик просачивается тот самый холодный, кристальный воздух.

— Анна, — тихо произнёс Габриэль, и в его голосе прозвучало не предупреждение, а глубокая, почти пугающая серьёзность. — Вы действительно уверены, что хотите получить этот ответ?

— Да, — твёрдо ответила я, не колеблясь ни секунды.

Наступила секундная тишина. Затем Габриэль произнёс:

— Тогда сегодня вечером я расскажу вам, что произошло на седьмую ночь.

Раздались короткие гудки. Он положил трубку.

В семь вечера брассери «Excelsior» гудела от голосов. Золочёный ар-нуво, мягкий свет массивных люстр, звон фарфора и неторопливый гул вечернего Нанси создавали плотный кокон нормальной городской жизни.

Наташа уже сидела в дальнем углу зала за чашкой эспрессо, раскрыв рабочий ежедневник и держа мой столик в поле зрения.

Габриэль пришёл ровно в 19:00.

Никакого намёка на мягкую домашнюю опеку. Строгое тёмно-синее пальто, графитовая рубашка без галстука, безупречно прямая осанка. Его голубые глаза были сосредоточенными и непривычно холодными.

Он сел напротив меня за круглый столик у широкого окна, отказался от меню, заказав только воду без газа, и посмотрел мне прямо в глаза:

— Вы пунктуальны, Анна. И место выбрали... благоразумное.

— Предпочитаю разговаривать там, где слышно шум города, а не потрескивание камина, — ровно ответила я, положив руки на стол. — Вы обещали рассказать, что произошло на седьмую ночь. Почему в книге вырезали этот лист?

Габриэль не стал уходить от темы, не стал улыбаться своей обычной мягкой улыбкой. Он оперся локтями о стол, сплёл пальцы в замок и заговорил — негромко, так, что сквозь шум ресторана его голос звучал пугающе отчетливо:

— Её звали Маргарита. Декабрь 1698 года выдался в Нанси аномально морозным. Земля промерзла настолько, что колокола базилики трескались от звона. Она слегла с горячкой за три недели до Рождества. Когда кризис миновал, границы между мирами в её доме истощились до предела.

Габриэль сделал паузу, и его взгляд замер на витражном стекле.

— Шесть ночей она держала оборону. Чертила круги, жгла полынь, не отвечала на шепот из углов. А на седьмую ночь вышла на перекресток у старых ворот. Мороз стоял такой, что дыхание мгновенно оседало инеем на её грубом шерстяном платке цвета брусники. Она не дрожала от холода. У неё были тёмно-серые глаза — точно такого же оттенка, как у вас сейчас, когда вы пытаетесь скрыть тревогу за упрямством.

В груди у меня неприятно кольнуло.

— Она стояла посреди перекрёстка и держала в левой руке кованый гвоздь, а в правой — горсть соли, — продолжал Габриэль. Его интонации неуловимо изменились. Он больше не пересказывал чужую рукопись. В его голосе зазвучала осязаемая, физическая память. — От неё пахло сухим чабрецом и мокрым снегом под сапогами. Она подняла лицо и спросила: «Чего вы боитесь?»